Diagnosis: Unknown

Лёд под коньками звучал как тихий дождь — ровные, ритмичные царапины, от которых у Сонхуна всегда успокаивалось дыхание. Даже после всех событий последних недель каток оставался его единственным местом, где он мог ощущать себя не развалинами, а чем-то цельным. Здесь всё было просто: тяни носок, держи корпус, смотри вперёд. Перед ним кружилась его группа юниоров — десяток подростков в одинаковых толстовках, но таких разных в движениях. Минджи, маленькая и упрямая, снова пыталась прыгнуть двойной риттбергер, который ей пока запрещали: слишком рано, слишком рискованно, слишком больно падать. Но она поджимала губы и делала попытку за попыткой, словно ей нужна была не победа, а сам факт упрямства. Чанмин — высокий и мягкий, с глазами как у щенка, всё время забывал, куда ставить руки, но на льду двигался с такой искренностью, что Сонхун всегда сдерживал улыбку. И Суа, та самая, дочка главврача больницы, в которой лежал Джейк, точная, внимательная, до смешного предусмотрительная. Даже когда падала, делала это аккуратно, будто стараясь не потревожить лёд лишним шумом. Сонхун наблюдал за ними, словно подстраивая дыхание под их движения: вдох — когда кто-то разгоняется, выдох — когда подпрыгивают, короткая пауза — когда касаются льда после прыжка слишком жёстко. Иногда он думал, что, если перестанет считать их ошибки в уме, то провалится внутрь собственных мыслей, туда, где оставался Тэн, кровь на руках и его собственный разорванный голос, который всё ещё звучал по ночам. — Чанмин, левая рука! — крикнул он. — Извините! — отозвался тот и сразу потерял баланс. Сонхун уже почти шагнул к бортику, но Чанмин удержался и, краснея, продолжил прокат. Это было хорошо. Это было нормально. Нормальность — редкое чувство, к которому Сонхун теперь относился почти бережно. Он поймал себя на том, что смотрит на часы, а не на юных спортсменов. Приёмные часы в больнице подходили к концу, но к Джейку он всё равно успевал — с врачами договорился заранее. И хотя это было скорее для успокоения себя, чем необходимость, он всё равно благодарил судьбу за то, что кто-то из взрослых — пусть даже главный врач — имел к нему слабость. Или точнее, его дочка имела склонность слушать тренера, что автоматически делало его желанным гостем в любой момент. Пять минут до конца тренировки. Сонхун подал свисток, мягко, чтобы не вспугнуть детей. — На сегодня всё. Вещи не забываем. Сдаём лёд чистым, как будто вы здесь не катались. Дети дружно закатили глаза, но пошли. Минджи растирала ушибленный локоть, но выглядела довольной. Суа подошла ближе, поправляя конский хвост. — Тренер Пак, я завтра могу прийти на полчаса раньше? Хочу отработать скольжение. — Приходи, — кивнул он. — Но одна не выходи на лёд, подожди, пока я появлюсь. Она улыбнулась и убежала к раздевалке. Когда все юниоры вышли, каток стих, и Сонхун остался в тишине. Он снял перчатки, провёл ладонями по лицу и не понял, согревает ли его ледяной воздух, или наоборот. Джейк лежал в больнице один. Чужие руки били его, ломали, жгли, а он даже не мог помочь, не мог закрыть собой, не мог дать обещание, которое имело бы вес. Слишком поздно. Слишком поздно всегда. Сонхун выдохнул, открыл глаза и направился к выходу. Сегодня он обязательно должен увидеть его. Пусть даже всего на десять минут. Пусть даже за минуту до закрытия. Раз уж Джейк пережил то, что никто не должен переживать, Сонхун мог хотя бы быть рядом — даже если тот будет спать, даже если ничего не скажет. Это сейчас было важнее всего. Он взял спортивную сумку, ещё раз посмотрел на пустой лёд — и вышел в холодный декабрьский воздух, чтобы ехать в больницу. Сонхун выключил свет в тренерской, перекинул сумку через плечо и вышел в коридор арены. Сквозняк пах холодом и резиной от заточенных лезвий — знакомое, почти домашнее ощущение. На выходе он столкнулся с Чанёном, вторым тренером. — Устал, Сонхун? — спросил тот, листая расписание на планшете. — Ещё держусь, — Сонхун кивнул, сдержанно улыбнувшись. — Завтра буду чуть позже, у меня дела. — У Шим Джейка? — Чанён поднял бровь, но без лишнего любопытства. — У него, — сухо подтвердил Сонхун. Коллеги знали ровно столько, сколько он позволял. Несколько дней назад он резко взорвался, когда кто-то слишком легко бросил фразу «ну, журналист этот, пострадавший». Больше никто не пытался обсуждать чужие травмы вслух. — Передавай ему… не знаю. Терпения? — неловко произнёс Чанён. — Передам, — сказал Сонхун, хотя знал, что ничего не передаст, а просто посидит рядом и будет молчать. Он вышел на улицу. Вечер был влажным, туман цеплялся за фонари, и город казался тише, чем обычно. В машине стоял лёгкий холод, и когда он завёл двигатель, пальцы дрогнули — от холода или нервов, он сам не понял. Джейк оказался живучим до абсурдности. Когда медсестра в первые сутки сказала: «Я не понимаю, как он вообще дышит ровно», Сонхун впервые за долгое время почти усмехнулся. С каждым днём Джейк становился крепче. Синяки на лице светлели, дыхание было ровнее, а взгляд — яснее. Врачи говорили, что через два дня его можно будет выписать. С условием, что кто-то возьмёт его домой и будет следить круглосуточно. И что врач будет приходить ежедневно. Сонхун даже не сомневался, кто этот «кто-то». Он ещё не предложил, но внутри уже решил. Даже если Джейк откажется, он всё равно найдет способ быть рядом. На светофоре он остановился, опустил голову на руль и закрыл глаза. Вот только… последние недели в больнице изменили всё. Их разговоры — тихие, осторожные, короткие, но настоящие — начинались ещё до того, как медсёстры приносили аппаратуру для очередной процедуры. Джейк вечно пытался шутить, чтобы не показывать, что ему больно, а Сонхун делал вид, что шутки глупые, хотя на самом деле ловил каждое слово. После процедур Джейк уставал, и тогда они говорили почти шёпотом. Иногда — ни о чём: о кино, которое ни один не досмотрел, о катке, о том, что в палате слишком сухой воздух. Иногда — о вещах, которые тяжело выносить наружу: о вине, о страхе, о том, что может случиться дальше. О том, чего оба боятся больше смерти — снова потерять кого-то. И между этими разговорами появилось то, чего Сонхун раньше избегал. Касания. Он никогда не любил тактильность. Даже рукопожатия были для него чем-то терпимым, но нежелательным. Он не был тем человеком, что обнимает учеников после победы — максимум положит руку на плечо на секунду. Но с Джейком всё пошло наперекосяк. Пальцы Джейка, дрожащие после инъекций, иногда цеплялись за его рукав — и Сонхун не отстранялся. Наоборот, чуть сжимал его ладонь. Когда Джейк засыпал, Сонхун поправлял ему волосы со лба — осторожно, чтобы не разбудить. Иногда, когда Джейку было особенно больно, он искал рядом чью-то руку вслепую — и Сонхун подставлял свою. Это было странно. Непривычно. Пугающе. И невероятно естественно. Так, будто они всегда были магнитами, просто кто-то раньше держал их слишком далеко. Сонхун вдохнул глубже, открыл глаза. Светофор давно стал зелёным. Он тронулся, проезжая пустую улицу, и ощутил неприятное, но честное — тепло под рёбрами. Он скучал по Джейку. Скучал ещё с утра, когда выходил из его палаты. И сейчас он ехал к нему, хотя знал: Джейк, скорее всего, спит. Но рядом с ним даже тишина была выносимой. Машина свернула к больничной парковке. Сонхун заглушил двигатель, поправил пальцами воротник куртки и вышел в холодный воздух. Ему разрешили приходить позже обычного. Но дело было не в разрешении. Дело было в человеке, к которому он шёл. Сонхун шёл от парковки к больнице медленно, будто ноги сами замедляли шаги, давая мозгу время прорисовать всё, что он задвигал в дальний угол последних дней. Холод кусал щёки, но не отрезвлял — наоборот, делал воспоминания чётче, болезненнее. Этот месяц будто растянулся в бесконечность. Сначала — звонок о пропаже. Потом — ночь, когда нашли Джейка. Потом — подвал. Крики. Кровь. Железный запах страха, который он никогда не забудет. Но самые тяжёлые кадры начались уже в больнице. Сонхун вспомнил первую ночь, когда его пустили в палату. Джейк был под капельницами, в бинтах, с синяками, которые переходили из фиолетового в чёрное. И вроде бы стабилен, но на самом деле — ни капли. И потом ломка. Отравление наркотиками било по Джейку не как что-то разовое — это было, будто его тело снова и снова пытается выбросить из себя яд, а не может. Он выгибался дугой, хватался за простыню, стискивал зубы так сильно, что Сонхун боялся, что он сам себе что-то сломает. И главное — эти дыхательные спазмы, как будто воздух застревал в горле, как будто лёгкие становились слишком маленькими. Медсёстры говорили спокойно: «Это ожидаемо. Это пройдёт.» Но Сонхун стоял рядом и не мог дышать вместе с ним. Раз за разом он ловил дрожащую руку Джейка, пытаясь хоть как-то удержать его в реальности — и каждый раз бил себя внутренне за то, что не может снять эту боль, не может поделить её на двоих. Его до сих пор передёргивало, когда он вспоминал звук — этот глухой, сдавленный всхлип, который прорвался у Джейка однажды ночью, когда приступ был особенно тяжёлым. И то, как Джейк, почти не приходя в себя, всё равно пытался пошутить: — Сонхун… не смотри так, я же не умер… И это было самое страшное — он пытался его успокоить, когда должен был бояться сам. А потом — головные боли. Первые недели Джейк держался за виски так, будто в них забивали гвозди. Иногда закрывал глаза, и лицо мгновенно бледнело — не от боли, от страха. От того самого тихого страха, который не кричит, а медленно пересушивает воздух вокруг. Он никогда не показывал этого вслух. Но Сонхун видел. Видел мелкие дрожания пальцев. Видел, как он задерживал дыхание, ожидая новой волны боли. Видел, как его взгляд стекленел, когда шум в коридоре слишком резко пронзал голову. И самое ужасное — видел, как Джейк старался изображать прежнего себя, чтобы он — Сонхун — не волновался. «Всё хорошо», — сказал Шим однажды через силу, отвернувшись, чтобы скрыть, как стиснул зубы. Сонхун тогда хотел накричать, ударить кулаком по стене, сделать что-то, что вернёт контроль, который у него забрали. Но он просто сел рядом и положил руку Джейку на плечо — на то самое место, которое он сам боялся раньше касаться. И Джейк расслабился. На секунду. На вдох. Теперь, идя по дорожке к больнице, Сонхун чувствовал: тело помнит всё. И ломку. И страх. И каждую тяжёлую ночь, когда Джейк сжимал край его куртки, как якорь. Двери больницы открылись автоматически, впуская его в тёплый, пахнущий хлоркой коридор. Свет был слишком ярким, а тишина — слишком больничной. Но здесь — был Джейк. Живой. С каждым днём крепче. Через два дня — выписка. Сонхун прошёл к лифту, нажал кнопку и посмотрел на отражение в зеркальной двери: бледное лицо, уставшие глаза, волосы влажные от тумана. Месяц назад он не знал, способен ли кто-то вернуть ему способность чувствовать тепло рядом. А теперь он просто хотел увидеть, как Джейк дышит спокойно. Лифт приехал, двери открылись. Сонхун вошёл внутрь, сердце глухо ударило о рёбра. Он не знал, что скажет. Он не знал, что почувствует. Но он знал одно: Сонхун уже не сможет отпустить Джейка. Сонхун шёл по знакомому коридору и чувствовал, как сердце бьётся быстрее — не от тревоги, а от нетерпения, которое он не умел в себе признавать. Перед дверью палаты он остановился, вдохнул глубоко, чтобы стереть с лица остатки тяжёлых мыслей, и тихо постучал. — Входите, — прозвучал хрипловатый, но уже почти бодрый голос. Сонхун открыл дверь. Джейк сидел на кровати, прислонившись к подушкам. Волосы немного растрёпаны, взгляд ясный, и самое непривычное — на его лице была тень улыбки, очень маленькая, но живая. Бинты стали меньше, синяки побледнели, кожа наконец приобрела человеческий оттенок, а не болезненно-серый. — Ты опоздал, — сказал Джейк, буквально глядя на часы на стене. — Ровно на одну минуту и десять секунд. Сонхун моргнул. — Ты серьёзно засёк? — Мне тут, знаешь ли, не так много развлечений, — Джейк пожал плечами, и в этом движении уже не было прежней болезненной скованности. — Вот и считаю твои нарушения графика. Сонхун подошёл ближе и поставил сумку на стул. — Извини, задержался на катке. — Как юниоры? — Джейк смотрел на него так, будто это было важно. — По-прежнему упрямые, шумные и гениальные. Как обычно. Джейк хмыкнул: — Значит, всё в порядке. Сонхун сел на стул рядом с кроватью, чуть разглядывая его — привычка за последние дни. Проверить цвет кожи, как он держит плечи, как дышит. Но теперь всё выглядело… лучше. Намного лучше. Даже слишком резко, как будто организм наконец перестал сопротивляться. — Ты выглядишь… — Сонхун замялся, подбирая слово, чтобы не прозвучать слишком мягко. — Не как труп? — подсказал Джейк с ухмылкой. — Я хотел сказать «нормально». — А я хотел пошутить, — пожал плечами Джейк. — Давно не видел, чтобы ты краснел от одного прилагательного. Сонхун прокашлялся, чтобы скрыть реакцию, и натянул нейтральный тон: — Как у тебя с головой? — Уже ничего, — честно ответил Джейк. — Голова не трещит, мышцы не сводит, дыхание нормальное. Я уже даже могу вставать без того, чтобы мир качался. Он говорил спокойнее, легче. Тонкие следы страха — того, что пряталось в его глазах в первые недели — исчезли. Осталась усталость, но теперь она была человеческой, а не мучительной. — Врачи сказали, что если так пойдёт дальше… через два дня меня выпишут. — Он посмотрел на Сонхуна внимательно, почти изучающе. — Ты рад? Сонхун почувствовал, как внутри что-то болезненно качнулось. — Да, — наконец сказал он. — Очень. — Но? — Но боюсь, что ты будешь торопиться. Делать вид, что полностью восстановился. Ты так всегда делаешь. Джейк отвёл взгляд, пойманный с поличным. — Я просто ненавижу лежать. И давать людям о себе заботиться. — Со мной можешь попробовать, — тихо сказал Сонхун. Джейк медленно повернулся к нему, и тишина между ними стала мягче, теплее, чем обычно. Впервые за долгое время без тени боли, без напряжения. — Тогда расскажи мне, — сказал Джейк после паузы. — Как у тебя дела? На работе, на катке… вообще. Сонхун фыркнул: — Ты хочешь обсуждать мой день? — Хочу, — улыбнувшись чуть криво, Джейк расслабился в подушках. — Я скучал по обычным разговорам. Не о том, выживу ли я до вечера, не о лекарствах, не о том, что мне нельзя вставать. Хочу слышать, как ты ругаешь своих юниоров за то, что они прыгают, когда не надо. Сонхун выдохнул и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться честно. — Тогда слушай. Минджи опять пыталась прыгнуть риттбергер… — Естественно, — вставил Джейк. — И упала. — Естественно. — А Чанмин снова пытался разогнаться, не зная куда деть руки. И ноги видимо ему тоже начали мешать, потому что слишком быстро растёт, нужно пересмотреть его программы. — Ничего нового, — Джейк покачал головой, будто давно знал эту картину. Так они говорили о всём подряд — о катке, о том, что сон у Джейка нормализовался, о том, что в больничной столовой наконец перестали солить суп так, будто это ритуал изгнания демонов. Разговоры текли легко. Не было ни пауз, ни осторожных взглядов, ни напряжения. И Сонхун понял: впервые за месяц между ними не стояла боль. И впервые за очень долгое время ему было спокойно. Настоящее спокойствие. Как будто рядом с Джейком он мог просто быть. Сонхун рассказывал про работу так же неторопливо, как будто они сидели не в палате, а в каком-нибудь маленьком кафе с горячим шоколадом. Джейк слушал внимательно, с тем спокойным выражением, которое появилось у него только сейчас — когда боль перестала быть фоном его дыхания. — В общем, — продолжал Сонхун, — директор решил, что если мне поручили юниоров, значит, я теперь должен участвовать во всех собраниях. Даже тех, которые касаются расписаний взрослых групп. — Тебя повысили до человека, которому доверяют страдать за всех? — уточнил Джейк. — Примерно, — Сонхун фыркнул. — На последнем собрании мы сорок минут обсуждали, можно ли перенести тренировку на полчаса, чтобы один парень успел на стоматолога. — Катастрофа национального масштаба, — кивнул Джейк с серьёзным видом. — А главное, я даже рта открыть не успел. Они сами спорили, сами голосовали, сами переносили всё обратно. — Теперь понимаю, почему ты опоздал на минуту и десять секунд, — произнёс Джейк, и уголки его губ дрогнули. Они замолчали. Не потому что разговор иссяк — просто между ними впервые за долгое время наступила естественная тишина. Та, в которой можно было дышать спокойно. Сонхун посмотрел на Джейка. Тот сидел расслабленно, взгляд стал чуть рассеянным, но не от боли — от усталости, обычной, человеческой. Словно организм наконец вспомнил, что имеет право на покой. После короткой паузы Сонхун спросил: — Во сколько за тобой приедут? Часов в десять? Или позже? Джейк тихо вдохнул, как будто вопрос был сложнее, чем казался. — Никто не приедет. Сонхун нахмурился. — Как это — никто? А родители? Джейк усмехнулся, но усмешка вышла не саркастической, а какой-то… тонкой, пересохшей. — Родители в Австралии. Уже год. — Он опустил взгляд на руки. — Иногда пишут. Где-то раз в полгода. Спрашивают, как у меня дела, всё ли в порядке… в общем, я у них как банковский счёт на старой карте. Вроде есть, вроде пользоваться не обязательно. В голосе не было злости. И обиды тоже. Только усталость, которая выбирается наружу, если её слишком долго прятать. Сонхун вдохнул медленно, чтобы эмоции не прорвались слишком явно. — То есть ты поедешь… куда? Один? — Домой, — просто сказал Джейк. — Доеду на такси. Не впервой. Сонхун помолчал ещё пару секунд. Затем, не поднимая голос, очень спокойно: — Тогда поехали ко мне. Джейк резко поднял взгляд. — Что? — После выписки. Живи у меня. Пока не восстановишься полностью. — Нет, Сонхун. — Джейк качнул головой слишком быстро, словно боялся, что если дать себе секунду — согласится. — Не надо. — Почему? Джейк задержал дыхание, будто подбирал слова. И впервые за весь разговор в его глазах появилась настоящая, острая уязвимость. — Потому что… — он проглотил комок в горле, выдавливая честно, слишком честно. — Боюсь, что останусь. Тишина, что упала после этих слов, была почти осязаемой — плотной, тёплой, пробирающей до костей. Сонхун смотрел на него так долго, что Джейк начал нервно теребить край больничного одеяла. Он ждал — оправдания, лёгкой шутки, ухода в сторону, чего угодно, лишь бы не то, что Сонхун сказал в итоге. — Если ты останешься… — Сонхун выдохнул, тихо, но уверенно. — Я не против. Хоть всю жизнь живи в моей квартире. Слова будто зависли между ними, тонкими нитями тянулись от одного к другому. Джейк замер, глаза чуть расширились — как если бы его впервые в жизни действительно хотели оставить, а не отпустить. Он протянул руку осторожно, словно боялся спугнуть. Коснулся пальцев Сонхуна. Совсем слегка. Но Сонхун не убрал руки. Он даже повернул ладонь так, чтобы их пальцы переплелись сильнее — естественно, будто так и должно быть. От этого простого движения по телу Джейка пробежало маленькое электричество, лёгкое, но упоительное. Он сглотнул, пытаясь улыбнуться, и глухо произнёс: — Ещё месяц назад ты даже разговаривать со мной нормально не хотел… — Он чуть хрипло засмеялся. — Что уж говорить о вот таком. Сонхун улыбнулся краешком губ, его взгляд стал теплым, почти солнечным. — Потому что раньше было… темно, — сказал он спокойно, словно признавался в чём-то важном. — Пять лет была зима внутри. Холодная, долгая. — Он коснулся большим пальцем тыльной стороны ладони Джейка — медленно, будто проводил по хрупкому стеклу. — А теперь… теперь в сердце солнечная весна. С тобой. Джейк закрыл глаза на миг, потому что иначе слёзы могли бы выступить слишком ярко. Потом снова посмотрел на него — открыто, честно, без защиты. И тихо сказал: — Я тебя тоже, Сонхун. Это не было признание в любви по всем правилам — без громких слов, без заранее подготовленных фраз. Но оба услышали то, что стояло за этим. Они поняли друг друга без инструкций, без уточнений. И в этой небольшой больничной палате, пахнущей лекарствами и чистыми простынями, казалось, на секунду стало так тепло, будто весна пришла не только в сердце Сонхуна — но и между ними. Сонхун взглянул на часы, и на его лице появилось то самое выражение лёгкого сожаления, которое Джейк уже научился узнавать — момент, когда ему пора уходить, но он бы предпочёл остаться. — Мне правда нужно идти, — мягко произнёс Сонхун, не убирая руки. — Но я буду завтра. Ровно вовремя. — Он улыбнулся. — Ни на минуту, ни на секунду не опоздаю. Джейк усмехнулся, будто хотел поддеть его напоследок: — Проверю по секундомеру. — Проверяй, — ответил Сонхун почти шёпотом. Они задержались взглядом друг на друге чуть дольше, чем требовала простая пауза. Потом Сонхун медленно разжал пальцы, поднялся и, прежде чем выйти, обернулся — как будто оставлял в этой палате часть себя. И ушёл в коридор, тихо прикрыв дверь. Джейк остался один. Но одиночество больше не давило, не расползалось тенью по углам палаты. Оно не было пустым — в нём ещё дрожало тепло чужой руки, эхом отзывались слова, что стояли между строк. Он откинулся на подушку и впервые за много дней позволил себе широкую, детскую улыбку — такую, какую прятал всю свою взрослую жизнь. Он думал о Сонхуне. О том, как ещё месяц назад Сонхун говорил коротко, будто взвешивал каждое слово, опасаясь произнести лишнее. О том, как раньше он держал дистанцию, как будто мир вокруг слишком шумный, а люди слишком близкие. О том, как его пальцы сегодня переплелись с Джейковыми — не случайно, не по необходимости, а потому что хотелось. Джейк вспомнил их ночные разговоры, осторожные признания взглядом, смех, который у него впервые давно не вызывал боли в висках. Вспомнил, как Сонхун сидел рядом, когда его ломало так, что казалось — кости скрипят, а мир расползается на трещины. Как держал, не задавая вопросов, не делая вид, что всё легко. И как сегодня, словно это само собой разумеющиеся, сказал: «Хоть всю жизнь живи в моей квартире». Сердце Джейка сжалось сладко, тихо, не больно. Он коснулся пальцами того места на коже, где Сонхун его держал — словно там осталось тёплое пятно. Он знал, что всё впереди будет непросто: новые привычки, страхи, время, которое лечит не так быстро, как хотелось бы. Но впервые за долгий год он чувствовал, что будущее — не тёмный туннель, а дорога, на которой кто-то идёт рядом. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается спокойствие, такое редкое и такое настоящее. И понял: жизнь снова дышит. И последней мыслью, скользнувшей перед тем, как он провалился в лёгкую дрёму, была простая, но точная, как удар света в окно: «Если его весна — во мне, значит, моя — в нём.»