Ветка цветущего миндаля

Амина проснулась и несколько секунд просто лежала, широко распахнув глаза в полумраке комнаты, не понимая, где находится и почему вокруг так тихо. Сквозь плотно задёрнутые шторы просачивался утренний свет, мягкий, золотистый, слишком мирный для дома, который ещё вчера захлёбывался кровью и яростью. Неожиданно лежала на своей постели. Под ладонью чувствовалась знакомая складка покрывала, над головой висела та самая полка с криво поставленными цветными книгами, которые она всё собиралась прочитать и так и не прочитала, а на маленьком столе у стены стояла тарелка с хлебом, финиками и кусочком халвы. Рядом был стакан воды, а возле него крем для рук. Амина медленно приподнялась, всё ещё не до конца веря в происходящее. И именно тогда она почувствовала под подушкой что-то твёрдое и холодное. Пальцы наткнулись на пистолет. Сердце дёрнулось так резко, что ей пришлось замереть. Она снова оглядела комнату, будто надеялась найти объяснение, но объяснений не было. Последнее, что она помнила, как присела на краешек дивана в Сережином кабинете, просто чтобы выдохнуть, просто чтобы хоть немного побыть рядом, пока он живой, настоящий, дышит. Потом тело окончательно сдалось, и сон рухнул на неё без предупреждения. А теперь она была здесь, у себя, среди своих вещей, среди знакомых запахов и тёплой тишины, а под подушкой лежало оружие. И тогда она улыбнулась. Амина медленно села, обняв колени и позволяя глазам привыкнуть к полумраку комнаты. На спинке стула висело её серо-голубое платье. Рядом лежали аккуратно сложенные вещи, сумка, выстиранные тряпочки, её потрёпанный блокнот с арабскими словами и русскими каракулями на полях. Всё было на месте. Словно её не было всего несколько часов. Словно ничего не произошло. И только тогда заметила возле крема маленькую записку. Почерк был резкий, узнаваемый до последнего изгиба букв. Расслабься. Всё на месте. Даже ты. Смех вырвался у неё сам. Он снова отшучивался. Даже сейчас. Даже после всего этого он заранее знал, что она проснётся в панике и начнёт искать глазами угрозу. Амина осторожно снова легла под одеяло и повернулась на бок, прижавшись лбом к подушке. Та пахла мылом, деревом и чем-то едва уловимым, почти призрачным, будто пеплом с его пиджака. Или ей так казалось. Рука снова нащупала под подушкой холод пистолета, и это неожиданно не испугало её, а наоборот, успокоило окончательно. Даже ты. Амина глубже зарылась лицом в подушку, медленно вдохнула, и впервые за долгое время сон накрыл её мягко, без боли, без кошмаров, без напряжённого ожидания нового удара. Просто тяжело и тепло, словно кто-то положил ладонь между лопаток и тихо сказал: “Теперь отдыхай”. Во второй раз она проснулась уже в полной темноте. Сначала она не поняла, что изменилось. Потом заметила стол, теперь там стояли ещё две тарелки. В маленьком термосе был суп, рядом лежал хлеб, ещё один кусочек халвы, а сверху вилкой была прижата новая записка. Есть не забывай. Утром разбудим. Амина медленно села, и вдруг почувствовала голод. Она сделала глоток воды, потом ещё один, и впервые за долгое время улыбнулась почти по-настоящему. Потом снова вернулась под одеяло, укрылась до подбородка, как ребёнок, и тихо прошептала в темноту: — Всё на месте. И снова уснула. *** Утро в доме было совсем другим. Не таким, как прежде, когда день начинался с тревоги, со сдавленного ожидания беды, с чужих тяжёлых шагов на лестнице и ощущения, будто сам воздух в стенах пропитан страхом. Теперь дом звучал иначе. Живее. Теплее. Как будто он пережил долгую лихорадку и наконец начал приходить в себя. Амина шла медленно, слегка сжимая пальцами край длинного рукава, и впервые за долгое время позволяла себе не думать о том, что будет через минуту. Просто идти. Просто дышать. Просто существовать внутри этого утра, которое казалось почти хрупким от своей мирности. Когда она проходила мимо кухни, оттуда донёсся знакомый стук крышки о кастрюлю и недовольное бормотание Вари, которая, судя по звукам, снова пыталась одновременно готовить, ругаться и кого-то спасать. Где-то ближе к прихожей негромко огрызнулся Шура, потом хлопнула дверь, скрипнула старая балка наверху, и все эти обычные бытовые звуки вдруг отзывались в груди очень сильно. Сквозь шторы в коридоре пробивался свет, золотыми полосами ложась на пол и стены. Пахло хлебом, мятой, чем-то тёплым, домашним, и где-то глубоко под этим запахом всё ещё держался слабый след табака, слишком знакомый, чтобы его не узнать. Амина медленно провела ладонью по гладким деревянным перилам и остановилась у окна, глядя вниз, в сад. Там кто-то шёл с ведром, кто-то засмеялся, кто-то спорил вполголоса у дальнего сарая, и от этого зрелища внутри у неё вдруг стало почти больно. Жизнь продолжалась. Дом снова был её. Серёжа был жив. Они выстояли. Сердце в груди билось так сильно и светло, что ей становилось страшно вдохнуть слишком глубоко, будто это счастье могло рассыпаться от одного неловкого движения и оказаться всего лишь сном. Ты здесь. Ты в доме. И всё на месте. И в ту же секунду внутри разлилось огромное, почти невозможное тепло, будто где-то глубоко под рёбрами внезапно раскрылся солнечный свет. От него вспыхнули щёки, защипало глаза, а грудь стала такой полной, что дышать оказалось трудно. Это было даже не счастье в обычном смысле. Это было что-то совсем детское, бесстыдное, ослепительно живое, похожее на чувство той маленькой девочки, которая когда-то пряталась от войны и верила, что однажды всё обязательно станет лучше. И вот стало. Коридор, арки, знакомые щербинки на стенах, старые доски под ногами, всё отзывалось воспоминаниями. Здесь она однажды споткнулась. Здесь стояла, прижавшись к стене, слушая его шаги. Здесь впервые услышала своё имя в его голосе так, что потом полдня не могла успокоить сердце. Теперь же она просто слушала дом. Слушала, как под ногами дышат старые доски, как скрипят ставни, как ветер гуляет по лестнице, как где-то далеко на кухне смеётся Варя. И всё вдруг стало правильным. Она просто чувствовала, как внутри раскрывается что-то огромное, почти пугающее своей силой. Что-то очень похожее на любовь. Губы её чуть дрогнули в улыбке и она пошла дальше уже с этим чувством внутри, как с маленьким живым огоньком, который теперь невозможно было задуть. Дверь кабинета была приоткрыта совсем немного, будто случайно, но изнутри доносился тихий шелест бумаги, скрип ручки и знакомое дыхание. Он не спит. Амина осторожно заглянула внутрь. Сергей сидел за столом, чуть сутулясь над бумагами, и в его фигуре всё ещё чувствовалась усталость последних недель. Он медленно переворачивал листы, делал короткие пометки на полях, иногда задерживая ручку над строчкой чуть дольше, чем нужно, словно организм всё ещё напоминал ему о ранениях и бессонных ночах. Дымилась забытая сигарета в пепельнице, и тонкая струйка дыма лениво поднималась вверх, растворяясь в утреннем свете, а вместе с этим дымом в комнате держалась какая-то особенная тишина, будто сам кабинет наконец перестал быть штабом и снова стал его местом. Амина остановилась в дверях и тихо прижалась плечом к косяку. Он здесь. Он почувствовал её и поднял голову, медленно провёл по ней взглядом сверху вниз. — Проснулась? — тихо спросил он. Амина молча кивнула, и тогда он, не отрывая от неё взгляда, указал рукой на кресло напротив стола. — Садись. Посидим. Чай будешь? Она вошла так, будто входила не в кабинет, а в храм, и ей казалось, что именно здесь, за этим столом, в утреннем свете, в его руках, на которых было слишком много войны, крови, приказов и чужих судеб, и находилось то единственное место, где она наконец могла выдохнуть. — Буду, — ответила она тихо. — Если ты тоже. Сергей откинулся в кресле, отложив ручку в сторону, и посмотрел на неё чуть внимательнее, всё ещё проверяя, настоящая ли она перед ним, не привиделась ли после всех этих бессонных ночей, боли и лихорадки. Она действительно выглядела иначе: светлее, спокойнее, будто впервые за месяц нормально выспалась. И всё же в ней появилось что-то новое, более глубокое и сосредоточенное, будто за эти несколько дней она прошла через вещи, которые невозможно объяснить словами. — Всё на месте? — негромко спросил он. Она кивнула. — Всё. Даже крем для рук. Угол его рта чуть заметно дрогнул. — Не забыл. И под подушку кое-что положил. Видела? — Видела. — Теперь хоть не будешь беззащитной. Амина опустила взгляд, сложив руки на коленях, и в её голосе было столько тихого тепла, что оно почти растворялось в воздухе комнаты. — А я уже не боюсь. — Зря, — сказал Сергей, снова беря ручку в пальцы. — Бояться полезно. Особенно тебе. Он явно хотел уколоть её привычным тоном, но голос всё равно звучал не жёстко, а скорее знакомо, почти по-домашнему. Амина посмотрела на него из-под ресниц. — А ты? — А я, — медленно сказал он, — боялся больше, чем надо. И этого, пожалуй, достаточно. Амина поднялась и тихо обошла стол. Она двигалась почти бесшумно, и Сергей даже не шевельнулся, только прикрыл глаза в тот момент, когда она осторожно положила ладонь ему на плечо. Пальцы у неё были тёплые, мягкие, удивительно нежные после всего, через что ей пришлось пройти. Она стояла так несколько секунд, а он молчал и не пытался отстраниться. — Спасибо, — прошептала она. Сергей ничего не ответил, только накрыл её руку своей ладонью и в этом простом прикосновении оказалось больше, чем могли вместить любые слова. Амина перевела взгляд на бумаги, разбросанные по столу, и на несколько секунд просто замерла, разглядывая знакомый беспорядок, в котором Сергей ориентировался лучше всех. Она чуть склонилась ближе, машинально читая строчки. — Может… поработаем? — Ты ж только проснулась. — Ну и что? А ты не спал. — У меня, — сухо пробормотал он, — работа. Она повернула голову и встретилась с ним взглядом уже без прежней робости. — А у меня? Сергей хмыкнул и медленно отодвинул в сторону одну папку, потом достал поменьше. — Тогда садись, — сказал он. — Только не думай, что я тебя жалею. — А ты не думай, что я сюда из жалости пришла. Работать хочу. Он рассмеялся и подвинул к ней карту, ткнул пальцем в один из участков и коротко сказал: — Ну давай, солдат. Смотри, что они там про нас шепчут. Амина наклонилась над бумагами, и он невольно задержал на ней взгляд, на мягких волосах, упавших ей на плечо, на тонких пальцах, которыми она осторожно придерживала край карты, на сосредоточенном выражении лица. И в этот момент действительно казалось, что всё снова правильно. *** Сергей устроился у окна вполоборота к ней, опираясь локтем на подлокотник кресла, и молчал, глядя во двор. Амина читала вслух. — «Группа севернее холмов перегруппировалась. Потери большие. Перехвачены переговоры с седьмым блоком. Возможны переброски через старую трассу». Сергей кивнул, даже не оборачиваясь. — «Есть подтверждение активности на восточном фланге. Никаких отчётов о крупных ударах. Радиообмен ведётся кодами устаревшего формата. Важных сведений не извлечено». Амина перевернула следующий лист и тогда взгляд её зацепился за строчку. «…местная женщина, возможно связанная с одним из офицеров штаба. Подтвержден доступ к служебным зонам, замечена в окружении. Имя не установлено. Угроза не исключена…» Мир на мгновение словно сузился до этих нескольких слов. Буквы вдруг стали тяжелее, гуще, будто вплавились в бумагу. Рука сама потянулась чуть сильнее, почти инстинктивно, чтобы быстрее перевернуть страницу и спрятать этот абзац под следующим, где снова шли сухие строки про склады, радиообмен и передвижения техники. Сергей всё так же смотрел в окно. — Что дальше? — спросил он спокойно. Амина моргнула и сразу продолжила, чуть перескочив глазами вниз. — «Сведения о складе подтверждаются. Радиообмен в секторе тринадцать не фиксируется. Возможно в целях маскировки». Он снова кивнул. Она продолжала читать остальные листы тем же ровным голосом, будто ни одно слово не цеплялось за сердце. Но чем ближе она подходила к концу, тем сильнее ощущала эту строчку в памяти, как занозу под кожей. И когда тот самый абзац снова попался ей на глаза, она снова проскочила взглядом ниже и продолжила уже следующий кусок. — «…подтверждено наличие складов в секторе пятнадцать, радиообмен нестабильный. Возможна маскировка». Потом бумаги закончились. Амина аккуратно сложила листы в ровную стопку. Сергей же не двигался. Он продолжал смотреть в окно ещё минуту, может быть две, и только потом, не оборачиваясь, произнёс: — Вернись. Там, где склады. Прочитай ещё раз. Амина не подняла глаз, снова взяла нужный лист и начала читать тем же ровным, отточенным тоном, словно повторяла давно выученный текст. — «…в секторе пятнадцать подтверждено наличие складов… радиообмен нестабильный…» Она дочитала, медленно опустила бумагу и почувствовала, как сердце бьётся уже где-то в горле. Сергей медленно повернулся к ней, и взгляд его наконец встретился с ней. В его глазах не было ни вспышки гнева, ни жёсткого подозрения, ни привычной холодной резкости, которой он обычно придавливал людей во время допросов или штабных разборов. — Амина, — тихо сказал он. — Ещё раз. Ту же. Она сухо сглотнула и снова наклонилась над бумагой. В третий раз она начала читать тем же спокойным голосом и всё же слова оборвались. Повисла пауза. Сергей не торопил её, просто сидел напротив и ждал с тем терпением, которое всегда пугало сильнее любого крика. И именно в этой паузе, в этой тонкой щели между страхом и преданностью, Амина вдруг поняла, что больше не может продолжать молчать. Она медленно вдохнула и произнесла тихо: — …местная женщина, возможно связанная с одним из офицеров штаба. Подтверждён доступ к служебным зонам. Замечена в окружении командования. Имя не установлено. Угроза не исключена. Она так и не подняла глаз. Сергей смотрел на неё спокойно. Он понимал, что она это скрыла. И ещё он понимал, насколько тяжело ей было произнести эти несколько строчек вслух. Именно это сейчас оказалось важнее самого документа. — В следующий раз не пропускай, — сказал он очень спокойно. Она кивнула, так и не поднимая глаз. — Это важно, даже если больно. Особенно если больно. Амина наконец подняла на него взгляд и впервые за всё это время увидела в его глазах не привычную жёсткость, не холод человека, который слишком долго жил войной и командованием, а прозрачную, усталую горечь, трещащую где-то глубоко внутри, под всей этой сталью, которую он носил как вторую кожу. — Я подумала, — прошептала она едва слышно, — что если не сказать… может быть, оно просто исчезнет. Сергей качнул головой, откинулся на спинку кресла и потянулся к пепельнице, молча прикурил сигарету и лишь тогда ответил, глядя куда-то мимо неё, в свет за окном, где медленно шевелились ветви сада: — Нет. Такое никуда не исчезает. Оно просто сидит тихо и ждёт, пока ты отвернёшься. Он усмехнулся, сам прекрасно понимая, насколько горько звучит правда, а потом негромко добавил: — Местная, значит. Приближённая к штабу. Всё, как они любят. Сергей долго курил молча, и дым стелился над столом ленивыми серыми лентами, цеплялся за края бумаг, касался её лица, растворяясь в тёплом свете комнаты, а в этой затянувшейся тишине было что-то удивительно домашнее, почти мирное, как будто война на несколько минут осталась где-то за стенами дома и позволила им просто сидеть рядом, не ожидая выстрела или чужого шага за дверью. — Никто сюда не войдёт, Амина, — произнёс он негромко, стряхивая пепел в переполненную пепельницу. — Ни боевики, ни все эти падальщики, ни любая другая шавка, которой покажется, что тебя можно тронуть. Пока я в этом доме, никто даже думать об этом не будет. У тебя теперь всё есть. Даже пистолет. Амина чуть заметно покраснела, и он тут же уловил это. — Вот и хорошо. Только не таскай его с собой каждый день, как параноик. Он затушил сигарету, потянулся чуть осторожнее, чем раньше, потому что боль всё ещё отзывалась в боку и вынуждала его двигаться медленнее, чем хотелось бы, а потом снова посмотрел на неё внимательным, чуть прищуренным взглядом. — Кстати, я всё собираюсь посмотреть, как ты теперь стреляешь. Амина моргнула. — Я?.. Стреляю? — Ага. На днях выберемся куда-нибудь подальше, в тихое место, где никто не будет путаться под ногами. Я тебе кое-что покажу, а ты покажешь мне, чему успела научиться. Мне вот интересно, когда ты злишься, ты целишься человеку в голову или всё-таки в сердце? *** — Ну чего ты так смотришь? Амина чуть потупилась, будто её поймали на чём-то слишком личном, и после короткой паузы тихо ответила: — Просто думаю… как ты его убрал. Он поднял бровь, наконец оторвавшись от бумаг, и в глазах его мелькнуло удивление. — Кого, Колосова? Она кивнула. Сережа усмехнулся, откинулся в кресле и посмотрел на нее лукаво. — Это Москва его убрала, Амина. Я всего лишь слегка ускорил процесс и напомнил людям наверху, что фронт вообще-то не любит эксперименты над собой. Он как-то мечтательно отвернулся к окну и снова улыбнулся. — Потери были слишком большие, чтобы всё это можно было замолчать. Штаб начал требовать объяснений, почему в тылу бардак, почему командующий валяется в госпитале, а вместо него какой-то пенсионер из отпуска изображает хозяина жизни и греет жопу в моей гостиной, пока люди гибнут пачками. Я просто дал понять, что снова стою на ногах и готов вернуться в строй. Так и сказал: хватит устраивать цирк, фронт мой, люди мои, и работать здесь буду я. Амина посмотрела на него с искренним удивлением. — И они сразу согласились? — Не сразу. Но когда у тебя за сутки ложится по полсотни человек, наверху внезапно начинают слушать гораздо внимательнее и соображать гораздо быстрее. Приказ пришёл почти мгновенно. Колосову выдали его драгоценную медальку, подписали пенсионку и отправили домой именно так, как он и мечтал. Только без парада, без музыки и без толпы идиотов с аплодисментами. — Он сильно сопротивлялся? — Орал как раненый медведь. Но когда тебе возвращают твою армию и твой дом, ты вообще не начинаешь размышлять о красивых жестах или осторожности. Ты просто встаёшь. Даже если у тебя лёгкие горят и ты еле дышишь. Амина вдруг вздрогнула. Она вскочила со стола одним движениеми и унеслась, ничего не объясняя, не глядя на него, только мелькнул край одежды и её уже не было в комнате. Сергей растерянно замер, не сразу даже поняв, что произошло. — Э… Амина? Он приподнялся порывисто, мгновенно забыв про боль в боку, и уже хотел идти за ней, но остановился, нахмурившись и пытаясь понять, что именно успел сказать не так, однако шаги вернулись почти сразу. Она вошла обратно с неожиданной серьёзностью, почти торжественно, и в руках у неё была старая трость с чуть изогнутой рукоятью, та самая, которую он когда-то отдал ей после перелома ребер, раздражённо приказав нормально ходить и не строить из себя бессмертную героиню. Подойдя ближе, Амина осторожно протянула трость ему. — Кажется, теперь она тебе нужнее. Сергей уставился на неё с таким искренним изумлением, будто она только что предложила ему корону вместо палки. — Ты совсем дура, да? — Ты сам меня такой сделал, — ответила она уже с почти весёлой обидой. — Я вообще раньше думала, что трости бывают только у султанов. Или у волшебников. Сергей прищурился, посмотрев на неё чуть внимательнее. — А у меня тогда какая? — У тебя как у командира. Она, кстати, теперь уже почти боевая. — И в чём именно теперь заключается её боевая слава? Амина тут же замялась, будто уже пожалела, что вообще проговорилась. Она кивнула носом в сторону трости, отвела взгляд куда-то к окну и тихо засмеялась сквозь смущение, делая маленький шаг назад, словно надеялась, что это поможет ей избежать дальнейшего допроса. — Ну… она просто… боевая. В прямом смысле. Сергей медленно поднял брови, и в глазах его тут же вспыхнул живой интерес. — В прямом смысле? То есть ты кого-то этой палкой всё-таки уронила? — Ну, не уронила… — начала Амина уже совсем смутившись. — Я просто… — Ты? Она закусила губу, поняла, что отступать поздно, и наконец выдохнула: — Джесси. Сергей застыл, перевёл подозрительный взгляд на трость и снова на Амину. — Подожди. Ты этой штукой врезала Джесси? — Ну не совсем! — тут же всполошилась Амина, замахав руками так быстро, будто это могло хоть как-то смягчить сказанное. — По лицу. Один раз. Честно. Она вела себя как обычно, начала орать, лезть, а я… ну… сорвалась. Она замолчала, покраснев, а Сергей недоверчиво фыркнул. — Ты. Ей. По лицу. — С размаху, между прочим. И попала красиво. Чуть ниже скулы. След потом дня три держался. Сергей медленно опёрся ладонью на трость, проверяя её на прочность и одновременно пытаясь представить всю эту сцену у себя в голове, после чего хмыкнул уже с куда большим уважением. — Ну что ж. Вижу, характер у тебя окончательно оформился. Надо будет Волкову сказать, чтобы тебя официально записали в диверсанты. — Я не специально, — пробормотала Амина всё ещё смущённо, хотя глаза у неё уже смеялись. — Но если честно… это было очень приятно. — Значит, теперь у нас одна трость на двоих: и держит, если кто падает, и бьёт, если кто заслужил. — Только не меня, — сразу предупредила Амина, шутливо отступая ещё на шаг. — Только по делу, — пообещал он и чуть постучал тростью о пол с таким видом, будто действительно примерялся к роли сурового хозяина положения. — И исключительно командирской рукой. Амина подошла ближе,осторожно коснулась пальцами края стола и спросила уже тише, совсем не поднимая глаз: — А с Джесси что теперь будет? Сергей сразу перестал улыбаться. — В карцере сидит. Уже третьи сутки. Я вот думаю… может, ты сама скажешь, что теперь с ней делать. Амина застыла. — Она хотела, чтобы тебя расстреляли прямо во дворе. А мои люди тогда встали между вами, И если бы пришлось, стреляли бы уже друг в друга. В комнате повисла долгая тишина. — Так что? — спросил он наконец почти буднично, словно речь шла о чём-то простом и повседневном, о чае, о маршруте, о погоде за окном. — Можешь сама к ней спуститься, посмотреть ей в глаза. Поговорить. А потом решить. Амина потрясенно молчала. — Я уже приказал, чтобы без тебя к ней никто не лез, — добавил он спокойно. — Ни допросов, ни разговоров, ни самодеятельности. Её никто не тронет, пока ты не скажешь. Сейчас она твоя. Она медленно кивнула, чувствуя, как внутри всё стягивается в один тугой узел. И дело было уже не только в Джесси, не только в мести или страхе, а в чём-то куда большем и страшнее, в ощущении, что перед ней открылся порог, за которым человек либо остаётся собой, либо становится кем-то другим. — Если хочешь, пойдём вместе, — сказал он наконец. — Если нет, сходишь одна. Но лучше всё-таки увидеть её сейчас. Тогда станет понятно не только то, что делать с ней, но и то, что делать дальше с самой собой. *** Сергей шёл впереди, тяжело опираясь на трость. Амина держалась рядом, чуть позади, невольно подстраиваясь под его ритм, и всё время украдкой смотрела на него. Она видела, как напряжены его плечи, как иногда едва заметно дёргается угол рта, когда боль простреливает бок, как сильнее сжимается ладонь на рукояти трости, но он всё равно шёл сам, не позволяя никому поддерживать себя под руку, будто сама возможность двигаться по этому дому своими ногами была для него важнее любых ран. Когда они свернули в коридор, ведущий к карцеру, оттуда уже доносился сорванный, хриплый голос Джесси, который бился о стены, как загнанное животное. — Пустить, мрази! Я требую трибунал! Я знаю свои права! Где этот сукин сын?! Где он?! Амина невольно сжала кулаки, чувствуя, как под кожей снова поднимается холодное воспоминание о дворе, криках и направленных на неё стволах, но Сергей только усмехнулся, словно слышал старый раздражающий лай, который давно перестал производить впечатление. У двери стояли двое бойцов. Один из них тут же выпрямился, увидев Сергея, отодвинул засов и вопросительно посмотрел на командира. Разумовский кивнул. Внутри карцера было тесно, душно, Джесси сидела на узкой скамье у стены, в помятой куртке, с растрёпанными волосами. Увидев Сергея, она тут же вскочила так резко, что лавка скрипнула о бетонный пол. — А, смотри-ка, кто пришёл. Король помойки собственной персоной. Я требую официальный разбор! Ты не имеешь права меня тут держать! Это превышение полномочий, ты психопат! Я до Москвы дойду, понял?! Сергей даже не попытался её перебить. Он просто медленно вошёл внутрь, подошёл к маленькому столику у стены, достал из кармана сложенный лист бумаги и ручку, после чего аккуратно, почти педантично положил их перед ней. — Пиши. Джесси замолчала на полуслове, явно ожидая ловушки. — Жалобу, донос, исповедь, мемуары. Что угодно. Я лично отправлю это в штаб. Всё, что напишешь. До последней буквы. Она открыла рот, но впервые за всё это время не нашла слов достаточно быстро. Сергей отступил на шаг, давая ей пространство, и кивнул в сторону Амины, которая всё ещё стояла у двери. — Или можешь поговорить с ней, пока у тебя ещё есть такая возможность. Потом посмотрим. Джесси тяжело опустилась обратно на скамью, прижавшись плечом к стене, словно только бетон за спиной ещё удерживал её от окончательного срыва. Взгляд её метался между ними двумя, между Сергеем, который снова стоял здесь как хозяин, и Аминой, которую она уже почти увидела мёртвой посреди двора. — Ну конечно, — прохрипела она с кривой усмешкой. — Теперь вы вдвоём. Псих и его ручная шмара. Очень трогательно. Сергей не отреагировал вообще никак. — Хочешь, говори. Хочешь, пиши. Но сцены больше не будет. Ни двора, ни зрителей, ни публики, перед которой можно орать и изображать мученицу. Остались только бумага, стены и ты сама. — Так ты за этим пришла? — бросила она Амине. — Посмотреть, как я сгниваю? — Нет, — ответила она тихо. — Мне предложили решить, что с тобой будет дальше. — И что решила? — Пока ничего. Сергей чуть повернул голову к Амине и негромко произнёс, не вмешиваясь больше в разговор: — У тебя есть весь день. Я тебя не тороплю. Он развернулся слишком резко, и плечо его тут же дёрнулось от боли. Амина едва заметно подалась вперёд, почти инстинктивно, но остановила себя раньше, чем успела коснуться. — Бумага и ручка у тебя есть. Всё остальное зависит только от того, хватит ли тебе ума понять, что это, возможно, последний разговор, в котором с тобой вообще ещё говорят по-человечески. После этого он вышел, и тяжёлая дверь за ним закрылась, оставив Амину и Джесси наедине. Она ещё несколько секунд стояла у двери, не двигаясь, пока за стеной медленно и глухо удалялись шаги Сергея. Наконец Джесси хрипло усмехнулась и подняла глаза. — Ну и чего? — выдавила она. — Пришла посмотреть на падаль? — Нет. — А тогда зачем? Амина сделала несколько шагов вперёд и остановилась уже почти напротив неё. — Потому что ты пока ещё не падаль, — сказала она ровно. — Пока сама окончательно в это не превратилась. Джесси засмеялась, но смех её вышел сухим, надломленным и злым. — Господи, какая же ты смешная, — прохрипела она. — Девочка с тряпкой на голове решила читать мне мораль. Ты пришла тут изображать святую? Она резко выпрямилась, глаза её вспыхнули знакомой, ядовитой злостью. — Тебе ведь хорошо было, да? Такая тихая, удобная, вылизываешь ему бумаги, вылизываешь его самого, сидишь у него под боком, а теперь вообще хозяйкой стала. Амина ничего не ответила. Она только подошла к столу у стены и спокойно присела на его край, не сводя с Джесси взгляда. Именно это молчание почему-то бесило сильнее всего. — Ты правда думаешь, что понимаешь, кем я здесь была? — Я понимаю достаточно, — прошипела Джесси. — Под такими, как ты, всегда прогибаются мужики. Жалкие, тихие, с глазами побитой собаки. Потом смотрите на всех сверху вниз и делаете вид, будто вас любят за душу. Джесси ждала вспышки, крика, оправданий, хоть чего-то живого, но вместо этого между ними снова повисла тяжёлая пауза. — И что теперь? Скажешь, что простила меня? Что мне надо покаяться? Поплакать тут перед тобой? — Я не пришла за раскаянием. Мне не нужно, чтобы ты плакала или просила прощения. Я просто хотела, чтобы ты поняла одну вещь. У тебя был выбор. И всё это время ты выбирала ненавидеть. Джесси резко вскинула голову. — А у тебя будто был другой выбор? — зло бросила она. — Ты сама ходишь с ножом за пазухой и смотришь на людей так, будто ждёшь удара каждую секунду. Думаешь, ты лучше меня? — Нет, — спокойно ответила Амина. — Я не лучше. После этих слов она медленно поднялась со стола, разгладила ладонью складку на рукаве и шагнула к двери. — Я больше никогда не позволю тебе дотянуться до кого-то из наших. Ни руками, ни словами, ни даже взглядом. И если понадобится, я ещё вернусь. *** Во дворе всё оставалось прежним, почти до обидного обычным. Те же пыльные плиты под ногами, та же разбитая кромка клумбы у стены, тот же молодой солдат, который возился с мотором грузовика, ругаясь себе под нос, и двое бойцов у лестницы, лениво куривших на солнце. Никто не замер, не обернулся на неё с трагическим пониманием. Мир продолжал двигаться так, будто ничего особенного не произошло. Но внутри у Амины всё гудело. Она пошла вдоль стены медленно, стараясь дышать глубоко и ровно, словно пыталась выровнять дыхание. Сердце продолжало колотиться тревожно и тяжело от злости, которая до сих пор дрожала где-то под рёбрами, как раскалённый провод. Она вспомнила, как Джесси кричала тогда с каким-то почти счастливым, истерическим торжеством, будто наконец получила право смотреть, как рушится чужая жизнь. Вспомнила, как её загоняли в угол, как она действительно подумала тогда, что сейчас умрёт. Амина медленно опустилась на старую лавку у стены. И внутри всё время крутилась одна и та же навязчивая, тяжёлая мысль, жужжащая под кожей, как оса. Что делать с Джесси. Они оставили это решение ей. Сергей оставил. И это было страшнее любого приказа. Потому что она понимала, что достаточно одной фразы. Одного короткого спокойного «сделайте это» и Джесси больше не будет. Ни её рта, полного яда. Ни её взгляда. Ни её голоса. Ни опасности. Всё закончится быстро и просто. Она вспомнила, как тогда между ней и оружием встал Шура. Как первым шагнул вперёд Волков. Как даже Вадим, Вадим, который смеялся почти над всем на свете, молча закрыл её собой. И как она сама в тот момент уже была готова умереть. А Джесси? Джесси бы не остановилась. Она бы пнула мёртвое тело, если бы это дало ей ещё минуту власти. Перешагнула бы через чужую кровь и пошла дальше. Может, её действительно нужно убрать. И самое ужасное заключалось в том, что это было возможно. Сергей позволил бы. Или Волков. Да даже Вадим, наверное, сам бы молча вызвался решить вопрос. Ты правда этого хочешь? Ты уже готова к такому? Она поднялась со скамьи медленно, и пошла вдоль стены дома почти рассеянно, не особенно понимая, куда именно идёт. Шаги были медленными, тело двигалось отдельно от мыслей, а в голове всё ещё звучал голос Джесси. Волков стоял у крыльца. В одной руке он держал какие-то бумаги, щурился в текст, недовольно шевеля губами, будто спорил с каждым написанным словом, и выглядел настолько привычно, настолько по-своему спокойно, что у Амины внутри что-то болезненно дрогнуло. Он услышал её шаги почти сразу и поднял глаза. Она ничего не сказала, просто подошла ближе, остановилась прямо перед ним, тяжело выдохнула и вдруг шагнула вперёд, уткнувшись лбом ему в грудь. Олег замер и шумно выдохнул и одной рукой крепко обнял её за плечи, не вынимая сигарету изо рта. — Ну-ну, — пробормотал он негромко. — Ты чего, рахат-лукум? — Эй, — возмущённо выдохнула Амина ему в форму. Она стояла, прижавшись к нему, и медленно вдыхала запах табака, ткани, выгоревшей формы, пыли и чего-то ещё, чего-то неуловимо знакомого, от чего внутри всё начинало дрожать. Так пахли свои. Так пахло домом. — Жива же, — пробормотал Волков, чуть крепче сжав её плечо. — Никто тебя не сожрал. Даже ты никого не прикончила. Уже достижение. Амина тихо рассмеялась. — Спасибо, — прошептала она, не поднимая головы. — За то, что тогда… ты первым меня закрыл. — Ага, закрыл, — буркнул он. — Всё равно нас бы потом обоих сожрали. Просто получилось бы некрасиво. Она чуть отстранилась и посмотрела на него снизу вверх. Он отвечал ей своим обычным колючим, усталым, чуть насмешливым взглядом. — Я серьёзно, — тихо сказала Амина. — Ты встал первым. Он пожал плечами так, будто речь шла о какой-то мелочи. — Ты вообще-то могла меня сдать ещё недели две назад, если не раньше, — заметил он. — И, если честно, это было бы вполне разумно. Амина нахмурилась почти обиженно. — Я бы никогда… — Да знаю я, — перебил он. — Потому и прикрыл. Но сам факт остаётся фактом. Девочка без документов, без имени, без дома могла очень легко слить меня к чёртовой матери. Причём красиво, со всеми подробностями. А ты стояла и молчала. Вот поэтому и закрыл. Не тебя даже. Себя. Потому что если бы тебя убили, я бы потом всё равно сдох. От злости, от вины или от желания разорвать тут всех подряд. Так что считай, мы квиты. Ты меня тоже спасла. Амина понимала, что если сейчас попытается ответить нормально, голос обязательно дрогнет, а Волков был не тем человеком, рядом с которым хотелось плакать. — Значит, уравнялись, — тихо повторила она. — Ага, — кивнул он. — Только ты теперь всё равно в долгу на один раунд. Амина фыркнула и чуть отстранилась, но его ладонь всё ещё лежала у неё на плече, и он почему-то не спешил её убирать. — А ты правда думал, что я могла тебя сдать? — Я ни разу не поверил, что захочешь. И в этом вся разница между теми, кто просто рядом, и теми, кто действительно со мной. Ты со мной. — Тогда ты тоже со мной, — прошептала она. Волков усмехнулся. — Я с вами ещё с самого ада. Только никому не рассказывай, а то репутация испортится. Пошли, солдат. Пора обратно в ад. Штаб без нас не выживет. Амина медленно выпрямилась, глубоко вдохнула и кивнула так серьёзно, будто действительно снова вставала в строй. — Куда идём? — спросила она, глядя перед собой. — Надо пару телеграмм перепроверить, посмотреть склады, маршруты, дежурства и всю эту скучную херню. Он почесал щёку и покосился на неё. — Ну и ты мне нужна. — Я? — А то, — фыркнул он. — Ты теперь у нас официально самая опасная шпионка Ближнего Востока. Куда ни плюнь, все уверены, что Амина Матахари в халате и с боевой тростью. — Слушай, — вдруг тихо спросила Амина, поднимая на Олега взгляд уже внутри полутёмного холла. — А ты правда бы меня убил, если бы я тогда… ну, если бы всё-таки вас слила? Олег посмотрел на неё. — Нет, — ответил он после паузы. — Но кто-нибудь другой, точно бы убил. Он чуть пожал плечами и добавил уже тише: — И я, наверное, не стал бы мешать. Амина медленно кивнула, принимая этот ответ. Между ними уже давно не осталось нужды притворяться лучше, чем они есть. Она чуть замедлилась посреди большого холла и повернулась к Олегу. — А ты… что думаешь? — спросила она негромко. — О чём? — не сразу понял он, вытаскивая на ходу из внутреннего кармана сигареты. Она слегка склонила голову. — Про Джесси. Олег замер на мгновение, прежде чем вытащить сигарету из пачки. Подумал. Даже прикрыл глаза, словно перебирал внутри какие-то старые воспоминания или привычные схемы войны. — Это ты сейчас у меня совета спрашиваешь? — Да, — ответила Амина. — Потому что я сама не понимаю. Мне хочется, чтобы она исчезла, — она чуть запнулась на этих словах, — но я не уверена, что смогу потом жить спокойно, если это случится по моему решению. Олег медленно выдохнул дым. Тот поднялся вверх ленивой серой полосой и растаял под потолком. — Джесси не просто дура со злобой, — сказал он наконец. — Она как неразорвавшийся снаряд. Может лежать тихо месяцами, а потом всё равно рванёт, если её вовремя не обезвредить. — Убить? — тихо спросила она. — Ты попросила моё мнение, — напомнил Волков. — Так вот моё мнение: если хочешь жить спокойно и никогда больше не оглядываться, убери её. Но если хочешь остаться собой, то пусть сидит под замком и каждый день помнит, что её не тронули только потому, что ты оказалась лучше неё. Амина долго ничего не отвечала, а потом едва заметно кивнула. — Спасибо. — За что ещё? — хмыкнул он. — За то, что не решил за меня. — Ну ещё бы. Ты у нас теперь главный специалист по карцерным судьбам. Будет приказ, сделаем всё, что скажешь. Но пока приказа нет, думай сама. Они снова пошли дальше по коридору, и гул их шагов медленно растворялся в каменных стенах. Амина всё ещё молчала, потому что внутри неё тяжело сталкивались злость, усталость и какое-то новое, страшное понимание самой себя. Она смотрела перед собой, но чувствовала, что Волков прекрасно видит весь этот внутренний шум, даже если она не произносила ничего вслух. — Знаешь, убить человека вообще очень легко. Особенно такого, как Джесси. Тут даже совесть особо не сопротивляется. Только есть одна мерзкая штука. Любое убийство, даже правильное, нужное и оправданное, потом остаётся не как поступок. Оно остаётся как заноза. Амина медленно повернулась к нему. — Даже если это враг? Даже если ты делаешь это, чтобы кого-то спасти? — Так ещё хуже. Потому что тогда ты всегда будешь помнить не только лицо этого человека, а ещё и то, что у тебя в руках был выбор. И что именно ты этот выбор сделала. У меня за спиной целое кладбище, Амина. И ни одной ночи не было, чтобы я кого-нибудь из них не видел, кого сам пристрелил, кого приказал убрать. Тех, кого просто не успел вытащить. Это душу рвёт не сразу. Сначала ты просто живёшь дальше, ешь, куришь, работаешь, орёшь на людей. А потом однажды ловишь себя на том, что не можешь спокойно спать. Или смотреть людям в глаза. Или сидеть за столом так, чтобы в голове никто не вставал рядом. Амина опустила взгляд. — А если простить? Олег посмотрел на неё неожиданно спокойно и даже тепло. — Иногда лучше жить с врагом за решёткой, чем однажды понять, что сам запер себя изнутри. *** Амина сидела на полу у кровати, прислонившись спиной к прохладной стене и подтянув к себе ноги, как делала ещё в детстве. Она пыталась разобрать собственные чувства, но внутри всё смешалось в мутную, густую тяжесть. Казалось бы, всё закончилось: Джесси сидела под замком, кровь больше не лилась, двор не был уставлен автоматами, никто не умер от её решения, никто не потребовал от неё стать палачом. И всё же спокойствия не было. Прощения тоже. Амина не чувствовала в себе той ярости, которая требовала мести любой ценой, но и жалости в ней тоже не осталось. Она не хотела смерти Джесси, не хотела представлять, как та исчезает навсегда, как тело закапывают в безымянной земле или сбрасывают в овраг, но мысль о том, что она просто продолжит жить где-то рядом, дышать тем же воздухом, смотреть теми же глазами и помнить всё сказанное во дворе, вызывала внутри мучительное, почти физическое раздражение. Тишину комнаты нарушил глухой, мерный стук трости за дверью. Серёжа медленно опустился прямо рядом с ней на пол, сдержав короткий, почти незаметный стон боли, когда раненый бок снова напомнил о себе. Он сел близко, плечом касаясь её плеча, и какое-то время тоже молчал, глядя в ту же точку на полу, словно видел там продолжение её мыслей. — Не могу простить, — сказала Амина наконец, не поднимая головы. — Не хочу убивать. И не хочу, чтобы она оставалась рядом. — Бывает, — ответил он негромко. — Это, если хочешь, и есть настоящий джихад. Она повернулась к нему удивленно. — Джихад? Ты серьёзно сейчас? — Ага. Я когда-то читал про это. Самый тяжёлый джихад ведь не про автоматы и не про войну. Он про человека против самого себя. Про то, как ты пытаешься удержать внутри ярость, желание ударить в ответ, праведную злобу, которая кажется такой справедливой, что почти хочется поклониться ей. Он медленно откинул голову на стену и прикрыл глаза. — А ты сейчас, похоже, прямо посреди этого поля боя сидишь. — Есть место, куда её можно отправить? Так, чтобы она больше никому не причинила вреда… но и не оставалась здесь? — Есть. Есть одна база в Африке. Можем оформить как перевод. Она будет там просто ещё одной единицей в системе. И если однажды окончательно растворится в той трясине, никто даже не заметит. — Это не будет убийством? — Нет. Она опустила взгляд, потом снова подняла глаза на него, уже без прежней растерянности. — Тогда сделай так. Пусть живёт. Я не хочу становиться её палачом. Но пусть знает, что это я сделала выбор. И что в этом выборе она проиграла. Серёжа кивнул. После этого они ещё долго сидели рядом в тишине, не торопясь расходиться, и он смотрел на неё уже не как на испуганную девочку, которую однажды привели в его дом, а как на человека, который прошёл через страх, власть, ненависть и всё-таки сумел не дать им окончательно себя сломать. *** Закрыв за собой дверь кабинета, Сережа на секунду прислонился к ней затылком и просто выдохнул, позволяя тишине сомкнуться вокруг него. Потом он оттолкнулся от двери и подошёл к столу, за которым снова лежали не только карты, сводки и пачки донесений, но и то, что всегда было его настоящей стихией - контроль, решения, право определять, кто останется, а кто исчезнет. В самом центре стола лежал конверт с официальным штампом и ровными заглавными буквами сверху: «Ходатайство о проведении трибунала в отношении Разумовского С.В.». Серёжа посмотрел на бумагу, а затем спокойно сел в кресло, открыл ящик стола и достал нож. Он медленно поддел лезвием край бумаги, разрезал конверт и вытащил лист. Пробежал глазами по строчкам, чётким формулировкам, подписи Джесси, выведенной с такой старательной ненавистью, будто она пыталась оставить своё имя не на бумаге, а прямо у него под кожей. — Угу, — негромко произнёс он. — Ну-ну. А потом просто порвал документ. Клочки легли в пепельницу, и он прижал их ладонью, после чего достал зажигалку и поднёс огонь. Пламя быстро схватило бумагу, черные края свернулись, строчки потемнели, подпись Джесси поплыла в огне, превращаясь в пепел. Серёжа смотрел на эо, и в лице его не было ненависти. Только спокойное, окончательное отрицание. Чёткое внутреннее «нет», которое уже невозможно оспорить. В кабинет вошёл Волков. — Ну? — бросил он. Серёжа ещё несколько секунд смотрел на догорающий уголок бумаги, прежде чем ответить. — Как и договорились. Завтра перед рассветом. Чужая машина, левые документы, маршрут через рощу. Там их должны “перехватить”. Машину в кювет. Потом пожар. Волков внимательно посмотрел на него. — Это решение Амины? — Нет, — ответил он. — Её решение не убивать. Моё сделать так, чтобы эта тварь никогда сюда не вернулась. — А ходатайство? Серёжа кивнул в сторону пепельницы, где всё ещё дотлевали обугленные клочки бумаги. — Слово “трибунал” рядом с моей фамилией даже стоять не будет. Волков смотрел на него долго, внимательно, словно пытался понять, где именно заканчивается командир и начинается человек, который сейчас сознательно брал этот грех на себя. Потом медленно кивнул. — Ладно, — сказал он наконец. — Тогда подготовлю машину. — Только ей не говори. — Не скажу. И если спросит, совру. Потому что она заслужила хотя бы это. *** — Заходи, — бросил Сережа в сторону двери. Дверь распахнулась и в кабинет будто вместе с холодным сквозняком ворвалось само представление. — Разрешите явиться, товарищ командир, в полном парадно-душевном обмундировании, с сияющей рожей и искренним желанием служить родине до полного морального разложения! Вадим ввалился внутрь. Он снял кепку, отвесил поклон, выпрямился с широкой ухмылкой. Серёжа даже не шелохнулся. — Садись. Дракон сел напротив с напускной вальяжностью, будто всё ещё надеялся, что сейчас начнётся привычный обмен колкостями, что его встретят шуткой или хотя бы раздражённым “ну где тебя носило”. Но Сергей молчал. Секунда тянулась за секундой, и чем дольше длилась эта тишина, тем сильнее начинала осыпаться вся вадимовская театральность. Наконец Разумовский негромко спросил: — Где отчёт? Вадим моргнул. — Какой отчёт? — По поиску предателя, — уточнил командир. — Ты вроде обещал вывести меня на того, кто сливал данные. Я тут подумал, может, ты просто слишком долго подбираешь красивые формулировки. Или заблудился в собственных спектаклях. Или решил, что я забуду. — Работа идёт, — ответил Вадим осторожнее. — Я почти вышел на след. Есть один дальний отряд, очень мутный. Подозрения серьёзные, но пока без окончательных подтверждений. Сейчас собираю всё по ниткам, чтобы потом не получилось пустого трёпа. — Сколько тебе ещё нужно? — Если честно, недели три. Но я его тебе притащу. Хоть живого, хоть в мешке, хоть голову отдельно. Ты только уточни формат подачи. Серёжа долго смотрел на него, и Вадим выдерживал этот взгляд уже без прежней бравады. — Две с половиной, — наконец сказал Сергей. — Не больше. И ты его приведёшь. Потому что если нет, я начну искать уже тебя. — Ну, искать меня несложно, командир. Я ж человек яркий. Где ни спрячь, всё равно блестеть буду. Серёжа наконец поднёс сигарету к губам и прикурил. — Выйди. Вадим поднялся уже без поклонов, без дешёвого цирка и без привычного размаха. Только коротко бросил: — Есть. И вышел. Дверь закрылась, а Серёжа остался один. Сигарета между его пальцев давно прогорела почти до фильтра, но он этого даже не замечал. Пепел осыпался на стол, на рукав, на бумаги, а он всё смотрел в окно, за которым ночь стояла густая, чёрная и тяжёлая, будто сама тьма превратилась в вязкую массу. И вместе с этой темнотой в нём снова поднималась злость. Ту атаку он теперь видел иначе, не как хаос войны, не как случайный удар, не как очередной кровавый день на этой земле, где смерть давно стала частью воздуха, а как чью-то аккуратно собранную работу. Слишком многое тогда совпало, уж очень быстро их накрыли, точно легли удары по маршрутам, которые знали только свои. Грохот до сих пор сидел у него где-то под рёбрами, как фантомная боль. Взрыв пришёл тогда не снаружи, а будто изнутри самого черепа, разом вырвав из мира звук, воздух и ощущение времени. Он помнил рваное небо над головой, вкус пыли на зубах, кровь в уголке рта и Волкова, нависшего сверху, орущего что-то диким, сорванным голосом. Тогда Серёжа решил, что это просто война. Просто удачный манёвр противника, кто-то оказался хитрее и быстрее. Теперь же всё складывалось в одну безжалостно чёткую картину. Кто-то не просто слил фронт или координаты, а фактически подписал смертный приговор лично ему. Серёжа дёрнул на себя папку, раскрыл её на нужной странице и впился взглядом в короткий доклад о переброске техники за три дня до атаки. Информация была закрытой, с шифром, с внутренним грифом, с доступом только для самых доверенных людей штаба. Та атака, после которой он едва не сдох на руках у своих людей, вообще не могла состояться без внутреннего слива. Сдали не позиции. Сдали его. — Сука, — проговорил он почти ласково. Он вдруг ясно представил, что тогда вместо него мог погибнуть Волков. Или Шура. Или Амина, если бы оказалась рядом в момент удара. От этой мысли внутри что-то сдвинулось окончательно. Серёжа подошёл к окну, рывком распахнул створку и глубоко вдохнул ночной воздух. — Две с половиной недели, — повторил он. Это уже было не про месть и даже не про ярость. Это был порядок. Потому что без такого порядка война сгнивает изнутри, люди начинают дохнуть за чужую жадность и трусость, а штабы превращаются в кучу крыс, которые жрут друг друга под грохот фронта. Стук в дверь раздался мягкий, осторожный, почти интеллигентный. Серёжа закатил глаза ещё до того, как обернулся. — Входи, если жить не надоело, — хрипло бросил он. Дверь открылась, и в кабинет вошёл врач, уже раздражающий своим спокойствием. — Ну как мы тут сегодня? — бодро поинтересовался он, закрывая дверь ногой. — Мне опять предложат самостоятельно засунуть себе градусник в жопу? — Только если ты давно мечтал об этом, — буркнул Серёжа, возвращаясь к креслу. — Но сегодня без романтики, я не в настроении. Врач спокойно подтащил стул, сел напротив и положил на колени планшет с таким видом, будто собирался читать обвинительный приговор. — Давление, дыхание, швы и попытка убедиться, что ты ещё не окончательно решил самоубиться об собственный фронт, — сухо сообщил он. — Потерпишь, генерал? — Хочу лечь и умереть, — скривился Серёжа. — Но ты, к сожалению, вытянул меня обратно, так что теперь мучайся сам. Стетоскоп коснулся груди, пальцы проверили повязку, давление, швы, и каждое прикосновение раздражало Сергея почти физически, будто его не лечили, а ковыряли отвёрткой прямо по нервам. — Вот если бы ты вёл себя как нормальный пациент и хотя бы пару суток лежал, как я говорил, — проворчал врач, разглядывая воспалённый край раны, — мы бы сейчас не любовались этим прекрасным отёком. Ты, блядь, как цепной пёс без поводка, всё время пытаешься сорваться. — Ты прекрасно знал, кого вытаскиваешь, — отрезал Серёжа. — Я даже в гробу буду приказы отдавать, если понадобится. — О, значит, тема гроба всё ещё актуальна? Тогда слушай внимательно: если продолжишь играть в бессмертного бога войны, у тебя быстрее фронта откажет поджелудочная, и закончится всё не героической смертью, а тем, что ты будешь сидеть в памперсе и пускать слюни на санитаров. Серёжа сжал челюсть, но промолчал. — Почти закончили, — сообщил врач, проверяя плечо. — Ещё чуть-чуть, и снова сможешь изображать великого полководца. Хотя я бы всё же рекомендовал тебе хотя бы пару ночей поспать нормально. Без бумаг, без совещаний, без нервотрёпки и без твоих любимых цирков. — Уведи из штаба всех, кто делает его уязвимым, — спокойно сказал генерал. — И я посплю. А пока сиди рядом, слушай мои приказы и коли свою дрянь. Врач только устало выдохнул, закрыл планшет и достал ампулу. — Тогда вот тебе укол. Не потому что ты попросил, а потому что мне потом объясняться перед Москвой совершенно не хочется. Мне, между прочим, за твою дурость медаль не обещали. Он ловко нашёл спиртовую салфетку, закатал рукав Сергею и между делом пробормотал: — Сколько ты там с Москвой грызся? Три часа? Четыре? У меня от ваших совещаний уже уши звенели. Серёжа молча подставил руку, напряжённый так, будто ожидал не инъекции, а удара ножом. — Театр военных действий, блядь. — Жалко тебя, — проворчал Серёжа. — С такой рожей и в медицину. — Себя пожалей, — фыркнул врач. — Я хотя бы сплю. Игла вошла под кожу. — Кстати, — невозмутимо продолжил врач, — всё ещё возбуждён по ночам? — В следующий раз сам проверишь, — лениво бросил Серёжа. Врач расхохотался, убрал шприц и поднялся. — Живой, значит. Это уже успех. Он вышел, закрыв за собой дверь, а Серёжа остался один в тяжёлой, гулкой тишине кабинета. Обычно она его успокаивала, но сегодня внутри всё будто скребло наждаком: злость, усталость, боль, недоверие и ощущение, что мир вокруг снова начинает трескаться. Он медленно поднялся, прошёлся по комнате, резко ударил ладонью по спинке стула. — Блядь! Серёжа запрокинул голову, уставился в потолок и несколько секунд стоял неподвижно, слушая, как внутри черепа медленно нарастает глухой, вязкий гул, похожий на далёкую артиллерию за линией фронта. Его бесило всё. Эта слабость, которая липла к телу, как грязная повязка. Этот мерзкий запах антисептика, въевшийся уже даже в мебель. Таблетки, от которых во рту оставалась химическая горечь. И особенно осторожные руки врача, который разговаривал с ним так, будто перед ним лежал человек, способный отдыхать, соблюдать режим и спокойно ждать выздоровления. Серёжа резко мотнул головой, словно хотел стряхнуть саму мысль о собственной беспомощности, и рявкнул так, что звук ударился о стены кабинета: — Волк! Где ты, мать твою?! Дверь открылась почти сразу. — Чего орёшь, — буркнул он, прикрывая дверь. — Штаб думает, что тебя режут. — Зови её. Хватит с меня этих бабкиных микстур, таблеток и плясок вокруг давления. Мне нужен врач, а не санитар с ампулами и комплексом спасителя. Волков чуть приподнял бровь. — Кого? — Чумного доктора.