Diagnosis: Unknown

«Декабрь возвращает тех, кого забрал ноябрь»

Декабрь начинался тихо — будто город сглатывал собственные слёзы и пробовал снова дышать полной грудью. Сеул, ещё пару недель назад утопавший в нескончаемой скорби по погибшим, постепенно поднимался на ноги, расправлял плечи, зажигал огни на улицах. Люди всё ещё говорили шёпотом, всё ещё останавливались возле мемориалов, но уже начали возвращаться к работе, к привычному шуму, к жизни, которая неумолимо двигалась вперёд. Дело официально закрыли. Полиция выпустила отчёт, прокуратура подтвердила все выводы, и город будто выдохнул. Не с облегчением — с усталостью. С глубокой, прожжённой до кости усталостью. Джейк всё ещё лежал в больнице. Он боролся: с последствиями препаратов, с провалами в памяти, с приступами ужаса, которые иногда накатывали так резко, что он хватался за кровать, будто за край реальности. Но он стал спать лучше. Гораздо лучше. Его кожа перестала быть мраморно-бледной, раны затягивались, и даже улыбка время от времени возвращалась на лицо — усталая, неровная, но настоящая. Сонхун приходил к нему почти каждый день. Они много говорили — сначала осторожно, будто боялись спугнуть этот тонкий новый мост между ними, а потом всё свободнее. Они пересматривали старые обиды, признавали свои ошибки, принимали взгляды друг друга. Впервые за долгое время между ними появилась какая-то светлая честность. И от этого становилось легче обоим. Хисын и Джей тоже начали по-настоящему ладить с Джейком. Не как коллеги — как люди. Они приносили ему кофе, шутили, спорили о фильмах, помогали отвлечься. Иногда казалось, что они втроём были друзьями многие годы, просто забыли об этом. Теперь вспоминали. В отделе Джея и Хисына поставили новое начальство — строгих, но справедливых людей, которые не были ни связаны с делом, ни с прежним беспорядком. Им выдали благодарности, награды, крупную премию и очень щедрый оплачиваемый отпуск. До января они могли не думать о работе. Могли отдыхать. Но отдых не всегда означал облегчение. Сонхун тем временем буквально расцветал в новой школе фигурного катания. Он рассказывал о своих учениках — о девочке, которая боится двойного акселя, но делает его лучше всех; о мальчике, который упорно тренируется ради одной программы; о том, как сложно, но удивительно снова быть тренером. Его глаза светились, когда он говорил. И это было лучшим доказательством того, что жизнь всё ещё может быть доброй. Рики снова открыл свою танцевальную студию — и хоть первые недели были тяжелыми, он носился по залу как ураган, смеялся до хрипоты и строил новые планы. Сону устроился в новый коллектив, и было видно, как он гордится этим — как ему нравится быть там, где никто не пытается раздавить его или использовать. А Чонвон… Чонвон решил вернуться в медицину. Не в ту же роль, не в те же условия, но вернуться. Он принял предложения сразу двух больниц, долго думал, советовался с матерью и в итоге согласился возглавить отделение травматологии, став также главным хирургом. Он снова вставал на ту линию, которая когда-то определяла всю его жизнь. Он устроился в больницу, где сейчас работал Сону. И это казалось правильным. Спокойным. Надёжным. Но пока что Чонвон не приступал к работе. Он договорился, что выйдет в январе — после праздников, после всех пережитых бурь, после того, как окончательно перестанет дрожать внутри от воспоминаний. А вот Джей и Чонвон… не говорили друг с другом. Совсем. Джей несколько раз брал телефон в руки, набирал сообщение, но стирал каждое слово. Наконец однажды просто попытался позвонить, но увидел уведомление: «Контакт недоступен». Чонвон сменил номер. И Джею оставалось только смотреть на холодный экран и понимать: возможно, ноябрь забрал куда больше, чем он рассчитывал вернуть. Хисын появился у дома Джея почти без предупреждения — только короткое сообщение «спускайся, я уже здесь». Джей вышел на улицу, кутаясь в шарф, и увидел, как его напарник, облокотившись на крышу машины, нетерпеливо стучит пальцами по металлу. — Поехали? — спросил Хисын, едва Джей подошёл ближе. — Сонхун заканчивает через час, успеем забрать и доехать до ресторана, пока он не умер с голоду. — Ты же понимаешь, — проворчал Джей, — он будет ныть, что мы стояли над душой. — Значит, отлично проведём вечер, — усмехнулся Хисын. Лёд вокруг машины блестел тонкой плёнкой инея, и Джей, пока шёл к машине, конечно же поскользнулся. Он резко дёрнул рукой, пытаясь поймать равновесие, и чудом не разъехался в стороны. — Ай… твою… — вырвалось у него, но он удержался, согнув колени и сделав странное движение, напоминающее попытку станцевать. Хисын согнулся пополам от смеха. — Господи, Джей, — выдохнул он, хлопая ладонью по двери машины, — ты просто природная катастрофа. Лёд тебя увидел и сам испугался, что ты на него упадёшь! — Заткнись, — буркнул Джей, садясь в машину и пристёгиваясь. — Даже не начинай. Но уголки его губ всё равно дрогнули — давно он так не смеялся над собой. Они ехали, болтая буквально обо всём: о новой начальнице, которая ходит с папкой толще кирпича; о том, как Сонхун недавно перепутал документы и случайно подал заявление на отпуск вместо заявления на соревнования; о том, что Джейк, похоже, пытался заказать себе торт через медсестру, но та принесла кашу. Разговор тек свободно, легко. Как будто они наконец снова жили обычной жизнью. — Думаешь, Сонхун не будет злиться, что мы его встречаем? — спросил Джей. — Сонхун всегда злится, — философски ответил Хисын. — Пусть привыкает, что у него есть друзья и забота. Это вредно только для его привычки страдать. Каток сиял изнутри мягким голубым светом. На стекле висели снежинки, и от зимнего воздуха белело дыхание. Хисын и Джей вошли, медленно закрывая за собой дверь, чтобы не привлекать внимания. Но внимание и не понадобилось. Они сразу увидели Сонхуна. Он стоял у борта, чуть наклонившись вперёд, в спортивной кофте с высоко застёгнутым воротником. Его голос звучал строго, чётко, уверенно, но на лице была такая тёплая, искренняя улыбка, будто он в этот момент находился ровно там, где должен. Перед ним катались трое подростков — кто-то после прыжка заваливался цеплялся за лёд, кто-то делал неровные повороты, кто-то пытался прыгнуть, но получалось только махнуть руками. И каждый раз Сонхун поправлял их мягко, внимательным движением руки, иногда шутя, иногда одёргивая, но всегда заботливо. Джей ненадолго задержал дыхание. Вот он — их Сонхун. Живой. Настоящий. Спокойный. Счастливый. — Чёрт, — тихо сказал Хисын, приподнимая брови. — Посмотри на него. Не верится, что после всего он… может так улыбаться. — Может, — тихо ответил Джей. — Он всегда мог. Только теперь у него есть место, где это безопасно. И они молча стояли у стекла, наблюдая, как их друг движется по льду с привычной, острой точностью, поправляя стойку ученика, подавая знак другому начать разгон, и при этом — сияя так, как будто мир наконец перестал давить ему на плечи. Тренировка подошла к концу почти незаметно — время внутри катка текло по-особенному, растворяясь в скрежете лезвий и коротких команд Сонхуна. Последние упражнения закончились, и подростки один за другим подъезжали к борту, раскрасневшиеся, запыхавшиеся, но довольные. — Хорошая работа сегодня, — сказал Сонхун, прохаживаясь вдоль борта. — Да, даже ты, Минджи. — Девочка захихикала и спрятала лицо в руки. — Завтра повторим прыжки, но без самодеятельности. Поняли? Синхронное «да!» раздалось с разных сторон. Сонхун позволил себе короткую улыбку — ту самую, редкую, мягкую. Затем хлопнул в ладоши: — Всё, свободны. Идите переодеваться. Не задерживайтесь на льду. Дети разъехались кто куда, и каток постепенно пустел. Сонхун опёрся рукой о борт, проверяя что-то в планшете, и только тогда поднял взгляд. Он заметил их. Сначала — недоверие. Брови слегка выгнулись, будто он не понял, действительно ли видит их. Потом — тихая радость, которая вспыхнула в глазах почти мгновенно, но Сонхун тут же попытался спрятать её за привычной строгостью. Не вышло. — Вы что здесь делаете? — спросил он, но голос у него прозвучал теплее, чем он хотел. Хисын расплылся в довольной улыбке и махнул рукой: — Забираем тебя. На ужин. Не вздумай говорить, что у тебя дела. — У меня всегда дела, — автоматически ответил Сонхун, укладывая планшет под мышку. — И вообще, предупреждать надо. — Не-а, — перебил Джей. — В этот раз — нет. Ты весь месяц носился между больницей, тремя школами, куда тебя звали и Джейком. Тебя надо выгуливать. Сонхун закатил глаза, снял перчатку зубами и серьёзным тоном произнёс: — Я не собака, чтобы меня выгуливать. — Поверь, иногда очень похоже, — фыркнул Хисын. — Тебя вообще никто не спрашивал, — бросил Сонхун, проходя к выходу с льда. Он ступил на коврик, быстро меняя лезвия на чехлы, и только тогда, уже ближе подойдя к друзьям, позволил себе чуть расслабить плечи. — Ладно. У вас есть пять минут перевести дыхание, пока я переоденусь. Потом решу, поеду ли я куда-то с вами. Хисын посмотрел на Джея, наклонился и полушёпотом произнёс: — Это значит «я рад, что вы пришли». Джей кивнул, и в его взгляде мелькнула тёплая искра. Сонхун, конечно же, услышал. — Я слышу вас обоих, идиоты. И всё же, когда он развернулся и пошёл в сторону раздевалки, уголки его губ упрямо держали ту маленькую, светлую улыбку, от которой каток казался теплее. Ресторан встретил их мягким светом ламп, теплой музыкой и ароматом свежей пасты, томатов и специй. Итальянская кухня всегда казалась Джею особенно уютной — здесь всё было знакомо, и запахи будто сами по себе успокаивали. Они расселись за большим столом у окна, сквозь которое виднелись мерцающие огни Сеула, уже украшенного к праздникам. Шарики гирлянд, фонарики, искусственный снег на витринах — город готовился к новогодней суете, и эта праздничная атмосфера мягко обволакивала их. Сонхун снял пальто, сложил его на спинку стула и, приняв меню от официантки, улыбнулся: — Джейк идёт на поправку. Видно, как уверенно он уже ходит по коридорам. Даже спорить начал с медсёстрами, — он усмехнулся, подмигнув Хисыну. — Такой характер, что ни один препарат не сможет его сломать. Хисын тут же прыснул: — Ага, вот так сразу, прям как будто глаза у Сонхуна прямо сердечки, когда он говорит про Джейка. Смотри, Джей, не завидуй. Джей скривился, но уголки губ дрогнули в улыбке: — У нас всё нормально, — пробормотал он, слегка покраснев. — Хотя «нормально» после всего этого… ну, не совсем обычное «нормально». Хисын подхватил, уже с весёлой интонацией: — Да что ты говоришь. Мы с Джеем начали отпуск, и это целый новый уровень свободы. Нам дали такую премию, что мы, если захотим, можем вообще год не работать. Представляешь? Год. И не просто деньги, а возможность дышать, спать, есть нормальные ужины и не думать о подвалах, бандитах и документах. Сонхун рассмеялся, но в его глазах блеснула тихая теплая забота: — А вы всё равно будете переживать обо всём и всех. Вы же такие. — Может быть, — согласился Джей. — Но хотя бы теперь есть шанс не превращать каждый день в проверку на прочность. И пока официант приносил первое блюдо — тарелку тальятелле с соусом из свежих томатов и базилика — за окном зажглись ещё несколько гирлянд. Свет отражался в стекле и на лицах друзей, придавая им необычное, почти магическое сияние. Атмосфера в ресторане была уютной, тёплой и невероятно доброй. Тут, среди смеха, обсуждений и аромата итальянской кухни, казалось, что никакие кошмары прошлого не могут сюда пробраться. — Нет, ну вы представляете, — продолжал Хисын, наклоняясь чуть ближе к Джею, — мы с тобой целый год можем жить так, как хотим. Просто ездить, есть вкусное, спать в любое время и не думать о работе. Джей, глядя на друга, кивнул, не отрываясь от тарелки: — Да. Странно, как это непривычно, — сказал он тихо. — Но приятно. Сонхун снова улыбнулся, на этот раз мягко, почти по-отцовстки, и поднял бокал: — За нас. За то, что мы ещё можем смеяться, есть, дышать. И за то, что впереди — только лучшее. И они чокнулись бокалами с кофе, а за окном город продолжал светиться гирляндами, будто согревая их своим мерцающим светом. Разговор за ужином постепенно сменил тему с Джейка и отпуска на более личное. Сонхун, положив вилку на тарелку, сказал тихо, почти задумчиво: — Кстати, на днях видел Чонвона, Сону и Рики в парке. Смеялись, дурачились, играли с собакой Сону. — Он улыбнулся, будто вспоминая приятную сцену. — Вроде у него всё нормально. Пока что не работает, но собирается. Джей напрягся, отпив глоток кофе, и посмотрел на Сонхуна: — А ты говорил с ним? — спросил он ровно, но в голосе слышалась осторожная надежда. — Немного, — кивнул Сонхун. — Обменялись парой слов. Сказал, что отдыхает, пытается восстановиться, что мысли в порядке. Не было ощущения, что он сломался окончательно. Джей сжал пальцы на стакане, чуть напрягшись. Сердце билось быстрее, а внутри поднималась смесь облегчения и тревоги. Он всё ещё не связался с Чонвоном после событий в подвале, не написал и не звонил — слишком боялся, что встретит там не ту силу, что видел раньше. Хисын, заметив напряжение, слегка поддразнил: — Да ладно тебе, Джей, не выгляди так, будто увидел призрака. Чонвон, похоже, живой, здоровый и даже смеётся. Ты чего боишься-то? — Не знаю, — тихо пробормотал Джей, — боюсь увидеть, что он тоже сломался. Что все эти события оставили след глубже, чем можно представить. Сонхун слегка наклонился к нему через стол, голос стал мягче: — Он выглядит сильным, но да, чувствительный. Всё это его потрясло, но он справляется. Ты просто не видел его после… всего. У него все нормально. Джей кивнул, молча переваривая слова. Сердце сжималось и разжималось, напоминая, что несмотря на расстояние и страх, мысли о Чонвоне всё равно не отпускают. В ресторане уютная атмосфера контрастировала с внутренним напряжением, и Джей понимал: скоро ему всё-таки придётся встретиться с Чонвоном лицом к лицу. Разговор тихо перетек в паузу, когда официант принес десерты, и Джей неожиданно сел прямо, выпрямив плечи. — А знаете что? — сказал он, чуть насмешливо, с едва заметной искоркой в глазах. — Пойдем в клуб. Отдохнем, выпьем. Немного. Хисын изумленно поднял брови и захохотал: — Ты? В клуб? — голос прозвучал недоверчиво и весело одновременно. — Я думал, ты предпочитаешь тихие вечера с книгой и кофе. Сонхун приподнял бровь, улыбка застыла на губах: — Ты уверен, Джей? В последний раз, когда ты предлагал что-то «выпить и отдохнуть», мы чуть не оказались на утреннем допросе. — Э-э… — Джей пожал плечами, но в голосе просматривалась необычная лёгкость. — Просто… хочу поменять обстановку. Немного. Тишина дома уже достала. Хисын переглянулся с Сонхуном, а потом усмехнулся: — Звучит заманчиво. Я за. Сонхун хмыкнул: — Ладно, раз уж все так решительно настроены… Я тоже согласен. Джей тихо улыбнулся, почти невидимо для друзей, и вздохнул: — Отлично. Значит, сегодня вечером — клуб. Немного громкой музыки, света и, возможно, нормальной выпивки. Без дел, без работы, без прошлого. Атмосфера за столом мгновенно оживилась. Даже легкая тревога, что была у Джея, смягчилась. Хисын уже мечтал, что будет первым на танцполе, а Сонхун — наблюдать за всем с привычной строгостью, но позволив себе немного расслабиться. Джей понимал, что это будет странно и непривычно, но ощущение свободы и предстоящей ночи, полной музыки и смеха, заставляло сердце биться чуть быстрее. Дверь ресторана закрылась за ними тяжёлым щелчком, и декабрьский воздух мгновенно ударил в лица — резкий, чистый, пахнущий снегом, который ещё не выпал, но уже стоял в воздухе как обещание. Из их ртов вырывался пар, будто трое мужчин одновременно выдохнули остатки тепла и спокойствия, что давал ресторан. — Чёрт, — Хисын мгновенно втянул голову в шарф. — Можно было и горячий шоколад взять на вынос. — Ты взрослый мальчик, — фыркнул Джей, застёгивая куртку на все молнии. — Переживёшь. — В отличие от некоторых, я умею ценить уют, — возразил Хисын и косо посмотрел на Сонхуна. — Скажи хоть ты что-нибудь. Сонхун поправил воротник пальто, замерев под жёлтым светом фонаря. На холоде он казался ещё более собранным, почти фарфоровым, пока лёгкий ветер не растрепал чёлку. — Не знаю, — сказал он спокойно. — Мне нравится холод. Он… честный. Джей усмехнулся: — Конечно тебе нравится. Лёд — твоя естественная среда. — По крайней мере, я на нём не падаю, а ты каждый день пытаешься себе голову разбить, — отозвался Сонхун и тихо, очень тихо, улыбнулся. Хисын расхохотался: — Подкол засчитан. Они двинулись к парковке. Снег под ногами почти отсутствовал, но асфальт блестел, будто намок от ледяного воздуха. Машина Хисына стояла в дальнем ряду — из выхлопной трубы клубился слабый пар, он заранее включил подогрев сидений по приложению. — Ладно, — сказал Хисын, откровенно мёрзнущий. — Быстро садимся, иначе я превращусь в ледышку. Джей занял место сзади, Сонхун — впереди рядом с водителем. Когда двери закрылись, салон машины наполнился мягким теплом и лёгким запахом соснового освежителя, будто они вошли в другое измерение — спокойнее, уютнее, чем декабрьская ночь. — Напомни, — сказал Сонхун, пристёгиваясь, — почему клуб, а не выпивка дома? Джей, раскинувшийся на заднем сиденье, закрыл глаза. — Потому что мы живы, — ответил он без шутки. — И потому что надо хоть немного отдышаться. Хисын посмотрел на него в зеркале. Тень понимания прошла по лицу криминалиста, потом он кивнул. — Тогда едем. Мотор тихо загудел, и машина выехала со стоянки. Вечерний город сиял рождественскими огнями: витрины, гирлянды на деревьях, окна кафе. Но несмотря на огни, улицы казались спокойными — будто город наконец-то мог выдохнуть. Хисын включил радио — негромкую электронную музыку, мягкую, ровную. — Если хочешь, — сказал он, — могу поставить что-нибудь веселее. — Нет, — покачал головой Джей. — Пусть так. Нравится, когда всё глухо и ровно. — Хочешь сказать «когда мозг затихает»? — уточнил Сонхун. — Примерно. Они ехали медленно: светофоры менялись лениво, ночной трафик был редким. Лёгкая вибрация дороги и теплая подсветка панели создавали ощущение, что внутри машины — свой остров покоя. — Ты в порядке? — спросил Хисын внезапно, не глядя на Джея, но явно адресуя вопрос ему. — Я? — Джей приоткрыл глаза. — В порядке. — Не ври, — сказал Сонхун, и в голосе его не было ни резкости, ни укора. Только спокойное знание. — Ты стал зажигать по три сигареты подряд на балконе. Джей слегка откинул голову. — Следишь за мной? — Я наблюдателен, — повторил Сонхун его же слова, сказанные когда-то в другом контексте. Хисын улыбнулся. — Хорошо, что мы выбрались. Знаете, после всего этого я впервые заметил, что город снова кажется нормальным. — Это потому, что ты был заперт в больнице и видел только потолок палаты, а потом снова была череда событий, из-за которых мы видели только свой кабинет, — буркнул Джей. — Тоже верно. Они повернули на широкую трассу, ведущую в центр. Огни клубов и баров уже проступали впереди: неон, фиолетовые подсветки, вывески, отражённые в мокром асфальте. — И куда именно мы едем? — спросил Сонхун. Джей слегка выпрямился. — Небольшой клуб на окраине центра. Николас как-то водил меня туда пару лет назад. — Значит, выбор Николаса? — уточнил Хисын. — Тогда там точно будет громко. — И много людей, — добавил Сонхун. — И вкусные коктейли, — сказал Джей. — Это главное. Он улыбнулся — впервые за вечер настоящей, лёгкой улыбкой. Машина плавно подъезжала к району баров, где улицы были ярче, шумнее, живее. Сквозь закрытые окна слышались глухие удары басов, хохот, хлопки дверей. — Ну что, — сказал Хисын, притормаживая перед светофором, — последние минуты тишины. — Наслаждайся, — фыркнул Джей. Сонхун посмотрел вперёд, как будто всматривался в светящиеся вывески. — Знаете… приятно ехать втроём. Без крови, без тревог. Просто… ехать. И в его голосе была такая простая, тёплая правда, что на пару секунд в машине воцарилась почти домашняя тишина. Мотор урчал ровно, небо темнело, город шёл навстречу — яркий, шумный, чужой и живой. Их путь только начинался. Когда они вышли из машины, шум улицы сразу накрыл их — плотный, живой, вибрирующий. Музыка из клубов рядом смешивалась в неоновые волны, но их клуб звучал громче всех: низкие басы, будто сердце города билось прямо под их ногами. Вывеска мерцала красным, а у входа стояла небольшая очередь, но охранник, увидев троицу, просто отодвинул канат. — Проходите. Внутри их обдало тёплым, плотным воздухом — смесью алкоголя, табака, парфюма и жарких тел. Свет клубился в полутьме: фиолетовые прожекторы резали взгляды, красные лампы отражались в зеркалах, а лазеры скользили по толпе, цепляясь за лица и руки танцующих. Музыка была настолько громкой, что казалось, будто она вибрирует прямо в рёбрах. — Ну и громко же, — прокричал Хисын, наклонившись к Джею. — Это клуб, а не библиотека! — перекричал его Джей. Сонхун огляделся, чуть приподняв брови. — Я уже чувствую, как оглохну к утру. — Ты привыкнешь! — Джей хлопнул его по плечу и жестом показал на бар. — Пошли. Барная стойка тянулась вдоль стены, подсвеченная мягким бирюзовым светом. Бармены работали быстро — бутылки взлетали вверх, лед стучал в металлические шейкеры, бокалы прозрачно звенели.Толпа у стойки была плотной, но для них тут же освободилось место. Бармен — высокий парень с пирсингом — наклонился к ним. — Чего будете? Джей, не задумываясь: — Мне «Олд Фэшнед». Погрубее сделай. Сонхун на секунду задумался. — «Маргариту» классическую. И без сахара на кромке. Хисын усмехнулся: — А мне что-нибудь, что не убьёт мои вкусовые рецепторы. Бармен кивнул: — Тогда «Хайболл». Лёгкий, обещаю. И с ловкостью начал собирать их заказы. Музыка гремела: низкие вибрации отдавались в груди, высокие ноты словно разрезали воздух. Люди танцевали так близко, что казались одним движущимся организмом. Свет мигал как вспышки чужой ночи. Джей обернулся назад, на взрывную толпу, и впервые за много недель его лицо стало совершенно расслабленным. Такое ощущение, что именно в шуме он мог спрятаться — или дышать свободнее. Бармен поставил коктейли на стойку, и троица, взяв бокалы, направилась через клуб к самому дальнему углу. Там было темнее, тише, насколько в клубе вообще могло быть тише, и столик действительно оказался свободным. Они сели: Хисын у стены, Сонхун рядом, Джей напротив. И сразу же — даже не сняв куртку — Джей вытащил из внутреннего кармана пачку сигарет. Здесь, в отличие от большинства мест, разрешалось курить прямо за столиками — местные правила были такими же вольными, как атмосфера. Он щёлкнул зажигалкой. В свете огонька его глаза блеснули усталостью и чем-то похожим на облегчение. Дым поднялся в воздух, смешиваясь с запахом алкоголя и разбросанных ароматов других курильщиков рядом. — Чувствую себя как в старые добрые, — сказал Джей, выпуская дым. — Какие у тебя «старые добрые»? — хмыкнул Хисын. — Ночь в архиве с отчётами? — Скорее ночь в машине под дождём, — усмехнулся Джей и сделал глоток коктейля. Сонхун аккуратно взял свою «Маргариту», попробовал. — Хорошая, — сказал он поверх музыки, кивнув. — Кстати, Хисын… ты громче всех жаловался на холод. А сейчас сидишь ближе всех к стене. Не логично. — Это называется самопожертвование, — фыркнул Хисын, расправляя плечи. — Сижу там, где вы двое не будете толкаться локтями. — Мы не толкаемся, — заметил Джей. — Это танцующие давят тебе на психику. Сонхун слегка улыбнулся. Музыка на мгновение сменилась — более мягкие басы, но всё равно плотные, давящие на пол. Джей затянулся опять, расслабившись. — Честно… — сказал он, перекрикивая ритм, — я думал, что после всего я не смогу слышать громкие звуки без дрожи. Хисын посмотрел на него мягко. — А дрожишь? Джей коротко, почти неуловимо улыбнулся. — Нет. Сонхун сделал ещё глоток и поставил бокал. — Тогда это хороший знак. И они сидели — трое мужчин, выброшенных из ада последних месяцев — в клубе, где музыка гремела так громко, что не слышно было собственных мыслей. Где дым смешивался со светом, а очертания людей растворялись в тени. Где, впервые за долгое время, они могли позволить себе не думать. Хотя бы на эту ночь. Музыка становилась громче, или это просто голова уже пульсировала в такт басам. Но Джей пил — и каждый следующий глоток был длиннее предыдущего. Он опрокинул остатки первого «Олд Фэшнеда», поставил стакан на стол и сразу же поднялся. — Я за ещё одним. — Джей, подожди, — Сонхун наклонился вперёд, пытаясь его остановить, но тот уже проталкивался сквозь толпу к бару. Хисын выдохнул: — Ну, понеслось. Вернулся Джей с двойным, как будто бармен прочитал его мысли — или просто увидел состояние, в котором человек просит второй коктейль. Он плюхнулся на диван, откинулся назад и сделал большой глоток. Лёд стукнулся о стенки стакана. В клубе пахло дымом, спиртом и какими-то сладкими духами от группы танцующих рядом. Джей прикрыл глаза на секунду, словно прислушивался к своему телу. А потом снова потянулся к стакану. Сонхун посмотрел на него внимательно. — Ты слишком быстро пьёшь. — Это клуб, — отмахнулся Джей, язык уже стал чуть тяжелее. — Здесь нет слова «слишком». Хисын пожал плечами: — Знаешь, если ты вырубишься, я тебя не понесу. Я спину себе сорвал, когда тащил тебя в прошлую попойку. — Я не собираюсь вырубаться, — усмехнулся Джей, криво и дерзко. — Я, наконец-то… — он сделал ещё глоток, — расслабляюсь. Разве это преступление? Сонхун медленно, очень медленно сказал: — Нет. Но ты будто не расслабляешься. Ты убегаешь. Джей дернулся головой в сторону, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Сонхун, пожалуйста, не начинай. Не читай мне лекции. Не сегодня. Не сейчас. — Он откинулся назад и закрыл глаза на пару секунд, одной рукой придерживая стакан. Пальцы дрожали? Или это просто музыка трясла воздух? — Всё нормально, — буркнул он тихо, но отчётливо. — Я жив. Вы двое живы. Все, кого мы вытаскивали тоже живы. Может, впервые за пару месяцев я могу напиться спокойно. Сонхун и Хисын переглянулись. — «Спокойно» — это ключевое слово, — пробормотал Хисын. — А ты сейчас напоминаешь гранату с выдернутой чекой. — О, вот это метафора, — Джей хмыкнул, допивая почти половину стакана. — Ты журналистом заделался? — Хисын — криминалист, — уточнил Сонхун, улыбаясь краем губ. — Но логика тебя сейчас тоже не спасает. — А мне и не надо спасаться, — отрезал Джей и хлопнул стакан на стол. — Всё отлично. Чудесно просто. Он сдвинул пачку к себе, достал сигарету — и замер. Пачка пустая. Полностью. Он потряс её, как будто сигареты могли чудесным образом появиться обратно. — Да вы издеваетесь… — пробормотал Джей, открывая коробку ещё раз и проверяя под углом. — Чёрт. Только утром купил. Утром! Где она? — Подозреваю… — начал Хисын осторожно, — что ты их выкурил. — Чушь, — Джей рявкнул, но без злости — скорее раздражённо и громко, как делает человек, потерявший нитку мысли. — Нет. Точно нет. Я… — он попытался вспомнить, нахмурился, уткнулся пальцами в переносицу. — Может и выкурил. Ладно. Но почему пачка пустая сейчас? Мы же только пришли! Сонхун закатил глаза: — Потому что ты курил, пока мы ждали напитки. Потом — когда мы шли к столику. Потом — когда сел. И ещё три раза за последние десять минут. — Я? — Джей усмехнулся. — Ну хотя бы привычка осталась стабильной. — Джей, — Хисын тихо наклонился ближе, стараясь перекричать ритм, — если хочешь — я схожу куплю новые. Только перестань глотать алкоголь, как воду. Джей расправил плечи, откинул голову и посмотрел на него так, как смотрит тот, кто уже слегка пьян и считает себя на споре с вселенной. — Нет. Я взрослый парень, — протянул он, растягивая слова. — И сам… могу купить себе сигареты. И выпить. Сколько хочу. Это. Нормально. — Это алкоголь говорит, — вставил Сонхун сухо. — Он очень мудрый сегодня, — хмыкнул Джей. Он снова потянулся к стакану, но рука слегка дрогнула, и лёд звякнул громче обычного. За столиком клубный дым клубился плотнее, звук музыки ударял в грудную клетку, а неоновые огни мигали по его лицу, выхватывая красные и фиолетовые отблески на скулах. Он был расслаблен. Слишком расслаблен. И впервые за долгое время — слишком живым, дерзким, незащищённым. — Просто… дайте мне напиться, — сказал он немного тише, уткнувшись взглядом в стол. — Один раз. Один. Чтобы хоть на пару часов всё не казалось таким громким. В голове. Хисын и Сонхун снова обменялись взглядами: — Мы рядом, — сказал Сонхун. — Но тебя это бесит, — огрызнулся Джей. — Я знаю. — Нет, — покачал головой Хисын, — нас бесит, что ты себя мучаешь. Джей мотнул рукой: — Хватит. И сделал ещё один большой глоток из почти пустого стакана, словно в этом было спасение. Музыка взрывалась новыми басами, а в дыму и неоне его глаза блестели — упрямо, ярко и опасно устало. Гул клуба тянулся за ними, когда Сонхун и Хисын, переглянувшись, молча сделали знак бармену и заказали себе ещё по коктейлю. Напряжение после выхода Джея на секунду растворилось — они оба понимали, что ночь ещё далеко не закончена. Стеклянные бокалы снова оказались на столе, холодные, блестящие в неоне. Хисын отпил первый глоток, чувствуя, как сладость сменяется лёгкой горечью алкоголя. Сонхун слегка поморщился от крепости, но всё равно сделал второй глоток — то ли чтобы поддержать друга, то ли чтобы не чувствовать себя единственным трезвым в компании. Джей же давно уже перешёл черту, за которой коктейли перестают быть коктейлями — он просто пил всё, что появлялось на столе. Никто уже не считал — ни он, ни бармен, который только удивлённо поднимал брови, когда тот в очередной раз шаткой походкой подходил к стойке. Глаза у Джея блестели, движения стали резкими, язык — слишком быстрым и развязным. Он говорил больше всех, чаще всех смеялся, иногда встряхивал головой в такт музыке и подхватывал припевы известных треков, перекрикивая толпу. — Серьёзно, я вам говорю! — выкрикнул он куда-то в пространство, облокотившись на стол. — Эта песня — вообще шедевр! И я… я вообще нормально! — Ты уже перебрал, — мягко сказал Хисын, но его слова утонули в басах. — Да отстань ты с этим, — отмахнулся Джей, у которого снова закончилось питьё. — Где мой коктейль? Я только начал жить! Он резко поднялся, стул под ним скрипнул, почти поехав назад. Хисын с Сонхуном переглянулись — но, конечно, встали вслед, чтобы хотя бы проследить направление его движения. Бар был в другой части зала — за пульсирующим танцполом, где свет резал туман сигаретного дыма. Джей шёл, рассекая толпу, неумело, но уверенно. Он уже поднял руку, чтобы привлечь бармена, когда взгляд его зацепился за фигуру в нескольких метрах. Парень, высокий, в чёрной рубашке, наклонился к девушке, что-то ей сказал, и она звонко рассмеялась. Профиль — знакомый. Линия челюсти — почти такая же. Свет ударил по лицу, и сердце Джея, казалось, остановилось. — Чонвон… — выдохнул он, и слова почти утонули в музыке. Но для него всё стало слишком ясным. Туман алкоголя будто прорезала одна единственная мысль. Он рванулся вперёд — быстро, почти стремительно, как будто сделавший своё собственное открытие. Сонхун с Хисыном, среагировав на изменение его траектории, успели схватить его за плечи буквально за секунду до того, как он бы врезался в того парня. — Эй! Эй, ты куда? — воскликнул Хисын, удерживая его на месте. — Вы что не видите? Это же… там Чонвон! — Джей ткнул пальцем вперёд, мимо танцующих людей, глаза у него были огромные, мокрые от алкоголя и внезапного удара эмоций. — Это не он, — уверенно сказал Сонхун, хотя сам мельком ещё раз посмотрел в ту сторону, чтобы убедиться. — Пошли. На воздух. Немедленно. И не давая Джею вырваться, они вдвоём повели его прочь от суеты — к боковому выходу. Снаружи было холодно. Резкий ветер врывался под одежду, разгоняя остатки клубного жара. Джей шумно вдохнул, потом закашлялся, словно лёгкие впервые вспомнили, что такое свежий воздух. Он всё ещё пытался вырваться, но уже вяло. — Он… он был там… — выдавил он слабее, чем прежде. — Тебе надо продышаться, — тихо, почти по-братски сказал Хисын, придерживая его, чтобы тот не упал на ступеньки. Сонхун тем временем быстро прошёл к гардеробу. Через несколько минут он вышел обратно, держа в руках их верхнюю одежду — куртки, шарфы, всё то, что они сдали, думая, что задержатся в клубе ненадолго. — Вот, — он протянул Джейю его куртку. — Надень. Холод пробьёт тебя быстрее, чем коктейли. А сам Джей стоял, слегка покачиваясь, с распухшими губами от прикушенной сигареты, и смотрел куда-то в темноту, будто всё ещё надеясь увидеть там того, кого хотел найти больше всего. Холодный воздух резал лёгкие, но Джей всё равно дышал тяжело, прерывисто — как будто даже ветер не мог вытолкнуть из него алкоголь. Он стоял, кутаясь в куртку, но руки дрожали не от холода. Скорее — от чего-то, что давно вышло из-под контроля. Он повернулся к Хисыну, в глазах — мольба и раздражение одновременно: — Дай сигарету. Пожалуйста. У тебя есть. Я знаю, что есть. Дай одну. Последнюю. Клянусь. — Джей… — Хисын вздохнул, отчётливо понимая, что он делает шаг, которого делать не должен. — Ты и так выкурил пачку за вечер. — Ну и что? — выкрикнул Джей. — Просто дай. Мне нужно. Мне чертовски нужно. Хисын помедлил — секунду, две. Потом устало достал пачку из внутреннего кармана и протянул одну сигарету. Джей схватил её так резко, что она чуть не выпала. Он зажал её губами, щёлкнул зажигалкой — первый вдох был такой глубокий, будто он даже не пар никотина втягивал, а спасение. Что-то в нём прорвало. — Знаете, что мне надо? — начал он, не глядя на них, выпуская дым в сторону улицы. — Мне надо ещё выпить. Много. Мне надо… найти кого-нибудь… переспать, может. Или, блин, не знаю, пробежать марафон, прыгнуть с моста, что угодно — лишь бы почувствовать хоть что-то! Хоть что-то, понимаете? Живым себя почувствовать! Сонхун резко обернулся к нему, теряя остатки терпения: — Ты вообще слышишь себя?! Ты целый вечер несёшь чушь! Ты в клубе чуть не устроил сцену какому-то незнакомцу! Ты не слушаешь нас, не слышишь себя, не понимаешь, как выглядишь! Прекрати, Джей. Просто прекрати. Но Джей лишь зло фыркнул, затягиваясь глубже. — А вы что знаете, а? — он ткнул дымящейся сигаретой в сторону обоих. — Вы про меня нихера не знаете. Ничего. Вы видите меня только таким… вот таким. Пьяным, раздражённым. А почему — вам плевать. Вы не понимаете, что… что я потерял себя вообще. Я потерял себя в Чонвоне. Хисын замер. Сонхун закрыл глаза на мгновение, будто пытаясь удержаться от нового всплеска раздражения. Но Джей уже не мог остановиться — слова вырывались сами, резкие, обожжённые алкоголем и болью: — Почти месяц, вы слышите? — его голос дрогнул. — Почти месяц я не могу его найти. Ни Сону, ни Рики, ни Чонвона. Никого. Они все исчезли. Как будто… как будто меня вычеркнули из реальности. Телефоны сменили. Всё. Даже соцсети. Пустота. И вы говорите — успокойся. Успокойся? — Он едва не сорвался на крик. — Я каждый день думаю, что это я виноват. Я! Что он увидел тогда… и теперь… — Сигарета дрожала в его пальцах, пепел с неё осыпался на обувь. — Я всё ещё виню себя, понимаете? — голос стал хриплым. — Каждый день. И никто… никто даже не знает, насколько это больно. Сонхун выдохнул — не зло, а тяжело, так, как выдыхают перед тем, как сказать то, что боятся сказать не вовремя. Хисын тихо опустил голову. А Джей стоял перед ними, пьяный, разбитый, измученный — и впервые за вечер его злость выглядела не агрессией, а отчаянным криком о помощи. Сонхун и Хисын обменялись коротким взглядом — тяжёлым, решающим — и почти одновременно схватили Джея под руки. Он пытался что-то бормотать, сопротивлялся не по-настоящему, а так — по-пьяне, неровными рывками, будто сам не понимал, куда его ведут. Но они вели его прочь от дверей клуба, через тёмный переулок к стоянке. Ветер хлестал по щекам, а Джей продолжал посапывать, ругаться себе под нос, то ускоряясь, то замедляясь. Машина Хисына стояла недалеко — припаркованная заранее, сухая от дыма и музыки, тёмная внутри. Хисын отпер двери, и они втолкнули Джея на заднее сиденье. Он упал на кожаный салон почти безвольный, откинувшись на спинку. Когда двери закрылись, шум клуба оказался где-то далеко — приглушённым, как будто из другого мира. Внутри машины было тесно, тихо, пахло холодом и остатками мятных жвачек из бардачка. Хисын сел на пассажирское сиденье, обернувшись назад и посмотрев прямо на Джея — серьёзно, без раздражения, но с твёрдостью: — Джей, хватит кидаться обвинениями. Просто… говори. Выговорись. То, что мы не понимаем — не значит, что нам плевать. Мы не можем читать твои мысли. Сонхун прислонился к водительской двери, не включая зажигание — даже не собираясь. Джей молчал. Минуту. Две. Слишком долго, чтобы это было просто замешательство. Потом — тихо, хрипло: — Я люблю его. Сонхун напрягся. Хисын замер. Джей продолжил, словно слова вырывались сквозь стоящие внутри него ржавые болты: — Чонвона. Люблю. Я смотрю его фотографии, блять, каждый день. Те, что остались со следствия. Сраные распечатки, которые не должен был оставлять. — Он сжал кулак, стукнув им по сиденью. — Я знаю, где он работает. Я… даже туда ходил, пару раз. Но он не выходит. Сегодня от Сонхуна узнается, что он не работает до января. — Джей нервно выдохнул, голос дрогнул. — Я не могу спать. Никак. Не могу. Как, блять, спать, если… если ты убил человека? Если твои руки… всё ещё помнят? — Он провёл дрожащей рукой по лицу. — Начальник Ким… я вижу его каждую ночь. Каждый раз. Как будто… будто я всё ещё там. Будто это всё происходит заново. Сонхун отвёл взгляд, поджав губы — резко, болезненно. Потому что он знал. Он знал это чувство. Он тоже убил. Но его спас Джейк — разговоры, объятия, ночи, когда кто-то просто сидит рядом, пока ты дышишь неровно. А Джея сейчас не спасал никто. — А я? — сорвался Джей. — Кто меня, нахуй, спасёт? Я… я просто один. Я вылетаю из своей головы каждую ночь. Чонвон исчез. Они все исчезли. Я хожу как тень, и… и мне некуда идти! — Он ударил кулаком в дверцу. — Отвезите меня к нему. К Чонвону. Пожалуйста. — Голос сорвался, стал почти умоляющим. — Отвезите. И оставьте там. Пусть он хотя бы увидит меня. Пусть… пусть я хоть рядом постою. Наступила тяжёлая тишина. Только их дыхание. И шум далёких машин на ночной дороге. Хисын покачал головой — твёрдо, но не холодно: — Нет. — Почему? — выдохнул Джей с отчаянием, будто готов был снова рвануть наружу. — Потому что ты сейчас пьяный. Потому что это ночь. Потому что ты в таком состоянии можешь только навредить — себе, ему, всем. И потому что я сам выпил и вообще не собирался ехать. Я оставлял машину тут специально, Джей. Я живу в пятнадцати минутах отсюда. Утром забрал бы. А сейчас я не сяду за руль — и тебя не повезу. Сонхун тихо добавил: — И мы не оставим тебя стоять под его подъездом, как… как человека, которого нужно спасать от самого себя. Джей зажмурился, вцепляясь пальцами в волосы. Он не плакал. Но был настолько близок, что даже дышать стало трудно. Джей сидел на заднем сиденье, сгорбившись, будто пытаясь стать меньше, спрятаться внутри самой машины. Свет от уличного фонаря резал ему глаза, отражаясь в стёклах так, что казалось — кабина заполнилась мутным янтарным светом, от которого не укрыться. Он долго молчал. Слишком долго. Сонхун уже собирался что-то сказать, но Джей вдруг поднял голову. И сказал тихо, почти безжизненно: — Я хочу уйти из отдела. Хисын моргнул, не сразу поняв смысл. Сонхун выпрямился. — Что? — спросил Хисын осторожно. Джей провёл рукой по лицу, будто стирал усталость, но только размазывал её глубже. — Я хочу уйти. Насовсем. Свалить к чёртовой матери. Уехать из Кореи. Подальше от… от этого всего. От себя самого. Он смотрел на свои ладони — так, будто видел на них то, что никто другой уже давно не видел. — Я слишком… виню себя. За всё. За подвал. За Кима. За то, что Чонвону пришлось всё это увидеть. За то, что он теперь не может жить нормально. За то, что он исчез. За то, что я… я не смог защитить. Не смог объяснить. Не смог быть нормальным. Хисын открыл рот, но слова не пришли. Сонхун смотрел на Джея внимательно, с тем напряжением, которое бывает только у тех, кто знает, о чём тот говорит. А Джей продолжал — тише, откровеннее, словно впервые позволял себе быть честным: — Я думал… всё это время думал, что он просто мешает. Шумный врач, который лезет, куда не надо. Постоянно болтает. Постоянно спорит. Постоянно смотрит на меня так, будто я ему что-то должен… — Он тяжело сглотнул. — Но я был идиотом. Глухим. Слепым. Потому что Чонвон… он был человеком, который мне нужен. С самого начала. Блять, с самого первого дня. И я… — он ударил кулаком себя по груди — не сильно, но болезненно. — Я его отталкивал. Каждый раз. Брал и отталкивал. Грубил. Игнорировал. Делал вид, что мне плевать. А теперь… — он смотрел на них, и в глазах было что-то настолько живое и разбитое, что у Хисына дрогнула челюсть. — Теперь он исчез. И я… как будто стал тем, кого… кого оттолкнули обратно. Как будто это справедливо. Как будто… это расплата. Сонхун отвёл взгляд к окну, стиснув зубы. Хисын тихо положил локоть на спинку сиденья, чуть подаваясь назад. Но Джей будто не замечал никого — слова лились, как будто он держал их месяц и больше не мог остановить поток: — Я должен был поговорить с ним. Хоть что-то сказать. Первую неделю. Первые дни. Хоть что-нибудь… Но я молчал, как полный идиот. Прятался. Запирался у себя дома. Пил. Не отвечал. Я думал, что пережду. Что он придёт сам… Он усмехнулся — горько, без тени смеха: — Мне двадцать семь. Двадцать, блять, семь. А веду себя как придурок. Как малолетка, который не знает, что делать со своими чувствами. Сонхун впервые за вечер заговорил ровно, тихо: — Ты не придурок, Джей. Ты… просто ранен. Но Джей качнул головой: — Нет. Я — идиот. Который потерял человека, который мог бы… — он запнулся, едва слышно договорив, — мог бы быть чем-то важным. Самым важным. Хисын тихо вдохнул, будто от этих слов в машине стало теснее. — И теперь… — продолжил Джей, — я хочу уйти. Из отдела. Из города. Из страны. Сбежать. Потому что я… не заслуживаю оставаться. Не заслуживаю искать его. Не заслуживаю… Чонвона. — Он закрыл лицо руками. — Я всё испортил. Сам. И исправлять уже поздно. Внутри машины стояла тишина — такая плотная, что можно было услышать, как на стекле медленно тает капля конденсата. Хисын наконец сказал, очень мягко: — Джей… ты не можешь принимать такие решения пьяным. И не можешь убегать от того, что тебе важно. Но Джей только горько усмехнулся, не поднимая головы: — А от самого себя я всё равно не убегу. И впервые за весь вечер он выглядел не разъярённым, не агрессивным, не пьяным. А измученным. Разбитым. И до ужаса человеком. Телефон Джея вдруг завибрировал — один короткий толчок, резкий, будто удар в солнечное сплетение. Он машинально достал его из кармана, собираясь проигнорировать. Но увидел имя отправителя. Точнее — номер. Незнакомый. А потом — первые слова. И мир, казалось, вывернуло наизнанку. «Привет, надеюсь, ты ещё помнишь меня, хаха. Это Чонвон.» Джей резко выпрямился. Слова прыгали перед глазами, будто он читает их через воду. Хисын и Сонхун увидели, как он побледнел, почти протрезвел в одно мгновение, и одновременно наклонились ближе. Джей медленно прокрутил сообщение дальше. «Ты так и не написал мне, хоть и обещал. Если хочешь, то можешь не отвечать, и я всё пойму. Если хочешь — можем встретиться завтра. Можешь прийти ко мне домой. Я пишу это сообщение, потому что уже не могу жить просто так, будто ничего и не было. Будто у меня получится забыть тебя.» Джей уже перестал дышать. Но сообщение продолжалось. Длинное. Вырванное из сердца. «Не получится, Джей. И никогда не получалось. Я пытался. Правда, пытался. Думал, что если сменю номер, удалю переписки, уберу всё, что напоминает… станет легче. Но не стало. Я ловлю себя на том, что смотрю на двери при каждом шаге в коридоре больницы, будто ты снова влетишь туда так же резко, как всегда. Что просыпаюсь от шагов в подъезде — кажется, что это ты. Я не знаю, как теперь жить так, будто тебя в моей жизни не было. И не знаю, как быть с тем, что ты был — и это всё изменило. Я хотел подождать, пока ты придёшь сам. Но, кажется, ты не собираешься. Или боишься. Я… тоже боюсь, если честно. Но… Если ты хочешь — ты можешь прийти завтра. Если нет — я приму это. Просто хотелось, чтобы ты знал: я не забываю. И не могу забыть. И не хочу.» Джей опустил телефон на дрожащие колени. Тишина в машине стала оглушающей. Хисын с Сонхуном переглянулись — так, словно оба увидели то, чего давно ждали… и одновременно боялись за Джея. — Это он? — шёпотом спросил Хисын. Джей не ответил. Губы дрожали. Глаза блестели — но не от алкоголя. Он снова поднял телефон, перечитал строки. Каждую. Медленно. Как будто не верил, что они настоящие. — Джей… — начал Сонхун мягко, осторожно, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Но он только смотрел в экран. Голос, когда он заговорил, был тихим, как будто выдохнутым: — Это… Чонвон. И он ничего больше не смог добавить. Ни слова. Потому что всё внутри него — весь алкоголь, вся злость, весь страх — рухнуло одним ударом, когда он прочитал:

«Я не могу тебя забыть.»