Подарок, который слышит сердце

23 декабря Воздух в общей гостиной был густым и сладким от запаха имбирного печенья, которое Чан и Сынмин с энтузиазмом пытались испечь ещё с утра. На столе красовалась горка мандаринов, а в углу мерцала гирляндами нарядная ёлка, которую они всем скопом наряжали пару дней назад. Казалось бы, идиллия. Но к вечеру двадцать третьего декабря идиллия начала давать трещины. — Я точно оставлял его тут! Половину! Для себя! Голос Джисона, обычно такой мягкий, сейчас звенел, как натянутая струна. Он стоял перед открытым холодильником, сжимая в белых костяшках дверцу. Его взгляд был прикован к пустой полке, где, если верить ему, должно было лежать мороженое премиум-класса. Чанбин, развалившись на диване с гитарой, отвлёкся от перебора аккордов и беззаботно хмыкнул: — А, то самое, с золотой фольгой? Вкусное. Съел, пока ты в студии сидел. Думал, ты не вспомнишь. Диета и всё такое. Это была последняя капля. Неделя предрождественских съёмок, репетиций и недосыпа сдавила виски Джисону тугой повязкой. — Ты не мог спросить? Я его специально отложил! — Ребята, успокойтесь, — Чан, вытирая руки в муке о фартук, попытался вмешаться, но его голос прозвучал устало. — Куплю тебе завтра целых два, Джисон-а. — Дело не в мороженом! — парировал Джисон, всё ещё глядя на Чанбина. В соседнем кресле Минхо, который до этого мирно листал каталог рождественских распродаж, поднял голову. Его внутренний хён включился сам собой. — Джисон-а, не стоит из-за такого пустяка. Чанбин-и, извинись. Фраза «не стоит из-за пустяка» была ошибкой. Джисон повернулся к Минхо, и его глаза расширились от обиды. — Пустяка? Для тебя всё, что для меня важно — пустяк? — Я не это имел в виду! — голос Минхо стал жёстче. — Просто не хочу, чтобы из-за еды ссорились в канун Рождества. — О, а теперь это я виноват в ссоре? В этот момент Хёнджин, проходивший мимо с наушниками на шее (он явно пытался абстрагироваться от нарастающего хаоса), решил, как всегда, разрядить обстановку шуткой. — Ну вы даёте! Лучше бы из-за последнего куска пиццы поругались, это хоть традиция! Мороженое… Давайте, подеритесь. Его смех прозвучал неестественно громко и упал в гробовой тишине, последовавший за его словами. Джисон лишь бросил на него уничтожающий взгляд. Тишину разорвал Ин, который до этого тихо играл на полу с Суни. — Вы нам мешаете, — прошептал он, и в его голосе слышалась неподдельная тревога. — Давайте просто… успокоимся. Но было поздно. Напряжение, копившееся неделями, нашло выход. Все начали говорить одновременно, голоса перекрывали друг друга — не кричали, нет, но говорили с той ядовитой вежливостью, что ранит куда сильнее крика. И сквозь этот гул прорвался тихий, но чёткий голос Феликса. Он стоял в дверном проёме, сжимая в руках игровой контроллер, его лицо выражало растерянность и боль. — Пожалуйста, остановитесь, — сказал он, и его низкий голос дрогнул. — Мы же… мы же семья. Почему мы так? Его слова повисли в воздухе на секунду, но их уронил Чанбин, всё ещё защищавший свою позицию. Его перебил резкий комментарий Минхо, адресованный Джисону с просьбой остыть. А Хёнджин просто постарался раствориться в комнате, виновато взглянув на него. Феликс замолчал. Его большие глаза потемнели. Он медленно положил контроллер на полку, развернулся и, не говоря ни слова, направился к вешалке. Шум за его спиной стих. Все замерли, наблюдая, как он натягивает куртку. Первым двинулся с места Хёнджин. — Ёнбок-а, подожди… Но Феликс уже открыл входную дверь. В проём хлынула струя сквозняка. — Мне нужно подышать, — тихо бросил он через плечо и вышел, притворив за собой дверь. Его уход стал точкой невозврата. Атмосфера в комнате окончательно рухнула. — Отлично. Просто замечательно, — пробормотал Джисон, с силой захлопнув дверцу холодильника. Он прошёл в свою комнату, и через минуту оттуда донёсся звук захлопнувшейся двери. Чан вздохнул, снял фартук и молча ушёл в студию. Сынмин, потупившись, принялся собирать крошки со стола. Ин взял на руки кота и прижал к себе, глядя в окно на падающий снег. Чанбин мрачно уставился на гитару. Минхо, сжав кулаки, остался стоять посреди гостиной, чувствуя полнейшее фиаско. Вот они, все восемь. Вместе, под одной крышей, в самом сердце зимы. И так невыносимо одиноки. Волшебство Рождества рассыпалось в прах, оставив после себя лишь горький осадок и тишину, нарушаемую лишь потрескиванием гирлянды на ёлке. Через десять минут, не вынеся этой тишины, из своей комнаты вышел Джисон. Не глядя ни на кого, он натянул куртку и, так же, как и Феликс, вышел на улицу. Дверь снова приоткрылась, впустив всё тот же сквозняк, и захлопнулась. *** Холодный воздух обжёг лёгкие, но Феликс был почти благодарен этой боли. Она была реальной, простой и отвлекала от тяжёлого клубка обид, тугим узлом затянувшегося у него в груди. Он шёл, засунув руки в карманы тонкой куртки, и не обращал внимания на направление. Куда угодно. Лишь бы подальше от этой удушающей атмосферы, что всего за полчаса превратила их тёплый дом в поле битвы из-за ерунды. «Из-за мороженого, — с горькой иронией подумал он. — Мы готовы были разорвать друг друга из-за мороженого». Снег тихо падал на тротуар, приглушая звуки города, но не мог заглушить голоса в его голове. Он не видел ничего вокруг — ни сверкающих гирлянд, ни счастливых пар, держащихся за руки. Он видел только обиженное лицо Джисона, уставшие глаза Чана, сжатые кулаки Минхо и собственную беспомощность. «Мы все так устали», — пронеслось в его голове. Это была не та приятная усталость после хорошей репетиции или удачной съёмки. Это была изматывающая, накопившаяся усталость, которая въелась в кости. Усталость от бесконечного графика, от необходимости всегда быть «на позитиве», от ответственности, которая давила на плечи, как тяжёлый груз. Они так редко сейчас говорили по-настоящему. Не о работе, не о музыке, а о том, что на душе. А когда не говоришь, маленькие обиды копятся, как пыль в углу, пока однажды кто-то не проведёт по ней рукой, поднимет целое облако, и все начинают давиться и кашлять. «Хёнджин-хён… — мысленно позвал он. — Даже твои шутки, переводящие всё в весёлое русло, сегодня не справились.» Вспомнилось, как Хёнджин попытался пошутить, и как эта шутка упала в звенящую тишину. Феликс понял его прекрасно — сам часто пользовался тем же методом. Но сегодня броня из улыбок оказалась слишком тонкой, и стрелы обиды пробили её насквозь. И все всё поняли буквально. И дом, их любимый дом вдруг стал местом обиды и злости. Он свернул в менее людный переулок, где шум большого города стихал, уступая место шёпоту снегопада. Он шёл, опустив голову, и его светлые волосы покрывались белыми искорками. Чувство необъяснимой вины обволакивало его целиком. Хотя, казалось бы, он ничего не сделал. Но считал себя виноватым за то, что не смог их всех помирить. Виноватым за то, что сбежал. Но если бы он остался, он бы просто расплакался от бессилия, а это никому бы не помогло. «Мы как гирлянда, — вдруг пришла ему странная мысль. — Когда одна лампочка перегорает, гаснет вся цепь». Сегодня перегорел кто-то из них. А может, и все сразу. Было совершенно очевидно, что дело вовсе не в этом чёртовом мороженом. Он не знал, сколько времени шёл, когда его отвлёк от тяжёлых раздумий тёплый, медовый свет, лившийся из окна небольшой лавки. Она выглядела так, будто её не было здесь ещё вчера. Феликс замедлил шаг. Сквозь запотевшее стекло он разглядел груду старинных книг, поблёскивающий хрусталь и… Джисона. Тот стоял внутри, спиной к двери, смотря на что-то в своей руке. Судьба? Ирония? Феликс не знал. Но он глубоко вздохнул, расправил плечи и потянулся к дверной ручке. Возможно, они не смогли найти общий язык в своём общем доме. Но может быть, они смогут найти его здесь, в этом тихом, затерянном месте, пахнущем стариной и тайной. И, чёрт возьми, он просто отведёт его в кафе-мороженое. *** Феликс тихо толкнул тяжелую дверь, и над головой мягко прозвенел колокольчик. Воздух внутри был густым и тёплым, пахнущим старой бумагой, воском и чем-то похожим на засахаренные ягоды. Он увидел спину Джисона, который стоял у витрины и рассматривал в руках маленький серебряный колокольчик. — Джисон? — тихо позвал Феликс. Тот вздрогнул и обернулся. Его глаза были красными от недавних слёз, но теперь в них читалось лишь усталое удивление. — Ёнбок-а? Что ты тут делаешь? — Я… просто шёл. А ты? — Тоже просто шел, — Джисон горько усмехнулся. — Пытался понять, как всё так поломалось из-за какого-то дурацкого мороженого. И Минхо… он иногда совсем меня не понимает. Как и я его, в общем-то. Но почему-то захотелось купить ему подарок. Феликс кивнул, подходя ближе. Он хотел что-то сказать — что они все устали, что это пройдёт, что Минхо тоже переживает за них всех, но слова застряли в горле. В этот момент из глубины магазина появился старик. Он двигался бесшумно, а его глаза, казалось, видели всё и сразу. — Найти то, что ищете, не всегда просто, — мягко произнёс он. Его голос был похож на шелест страниц. — Иногда нужен правильный ключ. Или правильный звон. Его взгляд скользнул с колокольчика в руке Джисона на растерянное лицо Феликса. Старик улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Порой самый верный путь — это обходной. Не спешите возвращаться туда, откуда ушли. Дайте ветру унести пыль ссоры. Феликс и Джисон переглянулись. Идея не возвращаться сразу в напряжённую атмосферу общежития была внезапно очень привлекательной. — Хён, — тихо сказал Феликс, когда старик отошёл, чтобы дать им пространство. — Пойдём куда-нибудь? Я знаю, что ты расстроен из-за… всего. Давай зайдём в то кафе с мороженым через улицу. Моё угощение. Джисон посмотрел на него, потом на колокольчик в своей руке. Магия этого места уже начала действовать, смывая остроту обиды. — Только если мы возьмём шариков десять, — он сделал слабую, но искреннюю попытку пошутить. — И чтобы Чанбин об этом никогда не узнал. — Договорились, — улыбнулся Феликс, и впервые за этот вечер его улыбка достигла глаз. И только они собрались уходить, старик снова появился словно из ниоткуда. — Вы забыли купить подарок, — мягко произнёс он, глядя на Феликса. — Что? Какой? — не понял тот. — Рождественский. Птичка на ёлку. Она поможет услышать то, о чём молчит сердце того, кто её коснётся. На ладони старика лежала небольшая стеклянная птичка. До того красивая и хрупкая, что Феликс сразу же подумал о Хёнджине, таком же уязвимом и… да, красивом. Он не мог признаться вот так прямо, что уже давно тайно вздыхает по своему другу. А что если этот подарок позволит ему дать безобидный намёк? Задумавшись всего на несколько секунд, он расплатился за подарок и вместе с Джисоном вышел из магазинчика. И прежде чем вернуться домой, где их ждали извинения и примирение, они зашли в ярко освещённое кафе, где заказали два огромных блюда с мороженым, смеялись тихим, уставшим смехом и по крупицам собирали обратно то волшебство, которое, казалось, было безвозвратно потеряно в ворохе рабочих будней и накопившейся усталости. *** Вернувшись в общежитие, Феликс и Джисон застали неестественную, но уже не враждебную тишину. Воздух был чист, будто его проветривали, но напряжение ещё висело, как тонкая призрачная завеса. Все занимались своими делами, стараясь не смотреть друг на друга. Джисон молча кивнул Феликсу и направился в свою комнату, сжимая в кармане маленькую коробочку с серебряным колокольчиком. Феликс же, с замирающим сердцем, пошёл искать Хёнджина. Тот нашёлся в студии, как и предполагалось. Хёнджин сидел в наушниках, уставившись в монитор со звуковой дорожкой, но взгляд его был пустым и рассеянным. Он не услышал, как вошёл Феликс. «Поступить как обычно? Пошутить? Сделать вид, что ничего не было?» — пронеслось в голове у Феликса. Но вместо этого он молча подошёл и протянул маленький свёрток, завёрнутый в грубую крафтовую бумагу. Хёнджин снял наушники, удивлённо поднял бровь. ֫— Оу. Что это? — Просто… увидел и подумал о тебе. Для нашей ёлки в гостиной, — тихо произнёс Феликс, чувствуя, как горит лицо. Хёнджин взял свёрток. Его пальцы коснулись хрупкой стеклянной фигурки. И в тот же миг в голове у Феликса прозвучал чужой, но до боли знакомый внутренний голос, полный недоумения и щемящей нежности: «Почему он дарит мне это… после того, как я всё испортил своей глупой шуткой? Он должен злиться. Ведь из-за меня он ушёл, хлопнув дверью. А он… он такой красивый, когда нервничает. Просто хочу, чтобы всё было как раньше. Хочу, чтобы Ёнбок снова улыбался, как раньше, широко и по-настоящему. Хочу услышать его песню… ту, что он написал и никому не показывает. Только для меня… хотя бы в моих фантазиях. А эту игрушку не хочу. Голос умолк так же внезапно, как и появился. Феликс стоял, не в силах пошевелиться, поражённый услышанным. Он не говорил никому о той мелодии и нескольких строчках текста, что тайком записывал в нотную тетрадь. Никому! А голос в голове звучал так реально. И если бы он не смотрел пристально, на совершенно неподвижные губы Хёнджина, подумал бы, что тот внезапно решил выдать ему всё, что он думает. Но… похоже… этот подарок реально обладает какой-то магией. — Хёнджин-хён… — выдохнул он, и голос его дрогнул уже не от обиды, а от переполнявших его чувств. Вся злость, вся досада растворились, словно их и не было. Он видел перед собой не того, кто сорвал напряжение, а того, кто так же одинок и напуган, как и он сам. — Прости… что я сбежал. Это не из-за тебя. И… — Он сделал глубокий вдох, собираясь с духом. — Если хочешь… я спою тебе её. Песню. Только для тебя. Глаза Хёнджина расширились от изумления. Он не спрашивал, о какой песне идёт речь. Он просто увидел всё в глазах Феликса. Абсолютное понимание, уязвимость, желание и самому быть понятым. И тихо кивнул. *** В это же время Джисон стоял на пороге своей комнаты, глядя на Минхо, который сидел на кровати и смотрел в окно. В руке Джисон сжимал колокольчик. В отличие от реалиста Феликса, он сразу поверил в волшебство подарка, что поможет ему услышать правду сердца. — Минхо-хён, — тихо позвал он. Тот обернулся. Его лицо было усталым. — Джисон-а, я… Джисон не дал ему договорить. Он поднял руку и легонько встряхнул колокольчик. Звонок был чистым, высоким и пронзительным, словно он вибрировал не в воздухе, а прямо в душе. И Минхо замолк в задумчивости. А потом его словно прорвало. — Я ненавижу, когда ты злишься! — слова вырывались стремительно, будто он долго их сдерживал. — Я пытался всех контролировать, всех «построить», как дурак, и всё испортил! Я видел, как все устали, и думал, что если я буду сильным, если буду всех подбадривать и направлять… а в итоге просто всех разозлил. И тебя больше всех. Иногда я так боюсь, что наша группа… что мы… что мы разбежимся, как другие. Что однажды мы проснёмся и поймём, что стали чужими. А ещё больше боюсь стать чужим для тебя… Джисон слушал, заворожённый и потрясённый. Он никогда не слышал от своего уверенного хёна такой чистой, такой незащищённой правды. Он видел только его сильный фасад, но никогда — этого испуганного мальчика внутри. Он перестал звонить и сделал шаг вперёд. — Дурак, — прошептал Джисон, но в его голосе не было ни капли злобы. — Мы никуда не денемся. Мы — команда. Помни. И он обнял Минхо, чувствуя, как напряжённые практически до каменной прочности плечи под его руками наконец-то расслабились. *** Магия, выпущенная на волю, сделала своё дело. Она не решала проблемы за них, но она сорвала все маски, заставила их увидеть друг друга без прикрас — уставших, напуганных, но по-прежнему любящих. И когда через несколько часов все нерешительно собрались в гостиной, будто по молчаливому сговору, атмосфера была уже совершенно иной. Чанбин первым извинился за мороженое, сказав, что был эгоистом. Чан улыбнулся своей мягкой, тёплой улыбкой и предложил завтра всем вместе испечь печенье. Ин и Сынмин, сидевшие рядом на диване, перешёптывались о чём-то, и Сынмин наконец-то рассмеялся своим звонким смехом. *** А Феликс и Хёнджин сидели в углу на подоконнике, не замеченные остальными. Феликс пел тихо, почти шёпотом, его голос, обычно такой низкий и яркий, сейчас был лёгким и проникновенным, как первый зимний ветерок. Он пел о звёздах, затерянных в городском смоге, о тепле руки, которую боишься взять, но не можешь отпустить, о мелодии, что звучит только для одного человека. Когда последняя нота растаяла в тишине комнаты, между ними повисло молчание. Хёнджин не открывал глаз, словно боялся спугнуть эхо только что услышанного. По его щеке скатилась слеза, и Феликс, не раздумывая, осторожно стёр её подушечкой большого пальца. Это прикосновение заставило Хёнджина вздрогнуть и наконец посмотреть на него. В его глазах не было ни капли привычной иронии или бравады. Только настоящее, беззащитное благоговение. — Это… это было самое красивое, что я когда-либо слышал, Ёнбок-а, — его голос сорвался на шёпот. Он поймал руку Феликса, всё ещё лежавшую у его щеки, и прижал её к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу. — Ты чувствуешь? Это ты. Только ты. Феликс почувствовал, как жар разливается по его собственным щекам. Он не пытался убрать руку. Он позволил Хёнджину держать её, чувствуя каждый удар его сердца, как эхо своей собственной песни. — Я не знал, что ты… что ты чувствуешь такое, — проговорил Феликс, смущённо опуская взгляд. — А как же иначе? — Хёнджин засмеялся, но смех его был тихим и немного надтреснутым. — Ты думал, я все эти месяцы просто так крутился вокруг тебя? Подгонял тебе кофе именно так, как ты любишь? Запоминал все твои глупые шутки? Я просто… боялся спугнуть. Боялся, что если сделаю неверный шаг, ты отдалишься. А сегодня… сегодня я подумал, что окончательно всё разрушил. В его голове снова, уже без помощи магии, пронеслись обрывки мыслей, которые Феликс теперь понимал без слов, он видел это в его глазах. И это была уже не магия. Это была любовь. «Он такой яркий. Он заслуживает всего мира. А я… я просто стою рядом и надеюсь, что хотя бы часть его света упадёт и на меня». — Дурак, — прошептал Феликс, эхом повторяя недавние слова Джисона, но наполняя их бездной нежности. Он наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними, пока их носы не соприкоснулись. — Ты не мог ничего разрушить. Потому что ты… ты мой дом, Хёнджин-хён. Самое безопасное место. Он замолк, собираясь с духом, чувствуя, как дыхание Хёнджина перехватило. — И эта песня… она всегда была о тебе. С самого начала. Больше слов не понадобилось. Хёнджин закрыл глаза, и его рука мягко скользнула к затылку Феликса, притягивая его ближе. Поцелуй был нежным, немного неуверенным, но тихим, сладким и пахнущим слезами облегчения. Это было не страстное признание, а тихое, долгожданное возвращение домой. К тому месту, где они всегда должны были быть. Когда они наконец разомкнули губы, щёки обоих были влажными. Феликс уткнулся лбом в плечо Хёнджина, вдыхая его знакомый запах. Родной, давно знакомый и бесконечно любимый. — Мой подарок. Он волшебный. Знаешь, что я услышал, когда ты дотронулся до этой птички? — тихо спросил Феликс, его голос был приглушён тканью худи Хёнджина. — Что? — прошептал тот, обнимая его крепче. — Что ты хочешь, чтобы я спел тебе. И… что ты считаешь меня красивым. Хёнджин смущённо фыркнул, но не стал отрицать. — Магия или нет, но это чистая правда. Ты невероятно красив, Ёнбок-а. Внутри и снаружи. И сейчас я не боюсь сказать тебе это. Они сидели так, в тихом уединении, пока за окном окончательно не стемнело и огни гирлянд на ёлке не зажглись ярче, отбрасывая разноцветные блики на стены. Приглушённый гул голосов из гостиной наконец-то приобрёл привычный, тёплый оттенок — слышался смех, спокойный разговор, звук нарезаемых на кухне продуктов. — Кажется, шторм прошёл, — тихо произнёс Хёнджин, его губы коснулись виска Феликса в лёгком, воздушном поцелуе. Феликс кивнул, неохотно приподнимаясь. Его тело затекло, но на душе было светло и невесомо. — Нам стоит выйти. К остальным. — Знаю, — вздохнул Хёнджин, но улыбка его была счастливой. — Но знай, это не значит, что я тебя отпускаю. Они спустились с подоконника, и Хёнджин, не отпуская его руки, переплёл их пальцы. Это был простой, но невероятно значимый жест. Феликс вопросительно взглянул сначала на их руки, потом в глаза Хёнджина, молчаливо спрашивая, уверен ли он. Тот кивнул и легко улыбнулся. Так они и вышли в гостиную — держась за руки. Разговор на секунду замолк, когда все увидели их. Но это была не неловкая тишина, а скорее, мгновение тихого, всеобщего понимания. Чанбин первым одобрительно хмыкнул, поднимая кружку с чаем. Ин улыбнулся своей загадочной улыбкой, а Чан, стоя у плиты, прокричал: — А вот и пропавшие! Как раз собирались на ужин! Джисон, сидевший с Минхо на диване, поймал взгляд Феликса и подмигнул. Тот коротко кивнул в ответ — мол, «всё в порядке, даже больше, чем». Вечер пошёл своим чередом. Ужин был шумным и весёлым, как в лучшие времена. Шутки Хёнджина теперь находили отклик, а не повисали в воздухе, и Феликс смеялся над ними своим громким, заразительным смехом, от которого, казалось, комната становилась светлее. Позже, когда все разбрелись по комнатам, готовясь ко сну, Феликс и Хёнджин оказались перед ёлкой. Гирлянды мерцали, отражаясь в стеклянных шарах. — Знаешь, что нам нужно сделать? — Хёнджин достал из кармана стеклянную птичку-свиристель. — Найти ей самое лучшее место. Они вдвоём выбрали видную, но не слишком броскую ветку в самом сердце ели. Хёнджин бережно повесил птичку за тонкое золотое крепление. Она закачалась, и огоньки гирлянд заиграли в её хрустальном теле, рассылая по стенам крошечные радужные зайчики. — Идеально, — прошептал Феликс. Они стояли, плечом к плечу, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием лампочек. Воздух между ними был насыщен невысказанными, но теперь такими ясными обещаниями. Обещанием терпения, понимания и того, что завтра будет лучше, чем вчера. — Ёнбок-а, — Хёнджин повернулся к нему, его лицо в полумраке было серьёзным. — То, что было сегодня… это было самым страшным и самым лучшим днём в моей жизни. Страшным — потому что я думал, мы всё теряем. Лучшим — потому что… — Он замолчал, в его глазах читалась та самая беззащитность, что открылась Феликсу благодаря магии. — Потому что мы нашли, — тихо закончил за него Феликс. — Мы нашли друг друга по-настоящему. Хёнджин кивнул, и его рука снова взяла руку Феликса. — Обещай, что больше не будешь убегать? Даже если станет тяжело. Обещай, что просто… дашь мне знак. Как сегодня. Песней. Или просто взглядом. — Обещаю, — Феликс сжал его пальцы. — А ты обещай, что не будешь прятаться за шутками, когда тебе больно. — Шутки моё всё, — честно ответил Хёнджин, и они оба тихо рассмеялись. Это было новое соглашение. Новая, невидимая, но такая прочная нить между ними, сплетённая из магии, музыки и тихого признания под мерцанием рождественской ёлки. И когда они потушили свет в гостиной и разошлись по своим комнатам, у каждого на душе было тепло и спокойно. Буря миновала, а на её месте расцвело что-то новое и прекрасное, что обещало сделать их грядущий Новый год по-настоящему счастливым.