Ветка цветущего миндаля

Утро с самого начала было злым. Солнце только поднялось над крышами, но уже било в окна с такой яростью, что приходилось щуриться. Серёжа вышел на балкон медленно, тяжело опираясь на трость. Тигровый халат был наброшен кое-как, волосы после сна торчали во все стороны, сигарета висела в углу рта, словно держалась там исключительно из упрямства. Он остановился у перил, щёлкнул зажигалкой, затянулся и несколько секунд молча смотрел во двор с таким выражением лица, будто уже заранее был недоволен всем, что мог сегодня увидеть. Внизу, возле гаража, успели собраться четверо бойцов. Они притащили старый мяч, выставили из пустых канистр подобие ворот и уже начинали спорить, кто с кем играет, но всё время косились наверх, словно чего-то ждали. Наконец один из них набрался смелости, поднял голову и крикнул: — Командир! Разрешите в футбол поиграть! Серёжа медленно повернул голову. Несколько секунд он просто смотрел вниз, не говоря ни слова, потом вынул сигарету изо рта, выдохнул дым и с совершенно искренним недоумением спросил: — Ты сейчас что, блядь, сказал? Парень сразу сник. — Ну… мы… это… хотели поиграть. При Колосове нельзя было. Он ругался… Серёжа несколько раз моргнул, словно пытался убедиться, что не ослышался. — Подожди. То есть ты сейчас спрашиваешь у меня разрешение… на футбол? Внизу виновато переглянулись. — Ну… да. — Вы совсем охуели? Я здесь сколько лет? Хоть раз. Хоть одному из вас. Хоть когда-нибудь. Я запрещал играть в футбол? Солдаты молчали. Кто-то неловко пожал плечами. — Мы подумали… — Вот именно, — перебил Серёжа. — Вы, сука, подумали. И это была первая ошибка. Колосов — это Колосов. У него свои порядки. А меня вы какого хуя спрашиваете? Ещё раз кто-нибудь спросит у меня разрешение поиграть в футбол, лично запрещу. Официально. Напишу приказ, поставлю печать, зарегистрирую в журнале. Потом будете строем ходить вокруг мяча и смотреть на него издалека. Снизу кто-то тихо прыснул. — Не доводите меня. Мне и так одного Колосова хватило, чтобы ещё вас воспитывать. — Понял, командир! — виновато крикнули снизу. — Вот и молодцы. Идите уже позориться. Больше разрешения никто не спрашивал. Мяч почти сразу полетел через весь двор, кто-то закричал, кто-то рванул наперерез, двое столкнулись плечами, третий споткнулся о собственную ногу и с таким размахом рухнул в песок, что поднял целое облако пыли. Серёжа молча проследил за этим полётом. — Господи… — пробормотал он. — Да вам действительно Колосов футбол запрещал из гуманизма. Во дворе уже ржали. Упавшего подняли за руки, кто-то отвесил ему подзатыльник, тот в ответ послал всех к чёрту, мяч снова оказался в игре и через несколько секунд с оглушительным хлопком влетел в бок припаркованного джипа. — Великолепно, — с глубоким удовлетворением произнёс Серёжа. — Это даже не футбол. Это коллективное покушение на государственное имущество. Кто-то снизу попытался оправдаться: — Командир, случайно! Очередной удар получился настолько кривым, что мяч полетел не в ворота, а почти под балкон. — Нет, это невозможно смотреть, — вздохнул Серёжа. — Кто вас вообще учил? Вы мяч пинаете или личные обиды на нём вымещаете? Внизу только смеялись ещё громче. — Пасуй, сука! — Да пасую я! Это ты бегать не умеешь! Ещё один сорвал с себя майку, бросил её прямо на песок и помчался дальше босиком, размахивая руками так отчаянно, словно именно этот матч должен был решить исход войны. Пыль уже стояла столбом. Двор гудел от смеха, криков, глухих ударов мяча о плитку и о чужие ноги. Серёжа смотрел на всё это исподлобья, ворчал себе под нос, качал головой, ругался почти после каждого удара, но уходить не спешил. Они живы. Орут, матерятся, спорят, валяются в пыли, гоняют этот несчастный мяч так, будто ничего важнее сейчас нет. Живы. Он снова посмотрел вниз, и лицо его почти незаметно смягчилось. Эти шумные, криворукие, бесконечно бестолковые люди были его. Он знал каждого по имени, помнил, кто как смеётся, кто как злится, кто обязательно упадёт первым и кто полезет поднимать остальных. Они раздражали его ежедневно, доводили до белого каления, заставляли орать и материться, но именно такими он хотел их видеть. Живыми. Мяч снова перелетел через ворота, угодил в ящик с сухпаем, вокруг поднялась пыль, кто-то с хохотом запрыгнул товарищу на спину, оба рухнули на землю, утянув за собой ещё одного. Серёжа тихо фыркнул. — Цирк, а не армия… И именно в этот момент из тени дома вышла Амина. Она шла неторопливо, в простом синем платье, придерживая кота, который вальяжно лежал у неё на руках, лениво свесив лапу. Казалось, она совершенно не замечала шума вокруг. Просто вышла во двор, поглаживая зверя между ушами, и направилась к саду. Взгляд Сережи сам собой выцепил знакомую фигуру среди мельтешения людей. Он уже собирался окликнуть её, предупредить, чтобы подождала, пока эти оболтусы закончат свою возню, но не успел. Кто-то слишком сильно ударил по мячу, он сорвался с ноги, ушёл совсем не туда, куда собирались, и с глухим свистом пролетел в каких-то сантиметрах от Амины. Она резко остановилась. С диким, почти человеческим воплем кот вывернулся из её рук, полоснул когтями по рукаву, ударился о землю и одним прыжком исчез в ближайших кустах. Во дворе стало тихо. Серёжа медленно выпрямился. — Вы куда бьёте? В ворота? Или в женщину? Или, может быть, в кота решили потренироваться? Он перевёл взгляд с одного лица на другое. — Совсем охуели? — Товарищ командир… случайно… — Конечно случайно, — перебил Серёжа. — Только если у вас случайности такие, то я даже не хочу знать, что вы специально делаете. — Простите, товарищ командир… Серёжа ничего не ответил. Его взгляд уже был прикован к Амине. Она присела возле кустов, и уже тихо звала кота, что-то негромко говорила ему по-арабски, протягивая руки. Через несколько секунд из зелени показалась недовольная серая морда. Кот шипел, возмущённо ворчал, прижимал уши и смотрел так, словно только что пережил конец света. Амина терпеливо продолжала его успокаивать, пока наконец он не позволил взять себя на руки, сразу вцепившись когтями ей в рукав и всем видом показывая, что случившееся он прощать не намерен. Только тогда Серёжа снова посмотрел на бойцов. — Играйте, — сказал он ровно. — Только если этот мяч ещё хоть раз полетит в её сторону… Я лично покажу вам, как надо бить. Начнём с кирпича. Потом, может быть, до мяча дорастёте. — Поняли, товарищ командир! — Очень хочется верить. Он затушил сигарету о край пепельницы и тяжело опёрся на трость. Амина уже поднялась на ноги и шла медленно, даже не думая, что за ней наблюдают. Синее платье, простое и уже припорошённое дорожной пылью, мягко ложилось по фигуре, повторяя каждое движение её тела без всякого намерения что-либо подчеркнуть. Ткань скользила вдоль бёдер, и именно эта естественность оказалась опаснее любой нарочитой красоты. Серёжа поймал себя на том, что уже давно не смотрит ни на её лицо, ни на руки, ни на взъерошенного зверя, которого она продолжала успокаивать тихими словами. Взгляд остановился на ее бедрах и никак не хотел уходить. Он раздражённо прикрыл глаза. Низ живота свело, что было почти оскорбительно своей простотой и вульгарностью, потому что не спрашивало разрешения и не интересовалось тем, чего хотел он сам. — Твою мать… — тихо выдохнул он. Сигарета почти догорела до фильтра. Он затянулся глубоко, до горечи, понадеявшись вместе с дымом вытолкнуть из себя это внезапное, совершенно неуместное напряжение. Наоборот, чем сильнее он пытался взять себя в руки, тем отчётливее понимал, что раздражён вовсе не ею, а собой, тем, что собственное тело решило напомнить о себе именно сейчас. Нужно занять голову чем угодно. Волков уже сидел на диване в кабинете. Перед ним лежали раскрытые папки, карты, распечатки, отчёты по снабжению и сводки, из которых предстояло собрать цельную картину происходящего на фронте. Он поднял голову. — По топливу всё готово. Но сразу предупреждаю, что хороших новостей нет. Серёжа кивнул, почти уронил себя в кресло и бросил трость рядом. Он открыл первую папку. Строки расплывались перед глазами. Он заставил себя перечитать первый абзац ещё раз, глубоко вдохнул и только после этого сумел наконец сосредоточиться, с раздражением понимая, что работа — это единственное, что сейчас способно заставить его перестать думать совсем не о том. — Итак, — начал Волков, раскрывая одну из папок, — северный пост начинает жрать топливо такими темпами, что к завтрашнему вечеру мы рискуем поставить технику. Я уже набросал схему переброски. Если вывести часть запаса с южного направления ночью, должны уложиться. Ответа не последовало. — Ты меня слышишь? — Угу. — И? — Север. Топливо. Переброска. Всё понял. Он щёлкнул зажигалкой, но так и не поднёс огонь к сигарете. Перед глазами снова возникла Амина. Она просто уходила через двор своей обычной походкой, совершенно не думая о том, как выглядели ее бедра, и именно это почему-то никак не отпускало. Он раздражённо прикрыл глаза. — Раны? — Лучше бы раны. Он наконец закурил, глубоко затянулся и медленно выпустил дым. — Представляешь картину? Стою, смотрю, как эти долбоёбы в футбол играют. Думаю исключительно о том, насколько они безнадёжны. Потом появляется она… с этим своим котом… Он замолчал, недовольно поморщившись. — И всё. Будто кто-то выключил весь остальной мир. Стоит пройти через двор… и я уже не про футбол думаю. Олег внимательно посмотрел на него. — И о чём думаешь? — Никого не соблазняет. Ничего специально не делает. Просто живёт. И этого, оказывается, вполне достаточно, чтобы у меня крыша начинала ехать. Волков неспешно закрыл папку. — Бывает. Серёжа резко посмотрел на него. — Мне тридцать лет, я командую людьми, вокруг война, половина штаба держится на честном слове, а я сижу и думаю о женщине, которая просто прошла мимо. Отличное распределение ресурсов мозга. Волков только пожал плечами. — Ты живой человек. — Вот именно это меня сейчас и бесит. Олег ещё несколько секунд молча смотрел на него, потом неожиданно сказал: — Значит, выздоравливаешь. Серёжа медленно повернул голову. — Чего? — Человек, которому совсем плохо, вообще ни на кого не смотрит. Тишина продержалась меньше секунды. Серёжа схватил тяжёлое пресс-папье, лежавшее поверх карты, и с размаху швырнул его в стену. Глухой удар раскатился по кабинету. — Заебали вы меня с этим “выздоравливаешь”! — зло бросил он. — Как будто это повод открывать шампанское. Отлично, Серёжа, поздравляем. Теперь у тебя не только швы болят, но ещё и мозги решили окончательно добить. Волков не выдержал и громко рассмеялся. — Ну хоть не в меня кинул. Прогресс. Серёжа несколько секунд молча смотрел в окно, потом глубоко затянулся и тяжело выдохнул. — Ладно, — сказал он наконец. — Хватит цирка. Показывай своё топливо. *** Кот обиделся всерьёз. Он сердито сопел, недовольно дёргал хвостом, время от времени пытался вывернуться из Амининых рук и всем своим видом показывал, что произошедшее заслуживает самого сурового осуждения. По его шерсти тянулась пыль, между пушистыми пальцами застряли мелкие сухие травинки, усы торчали в разные стороны, а круглые жёлтые глаза смотрели на мир с искренним возмущением, словно виноваты были не только солдаты с мячом, но и двор, солнце, война и вообще всё человеческое племя. Амина устроилась возле небольшого деревянного ящика и осторожно посадила кота к себе на колени, крепче прижала к груди, позволяя ему сердиться столько, сколько потребуется. — Тише… — тихо сказала она. — Это всего лишь мяч. Он глупый. И они тоже глупые. Кот выразительно фыркнул. Она только улыбнулась уголками губ и принялась неторопливо приводить его в порядок, осторожно перебирая густую шерсть пальцами. Из неё одна за другой выпадали колючки, сухие листья, песчинки. Иногда она мягко сдувала пыль с его морды, иногда разглаживала взъерошенные усы, а когда он начинал недовольно ворчать, лишь успокаивающе проводила ладонью вдоль спины. — Ну нельзя же так пугаться, — продолжала она уже по-арабски, почти напевая. — Ты ведь сам убежал быстрее всех. Кот упрямо отвернул голову. — Конечно, ты ни в чём не виноват. Ты всегда ни в чём не виноват. Он перестал вырываться, медленно подобрал под себя лапы, тяжело вздохнул и наконец позволил себе устроиться удобнее, уткнувшись мордой в сгиб её локтя. Ещё несколько секунд он для приличия продолжал ворчать, словно не желая так быстро прощать пережитый испуг, но потом где-то глубоко внутри груди всё-таки родилось мурлыканье. Амина осторожно погладила его за ушами, потом вдоль позвоночника и, сама не замечая этого, наклонилась, легко прислонившись лбом к его тёплому боку. — Всё будет хорошо, — прошептала она. — Обязательно будет. Где-то в глубине дома вдруг раздался тяжёлый удар. Она вздрогнула. Кот тоже мгновенно поднял голову, насторожил уши и внимательно посмотрел в сторону дома. — Серёжа… Несколько секунд она сидела неподвижно, вслушиваясь в наступившую тишину, но новых звуков не последовало. Она снова опустила ладонь на кошачью спину. — Значит, опять злится… Когда кот наконец крепко уснул, Амина ещё немного посидела, не решаясь нарушить этот короткий островок тишины, потом осторожно приподняла его, ласково почесала за ухом и улыбнулась. — Всё, ленивец. Мне работать надо. Он даже не открыл глаз, лишь недовольно заворчал, лениво сполз с её колен и сразу же занял деревянный ящик, свернувшись на нём плотным серым клубком с таким видом, будто именно это место принадлежало ему с самого сотворения мира. Амина поднялась, стряхнула с платья прилипшую шерсть, поправила платок и медленно вошла в дом. Здесь снова было прохладнее. Где-то далеко хлопнула дверь, кто-то быстрым шагом прошёл по коридору, на первом этаже звучали приглушённые голоса, но толстые стены библиотеки словно отсекали весь этот шум, превращая его в едва различимый гул. Она всегда любила эту комнату именно за это ощущение. Стоило переступить порог, и мир становился спокойнее, да и на столе всё лежало так же, как она оставила вечером. Тяжёлые книги с потемневшими переплётами, раскрытая тетрадь, карандаш, несколько аккуратных закладок между страницами. Накануне она остановилась на истории Российской империи. Карты, схемы, длинные объяснения реформ, портреты чиновников и генералов смотрели со страниц холодными, неподвижными лицами. Их мундиры сияли орденами, бакенбарды были уложены безупречно, но сами они казались удивительно неживыми, словно принадлежали не миру людей, а музейным витринам. Амина подвинула к себе тетрадь, привычным движением взяла ручку и открыла книгу на загнутой странице. «XIX век. Реформы». *** Было далеко за полночь. Амина сидела за большим столом, склонившись над книгой так неподвижно, что со стороны могла показаться частью самой комнаты. Перед ней лежала книга о Первой мировой войне. Она уже в третий раз возвращалась к одному и тому же месту, перечитывала страницу, сверяла даты, снова останавливалась на полях, пытаясь понять не столько события, сколько людей, которые их проживали. Серёжа стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и несколько секунд просто смотрел. Волосы, выбившиеся из-под платка, снова упали ей на щёку. Она машинально убрала их за ухо, перевернула страницу, что-то тихо повторила одними губами и взялась за ручку. Он поймал себя на том, что знает уже каждое её движение. Как она слегка хмурится, когда мысль не складывается, кончиком пальца проводит по строчкам, словно ощупывает текст, почти незаметно качает головой, если понимает, что ошиблась. Когда-то он сам сидел рядом с ней, объяснял каждое второе слово, заставлял перечитывать абзацы, раздражался, спорил, смеялся над её выводами. Теперь она обходилась без него. Она выросла. Она подняла голову, словно почувствовала чужой взгляд. — Ты давно здесь? — Достаточно. Она устало улыбнулась. — Напугал. — Не хотел. Он всё-таки вошёл в библиотеку, медленно, осторожно опираясь на трость, и сел в кресло. Свет настольной лампы коснулся его лица, подчёркивая бледность и глубокие тени под глазами. — Что сегодня? — Первая мировая. Пытаюсь понять, почему всё закончилось именно так. — Если найдёшь ответ, расскажи историкам. — Пока получается плохо. — История вообще редко отвечает на вопросы. Обычно она только показывает, сколько людей ошибались до тебя. Амина кивнула. Она снова опустила взгляд в книгу, но читать уже не получалось. Сережа же продолжал любоваться. — Завтра рано вставать, — сказал он наконец. — Знаю. — Тогда почему не спишь? Онамедленно закрыла книгу, положила ладонь на потёртую обложку и только после этого подняла на него глаза. — Потому что я не хочу больше жить так, как жила раньше. Я очень долго знала только то, что мне рассказывали другие. Что правильно, что неправильно. Чего бояться, за кого думать, за кого молиться. Мне казалось, этого достаточно. А потом оказалось, что мир гораздо больше. Здесь можно читать всё, можно задавать вопросы, сомневаться, искать ответ самому. И мне этого теперь не хватает. Серёжа внимательно смотрел на неё. — Я не хочу быть просто человеком, который повторяет чужие слова. Не хочу понимать мир настолько, насколько мне разрешили. Я хочу знать сама. Амина посмотрела на него смущенно и прикусила губу. — Наверное, звучит глупо. — Нет. — тут же ответил он. — Знаешь… когда человек начинает по-настоящему учиться, это всегда видно. Ты уже не читаешь книги. Ты строишь себя. Амина ничего не ответила. Серёжа долго молчал, рассеянно перелистывая лежавшие перед ним бумаги. Пальцы механически переворачивали страницы, взгляд скользил по тексту, не задерживаясь ни на одном слове, а потом он медленно закрыл тетрадь. Нужно было задать этот вопрос. — Скажи мне, — начал он. — Когда Колосов попросил тебя присматриваться к Волкову, он ведь не ограничился этой просьбой? Она замерла. Сердце глухо ударилось о рёбра, пальцы, лежавшие на коленях, непроизвольно сжались. Серёжа не торопил её с ответом. Он смотрел почти мягко, словно ему было важно не поймать её на лжи, а просто услышать правду. — Он ведь что-то предложил тебе взамен, — продолжил он. — Россию? После долгого молчания она едва заметно кивнула. — Да… Серёжа медленно откинулся на спинку кресла, задумчиво провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул. — Конечно, — произнёс он без всякой насмешки. — Помоги избавиться от человека, который мешает, и получишь новую жизнь. Документы, безопасность, возможность наконец уехать отсюда. На его месте я, наверное, предложил бы то же самое. Амина почувствовала, как щёки начинают гореть. Ей хотелось что-то объяснить, оправдаться, сказать, что она никогда всерьёз даже не думала соглашаться, но слова застревали в горле, потому что сама мысль о том разговоре до сих пор казалась ей почти постыдной. — Я не… Он мягко покачал головой, не позволяя ей договорить. — Не надо. Он поднялся со своего места, неторопливо обошёл стол и остановился рядом. Его ладонь легла ей на плечо, давая почувствовать, что сейчас ей не нужно защищаться. — Ты ведь не согласилась. Она подняла на него глаза. — Нет. — И не собиралась. Для меня этого достаточно. — Прости, — тихо сказала она. — Мне даже думать об этом было тяжело. Я знала, что не смогу… — Я знаю. Я все знаю. Серёжа ещё некоторое время молчал, задумчиво вращая в пальцах незажжённую сигарету, а потом неожиданно произнес: — Но предложение всё равно остаётся в силе.. Амина вопросительно посмотрела на него. — Если хочешь уехать, я всё организую. Сделаем документы, найдём тебе жильё, устроим учёбу. Ты сможешь начать жизнь заново. Там будет всё, чего ты когда-то хотела, спокойный город, книги, университет, собственная квартира, работа, люди, которые будут знать тебя только такой, какой ты сама захочешь быть. Без войны, без страха, без этого дома и без нас. Амина молчала. Когда-то это было её самой большой мечтой. Теперь же она вдруг с болезненной ясностью поняла, что эта мечта почему-то перестала существовать отдельно от человека, который сейчас сидел напротив. — Хочешь? Она долго не отвечала, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы нелепо. — Я не знаю, — выдохнула она. — Я подумаю. Серёжа кивнул, словно именно такого ответа и ожидал. Он не стал снова убеждать её, а лишь на мгновение задержал на ней взгляд. Наверное, где-то глубоко внутри он всё же надеялся, что она согласится. Потому, что слишком хорошо понимал цену той жизни, которую ей приходилось проживать здесь. А Амине казалось, что стоит произнести ещё хоть одно честное слово и всё, что она так долго удерживала внутри себя, перестанет принадлежать только ей. Если ты останешься здесь, останусь и я. Если однажды уедешь, я тоже поеду. — Спасибо… что вообще подумал обо мне. Серёжа слегка покачал головой. — Тут не о чем думать. Ты заслуживаешь жить там, где тебя не прячут по углам и не пытаются каждый день убить. Она невольно улыбнулась. А потом, будто торопясь увести разговор в сторону, заговорила совсем о другом. — Я, наверное, всё равно не смогла бы… Он вопросительно посмотрел на неё. — У вас ведь совсем другая жизнь. Зима… снег… Я никогда его не видела. Наверное, сразу замёрзну. И язык… Мне кажется, что я говорю по-русски, пока не начинаю слушать, как разговаривают другие. Тогда оказывается, что половину слов я всё равно не понимаю. Все куда-то спешат, говорят быстро, перебивают друг друга… Она замолчала всего на мгновение, а потом сразу продолжила, будто боялась, что, если остановится, уже не сможет врать дальше. — Я бы, наверное, потерялась в первый же день. Вышла бы не на той станции, села бы не в тот поезд… У вас всё огромное. Всё незнакомое. Даже еда у вас странная. Я до сих пор не понимаю, зачем столько укропа кладут почти во всё. На этот раз он всё-таки улыбнулся. Она подняла на него глаза. — Я просто… не хочу. — Хорошо. Серёжа тяжело поднялся из кресла, опёрся на трость и устало провёл ладонью по лицу. — Всё, — сказал он уже совсем другим тоном. — На сегодня с тебя хватит. Иди спать. — Но я… — Никаких «но». Завтра война никуда не денется, книги тоже не убегут. А вот если окончательно сваришь себе мозги, пользы от тебя станет значительно меньше. И даже не думай потом достать книгу из-под подушки. Узнаю. — Как? — Я слишком давно тебя знаю. *** Амина спала крепко, свернувшись на боку и поджав ноги. Одеяло сбилось к поясу, одна ладонь лежала под щекой, дыхание было ровным и глубоким. В комнате стояла тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков за окном. Дверь тихонько приоткрылась и кот вошёл совершенно бесшумно. Голова была поднята высоко, хвост торчал трубой, а в зубах он нёс, большую серую крысу, которая тяжело покачивалась в такт его шагам. Добравшись до кровати, кот легко запрыгнул на матрас, осторожно подошёл к самой подушке и с величайшей аккуратностью положил крысу рядом с лицом Амины. После этого он сел и стал ждать. Амина во сне чуть повернула голову, глубже уткнулась щекой в подушку и почти коснулась носом влажной шерсти и тут же недовольно поморщилась. Сон ещё не отпускал её, сознание никак не могло понять, что именно кажется таким странным. Она медленно приоткрыла глаза. Несколько мгновений просто смотрела перед собой, не понимая, что видит. Потом взгляд наконец сфокусировался и она увидела, что около её лица лежала огромная мёртвая крыса. Амина вскрикнула так резко, что сама испугалась собственного голоса, одним движением отшатнулась к стене, запуталась в одеяле и едва не свалилась с кровати. — Господи! Сердце колотилось где-то в самом горле. Она смотрела то на крысу, то на кота, словно никак не могла решить, что из этого выглядит страшнее. — Ты… ты что натворил?! Кот, окончательно убедившись, что подарок замечен, довольно замурлыкал и даже легонько подтолкнул добычу лапой поближе к хозяйке. — Нет… нет, не надо! Амина поспешно отползла ещё дальше. — Забери её обратно! Кот снова мяукнул, на этот раз уже с явным упрёком. После чего, не обращая больше внимания на человеческую неблагодарность, уселся рядом с крысой и принялся тщательно умываться, время от времени поглядывая на Амину, ожидая, когда до неё наконец дойдёт весь масштаб оказанной чести. — Всё, — прошептала она обречённо. — Всё… теперь ты будешь жить на улице. *** Серёжа лежал поверх смятой простыни, закинув одну руку за голову, и в который уже раз без всякого смысла смотрел в тёмный потолок. На прикроватной тумбе догорала сигарета, тонкая струйка дыма медленно растворялась в полумраке комнаты, но даже привычная горечь табака не помогала успокоиться. После госпиталя тело постепенно оживало, раны затягивались, уходила слабость, возвращались силы, вместе с ними возвращалось и всё остальное. Организм упрямо напоминал, что ещё жив, что кровь по-прежнему течёт по жилам, что смерть снова прошла мимо. Только сейчас это раздражало почти до злости. Он перевернулся на другой бок, сердито провёл ладонью по лицу и закрыл глаза, надеясь, что усталость наконец окажется сильнее мыслей. Перед внутренним взглядом снова возникла Амина. Он тихо выругался сквозь зубы. Раздражало даже не желание само по себе, раздражало, что оно возникало именно сейчас, когда рядом с ней ему хотелось думать совсем о другом. О книгах, которые она читает. О том, как быстро учится. О том, как за последние месяцы незаметно перестала быть испуганной девочкой, которую он однажды принёс в этот дом. Но тело оказалось честнее разума. — Идиот, — едва слышно пробормотал он, снова переворачиваясь на спину. В ту же секунду тишину прорезал женский крик. Мысли исчезли и с ними исчезло и всё, что ещё секунду назад не давало ему покоя. Он слишком хорошо знал этот голос, чтобы сомневаться. Амина. Мысли лихорадочно перебирали одну возможность страшнее другой, и чем ближе он подходил к её комнате, тем сильнее сжималась грудь. Дверь он распахнул сразу, даже не постучав. Амина сидела, прижавшись спиной к стене, широко раскрытыми глазами смотрела перед собой и обеими руками вцепилась в одеяло, словно оно могло её защитить. Мертвая большая серая крыса, аккуратно уложенная почти у самого изголовья, словно кто-то действительно старался положить её как можно удобнее. Кот с совершенно невозмутимым видом вылизывал переднюю лапу, время от времени поглядывая то на хозяйку, то на свою добычу, явно ожидая заслуженной похвалы. Несколько секунд Серёжа молчал, а затем снова посмотрел на Амину. — Ты цела? Она всхлипнула. — Я проснулась… а она лежит рядом с лицом. Я сначала даже не поняла, что это… Он подошёл ближе, ещё раз внимательно осмотрел комнату, убедился, что ничего больше не произошло, и только после этого позволил себе выдохнуть. — Ну… теперь понятно. Амина непонимающе посмотрела на него. Он же перевёл взгляд на кота. — Поздравляю, ты официально вырос. Дом охраняешь, мышей ловишь… хозяйку обеспечиваешь. Только с адресатом немного ошибся. Кот, кажется, совершенно не разделял этой точки зрения. Сережа подошёл к кровати и, осторожно взяв со стола сложенную газету, подцепил ею крысу за хвост. — Господи… Он с нескрываемой брезгливостью вытянул руку как можно дальше от себя. — Вот ведь романтик… Амина наконец немного пришла в себя и даже слабо улыбнулась. — Он что… правда думал, что мне понравится? — Ещё как. Серёжа открыл мусорное ведро и отправил туда крысу. — Для него это, наверное, самое ценное, что он сегодня добыл. — а затем он повереулся к виновнику торжества. — Слушай, друг… Женщинам цветы носят. Ну, иногда рыбу. Но крыса уже перебор. Кот совершенно спокойно отвернулся, всем своим видом показывая, что люди ничего не понимают в настоящих знаках внимания. Серёжа усмехнулся. — Видишь? Даже не раскаивается. Амина тихо выдохнула, окончательно успокаиваясь, только сейчас она почувствовала, как сильно испугалась, и вместе с этим вдруг стало смешно. Настолько смешно, что она прикрыла лицо ладонью, пытаясь не рассмеяться. — Я думала, у меня сердце остановится… — Верю. Он подошёл к кровати, поправил сбившуюся подушку, встряхнул одеяло и только потом посмотрел на неё. — Всё. Теперь можешь спать спокойно. Она осторожно покосилась на подушку. — Ты уверен? — Если только он не решил, что одной крысы недостаточно. Она тихо простонала. — Не говори так… — Ладно. Проверю утром двор на наличие ещё одного подарка. Спокойной ночи, герой. *** Варя стояла у раковины, лениво перемывая посуду после завтрака. Волосы кое-как были собраны в пучок, рукава старой футболки закатаны до локтей, а на лице всё ещё держалась сонная утренняя хмурость. На табурете же возле окна сидела Амина. Она обеими руками держала кружку с чаем и выглядела так, словно ночью произошло нечто настолько чудовищное, что мир уже никогда не станет прежним. — Нет, ты просто не понимаешь, — с совершенно серьёзным видом сказала она. — Он положил её прямо на подушку. Варя обернулась. — Кого? — Крысу. Амина поставила кружку на стол и всплеснула руками. — Большую. Серую. Она лежала вот здесь. Я открываю глаза… а она смотрит на меня. Несколько секунд Варя честно пыталась сохранить серьёзное лицо, а потом расхохоталась. — Не смейся. — Не могу… — Варя! Та только сильнее стала смеяться. Амина смотрела на неё с искренним возмущением. — Это совершенно не смешно. Я думала, сердце остановится. — А кот? Что он делал? — Сидел рядом и смотрел. — она сложила руки на коленях и с самым важным видом уставилась перед собой. — Мол, “посмотри, что я тебе принёс”. — Он же от всей души… — Это меня и пугает. Он ведь искренне решил, что мне это понравится. — Потому что для него это сокровище. Амина ненадолго задумалась. — Очень хотелось бы, чтобы его сокровища оставались при нём. В этот момент в кухню неторопливо вошёл сам виновник ночного происшествия. Он был совершенно спокоен, важно прошёл через всю комнату, сел возле двери и принялся умываться так обстоятельно, словно на его совести не было абсолютно ничего. Амина медленно повернула к нему голову. — Не думай, что я уже забыла. Он продолжал умываться. — Я с тобой разговариваю. Никакой реакции. Варя снова прыснула. — По-моему, он считает, что всё сделал правильно. Амина недовольно поднялась со своего места, подошла к столу, взяла нож и принялась чистить лук. Через несколько секунд она снова посмотрела на кота. — И даже не надейся повторить это ещё раз. Кот лениво приоткрыл один глаз. — Если ты снова притащишь в мою комнату что-нибудь мёртвое… Будешь жить на улице. — Не поверит, — заметила Варя. — Без курицы. Кот широко зевнул. Амина обречённо покачала головой. — Он совершенно невозможный. Она снова взялась за нож и начала нарезать лук. Кот между тем улёгся прямо у её ног, довольно прикрыл глаза и замурлыкал так безмятежно, словно прошлой ночью не он устроил ей самое страшное пробуждение в жизни, а наоборот, оказал величайшую услугу, за которую хозяйка почему-то до сих пор не сказала спасибо. Дверь кухни распахнулась без стука. — Доброе утро честным людям, — раздался знакомый голос. — А нечестным хоть поесть дадут? Шура остановился на пороге, шумно втянул носом воздух и довольно улыбнулся. — О… у вас сегодня что-то серьёзное. Амина даже головы не подняла. — Не подходи. — Амина, ты меня обижаешь. — он тут же нахмурился. — Я просто зашёл посмотреть. — Ты всегда “просто смотришь”, а потом половины еды не хватает. — Совпадение. Варя только покачала головой, продолжая чистить картошку. — Сядь уже и не путайся под ногами. Шура послушно уселся на ближайший стул, но взгляд его сразу перебрался на кастрюлю. — После сегодняшней ночи я вообще никому не доверяю. — пробурчала Амина. — А что случилось? — Кот принёс мне крысу. — Какую крысу? — не понял Шурик. — Большую. Серую. Мёртвую. На подушку. Варя тихо захрюкала от смеха. — Пока я спала, — продолжила Амина с тем же трагическим достоинством, отчаянно игнорируя подругу. — Просыпаюсь, открываю глаза, а она лежит рядом с лицом. Шура молча смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом очень серьёзно кивнул. — Да. Он тебя окончательно признал своей. — Не смешно, — обиженно сказала Амина. — Совсем. — Для тебя нет. — Шура почесал затылок. — Хотя… если честно… Знаешь, я, кажется, не удивлён. Он уже нападал на Серёгу. Теперь замолчали уже обе женщины. — Что? Шура устроился поудобнее, готовясь рассказать свой любимый эпизод службы. — Было это месяца два назад. Серёга через двор шёл. Как обычно, весь мир ему насрал под нос, а виноваты все вокруг. Орал, как резанный. Этот же серый диверсант сидел где-то под машиной. Не знаю, что ему тогда в голову пришло, но он как выпрыгнет… — Шура показал рукой стремительный прыжок. — …и вцепился Серёге прямо в штанину. Генерал сначала вообще не понял, что происходит. Только остановился и совершенно спокойно сказал: “Это ещё что за…” А кот висит. Когтями вцепился и висит. Девки уже ржали в голос. — Перестань… — Не могу. История требует знать своих героев. — И чем всё закончилось? — Серёга его двумя пальцами отцепил, посадил на землю, посмотрел сверху и сказал: “Больше так не делай”. Амина покачала головой. — Он действительно ненормальный. Словно услышав разговор, кот неторопливо плднялся и принялся умываться. Шура ткнул в него пальцем. — Вот. Видишь это лицо? Ни капли раскаяния. — Он вообще ни о чём не жалеет. — Конечно. — Шура кивнул. — Он уверен, что был абсолютно прав. Амина посмотрела на кота долгим взглядом, а потом лицо ее озарилось, как будто она вспомнила что-то совершенно замечательное. — Шура. Мы с тобой так и не закончили заниматься. Он сразу понял, о чём речь. — Не начинай. — Почему? Мы договорились, что я научу тебя арабскому. — Мы договорились до Колосова. — И что? — Потом стало как-то… не до грамматики. — Это не повод всё бросать. Сегодня вечером продолжим. Шура обречённо опустил голову. — Я ведь даже домашнее задание не сделал. — У тебя его не было. — Теперь будет. — Будет. Варя тихо рассмеялась. — Всё. Попался. Шура тяжело вздохнул. — Ладно. Только давай без этих ваших горловых букв. — Заодно выучишь, как по-арабски будет “крыса”. Думаю, теперь это слово тебе ещё пригодится. Шура закрыл лицо ладонями. — Вот чувствовал же, что не надо было сегодня сюда заходить… В самый разгар этого маленького кухонного спектакля, когда Шура с трагическим видом продолжал уверять, что изучение арабского языка окончательно разрушит его психику, а Варя уже собиралась огреть его деревянной ложкой за очередную попытку стащить морковь, дверь тихо открылась. Олег вошёл, и разговор сам собой оборвался, словно кто-то незаметно убавил громкость. Он тут же нашел взглядом Амину. — Собирайся. — Уже? — Пора. Сегодня с нами поедет командир. — Амина удивленно подняла глаза и Волков кивнул. — Уперся. Сказал, что хватит с него больничного режима. Шура негромко присвистнул. — Врачей, наверное, чуть удар не хватил. — Не врачей, — сухо ответил Олег. — Меня. Амина аккуратно сложила фартук, повесила его на гвоздь и на мгновение замерла, будто пыталась представить Серёжу снова вне больничной палаты или дома. — Ему же ещё тяжело ходить… — Если бы я умел его переубеждать, — сказал Волков, — мы бы сейчас этот разговор не вели. Через пять минут во дворе. *** Амина стояла на линии огня, крепко сжимая рукоять пистолета обеими руками. Плечи у неё поднялись выше, чем нужно, локти застыли в напряжении, а пальцы побелели так, словно она держала не оружие, а что-то, что в любой момент могло вырваться и причинить ей боль. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание, тщательно совместила мушку с мишенью и нажала на спуск. Выстрел сухо раскатился по полигону. Где-то далеко в стороне взметнулась пыль. Мимо. Она медленно опустила руку, прикрыла глаза всего на мгновение и снова заняла стойку. Волков стоял рядом, засунув руки в карманы, и наблюдал за ней. Он сознательно запретил себе вмешиваться. Первые несколько минут он поправлял ей хват, разворачивал корпус, заставлял переставить ноги, объяснял заново, куда смотреть и как работать плечами, но потом перестал. Теперь он только ждал. Иногда человеку нужно было самому упереться в собственное бессилие, иначе никакие советы не помогали. Позади, под натянутым между двумя машинами тентом, сидел Серёжа. Перед ним стояла складная металлическая табуретка, между коленями была зажата трость. Со стороны могло показаться, что происходящее занимает его не больше остальных тренировок, но Волков слишком хорошо его знал, чтобы обмануться этим спокойствием. Серёжа не сводил глаз с Амины. Сначала он наблюдал почти лениво, словно был уверен, что сейчас она поймает нужное движение и всё получится само собой. Потом в его взгляде появилось лёгкое недоумение. Затем оно сменилось раздражением, которое он пока ещё держал под полным контролем. Амина снова подняла пистолет. Опять мимо. Она опустила оружие, отвела взгляд в сторону и крепче сжала губы. Было видно, что ей хочется бросить всё прямо сейчас, но она лишь переступила с ноги на ногу, вновь вытянула руку и приготовилась стрелять. — Ты целишься не в мишень, а в собственную ошибку. Расслабь плечи. — спокойной проговорил Олег. — Я расслаблена, — упрямо ответила Амина, даже не повернув головы. Волков едва заметно качнул головой. — Нет. Ты сейчас напряжена так, что, если тебя слегка толкнуть, упадёшь целиком, как доска. Она дернула головой и снова выстрелила. Очередной выстрел оказался таким же бесполезным, как предыдущие. Серёжа ещё несколько секунд наблюдал за ней, потом тяжело поднялся с табуретки, опёрся на трость и медленно пошёл вперёд. Он остановился рядом, протянул руку ладонью вверх и сказал: — Дай. Амина не сразу поняла, чего он от неё хочет. Несколько секунд просто смотрела на протянутую ладонь, потом молча вложила в неё пистолет. Серёжа привычно проверил оружие, коротким движением передёрнул затвор и словно между делом взвесил пистолет в руке. Было видно, что оружие давно стало продолжением его собственного тела. Затем он поднял руку и мишень дёрнулась точно в центре. Второй выстрел последовал почти сразу за первым, затем третий, четвёртый. Между ними не было ни суеты, ни лишних движений, только ровный ритм. Когда магазин опустел, он спокойно опустил руку и протянул пистолет обратно Амине. — Волков тебя слишком хорошо учит, — негромко сказал он. — Ты уже знаешь, как всё должно быть и пытаешься заранее избежать ошибки. Проверяешь себя каждую секунду, исправляешь, сомневаешься, снова проверяешь. И пока всё это происходит, момент уже ушёл. Он коснулся пальцем её запястья. — Расслабь кисть и забудь про себя. Амина непонимающе посмотрела на него. — В каком смысле? — В прямом. Он кивнул в сторону мишени. — Есть только она. Всё остальное сейчас не имеет значения. Неважно, попадёшь ты или нет. Есть задача. Её надо выполнить. И не думать. — Господи… — закатил глаза Волков. Серёжа даже головы не повернул. — Ты сейчас человека учишь стрелять или превращаешь в себя? Олег подошёл ближе, остановился рядом и посмотрел сначала на Амину, потом на Серёжу. — Не слушай его. Генепал недовольно скосил на него глаза. — Началось. — Началось, — невозмутимо согласился Олег. — Потому что твой способ прекрасно работает, пока ты Разумовский. У остальных иногда полезно ещё и думать. — Думать нужно до того, как начал стрелять. Во время уже поздно. Волков хмыкнул. — Вот поэтому ты сначала стреляешь, а потом устраиваешь мне трёхчасовое совещание, чтобы объяснить, почему оказался прав. Серёжа снова повернулся к ней, намеренно оставив слова Олега без внимания. — Ладно. Теперь стреляй. И перестань разговаривать сама с собой в голове. — Я не… — Разговариваешь. — он кивнул на мишень. — Увидела. Навела. Выстрелила. Всё остальное сделает тело. Если ты перестанешь ему мешать. Амина медленно вдохнула, подняла пистолет и на этот раз не стала искать идеальную стойку. Она только ещё раз посмотрела на мишень, позволила дыханию успокоиться и нажала на спуск. Выстрел прозвучал неожиданно спокойно. Пуля ударила в мишень. Она даже не успела осознать этого, как Серёжа негромко сказал: — Ещё. На этот раз мишень заметно качнулась. Амина нахмурилась. — Не останавливайся. Она снова подняла руку. Третий выстрел лёг ещё ближе к центру. Амина смотрела на мишень, не веря собственным глазам. Потом очень медленно опустила оружие. Пальцы вдруг начали мелко дрожать, и она невольно перевела взгляд на пистолет, который всё ещё держала в руках, будто увидела его впервые. — Получилось, — негромко сказал Серёжа. Она покачала головой. — Я думала… у меня никогда не получится. А сейчас… Сейчас получилось. И мне от этого страшно. Командир несколько секунд молча смотрел на неё и едва заметно кивнул. — Так и должно быть. Человек, который перестаёт бояться оружия, обычно начинает бояться слишком поздно. Волков же решил прервать этот чудный обмен опытом и знаниями, как лучше убить врага, забрал у неё пистолет, вынул магазин, проверил патронник и убрал оружие. — Не слушай его, — сказал он негромко. — Страшно должно быть не потому, что ты научилась стрелять. Страшно должно стать в тот день, когда тебе это начнёт нравиться. Амина ничего не ответила. Она всё ещё смотрела на собственные ладони, пытаясь понять, что именно только что произошло. Казалось, вместе с этими несколькими выстрелами открылась какая-то дверь, существование которой она прежде даже не замечала, и теперь ей впервые пришлось признать, что за этой дверью тоже находится часть её самой. Волков осторожно коснулся её локтя. — Пойдём, — сказал он уже совсем мягко. — На сегодня достаточно. *** Серёжа сидел у окна, откинувшись в кресле, глядя куда-то во двор, словно стрельбище так и осталось перед глазами. Волков расположился напротив с кружкой крепкого чая. Некоторое время он тоже молчал, потом покачал головой. — Знаешь, временами мне кажется, что педагогика это всё-таки не твоё. Серёжа лениво перевёл на него взгляд. — Потому что? — Потому что ещё немного, и ты начнёшь объяснять людям стрельбу словами «закрой глаза и доверься судьбе». Уголок губ у Серёжи едва заметно дрогнул. — Сработало же. — Это случайность. — Нет. Ты видел её до этого. Она вообще не стреляла. Она воевала сама с собой. Волков сделал глоток чая. — Потому что человек первый раз держит оружие и боится ошибиться. Это нормально. — Она боится не промахнуться. — возразил Сережа. — Она боится попасть. Пока ты объяснял ей стойку, дыхание и работу кистью, она думала совсем о другом. — О чём? — Что станет хуже, если получится. Волков несколько секунд молчал. — Поэтому ты полез со своим «не думай». — Поэтому. — Серёжа пожал плечами. — Такие люди сначала выносят себе приговор, а потом начинают выполнять задачу. Если вообще начинают. Несколько секунд слышалось только, как за окном стрекочут цикады. Потом Волков негромко сказал: — Она старается и очень хочет всё сделать правильно. Серёжа молча затушил сигарету и только потом тихо произнёс: — Вот поэтому ей и нельзя всё время думать. Если она начнёт стрелять ради моего одобрения, она никогда не научится стрелять ради себя. Олег медленно кивнул, нехотя соглашаясь. — Ладно. Он поднялся с кресла, забрал кружку и уже у самой двери обернулся. — Но знаешь, что меня по-настоящему пугает? — Что? — лениво спросил Сережа. — То, что однажды она действительно перестанет думать перед выстрелом. — Нет. — Разумовский даже усмехнулся. — Это вообще не страшно. Гораздо хуже, что однажды ей придётся выстрелить в человека. И после этого жить дальше так, будто ничего не произошло. Волков тяжело вздохнул, поднялся, забрал пустую кружку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Во дворе было спокойно всего несколько минут. Потом за воротами послышался знакомый рокот двигателя. Машина подъехала быстро, почти накатом, подняв над дорогой густую пыль. Мотор несколько секунд поработал на холостых, словно не хотел останавливаться, затем тяжело кашлянул и затих. Из машины выбралась Лера. Она выглядела так, будто последние несколько суток существовала исключительно на кофе, адреналине и упрямстве. Пыль въелась в одежду, светлые волосы кое-как были собраны на затылке, под глазами легли глубокие тени. За плечо её тянула тяжёлая медицинская сумка. Олег спустился с крыльца навстречу. — Валера. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась. На лице появилась едва заметная улыбка. — Здравствуйте, Олег Давидович. Он сразу недовольно поморщился. — Только не начинай. — Ладно… Волков. Честно говоря, не думала, что ты вообще выйдешь меня встречать. — И не собирался. — он забрал сумку из её руки. — Потом представил, как ты попрёшься через весь двор одна, рухнешь где-нибудь по дороге, а виноват опять окажусь я. Лера усмехнулась. — Какое трогательное проявление заботы. — Не льсти себе. Выглядишь так, будто последние трое суток спала исключительно стоя. — Почти угадал. Двое суток не спала вообще.