Ветка цветущего миндаля

— Вдохни, — сказала Лера и осторожно провела пальцами вдоль рёбер. Амина послушно набрала воздух. Где-то глубоко неприятно кольнуло, и докторша это подметила. — Здесь? — спросила она, ещё раз легко надавив кончиками пальцев. Амина кивнула. — Ну, это ожидаемо, — Лера убрала руку и чуть откинулась назад. — Уже не опасно, просто ткани ещё не успокоились. Если начнёшь таскать тяжёлое, полезешь куда-нибудь или решишь внезапно совершить подвиг, будет болеть сильнее. И на правом боку пока лучше не спать. — она подняла взгляд. — Кто тебя смотрел до меня? — Наш врач, — ответила Амина. — Он сказал, что почти всё прошло. — Если Поляков говорит «почти прошло», значит, ещё какое-то время будет напоминать о себе, — хмыкнула Макарова. — Не сильно, но достаточно, чтобы каждое холодное утро ты вспоминала его добрым словом. Она закончила осмотр, сняла перчатки и положила их рядом. — Давно так ходишь? — Почти два месяца. — За выдержку я бы тебе поставила пятёрку. А вот за здравый смысл в лучшем случае троечку. Уголок губ у Амины невольно дрогнул. Ей очень хотелось найти в этой женщине хоть что-нибудь неприятное. Высокомерие. Равнодушие. Холодность. Хоть какую-нибудь трещину, за которую можно было бы зацепиться и убедить себя, что Серёжа ошибается, что он видит в ней то, чего на самом деле нет, что эта женщина ему совсем не подходит. Но Лера оказалась удивительно спокойной и простой. Она не подчёркивала свою важность, не говорила свысока, не жалела её нарочито и не старалась казаться добрее, чем была. Она просто разговаривала с ней, как разговаривают с равным, и именно это почему-то причиняло Амине гораздо большую боль, чем если бы перед ней сидела надменная или неприятная женщина. — У меня правда всё нормально, — сказала Амина, оправдываясь. — Сейчас да, — согласилась Лера, поднимаясь с табурета. — Но тело такие вещи запоминает надолго. Иногда даже дольше, чем голова. Она явно собиралась уходить по своим делам, но Амина всё никак не могла заставить себя отпустить её. Вопрос крутился внутри уже несколько минут, и чем дольше она молчала, тем тяжелее становилось. — Он… уже здоров? — наконец спросила она едва слышно. Лера сразу поняла, о ком речь. Она остановилась у двери, несколько секунд смотрела на Амину, а потом вернулась обратно. — Нет, — ответила она. — Но гораздо лучше, чем был. Она прислонилась бедром к столу и сложила руки на груди. — Сердце восстановится. Швы тоже. Если, конечно, пациент вдруг однажды решит выполнять рекомендации. — уголок её губ едва заметно дрогнул. — Но, зная Серёжу, я бы на это особенно не рассчитывала. Амина опустила глаза. — Почему? — Потому что это Серёжа, — Лера пожала плечами, видимо, для нее речь шла о чём-то совершенно очевидном. — Пока он может стоять на ногах, он уверен, что обязан работать. Я считаю иначе. Он со мной спорит. Мы спорим уже несколько лет, и пока, к сожалению, чаще выигрывает он. Потом ему становится хуже, я снова его собираю по кускам, и всё начинается сначала. Такой у нас сложился порядок вещей. Амина слушала очень внимательно. — Ему… опасно сейчас работать? Лера задумалась, подбирая ответ. — Сейчас опаснее было бы попытаться заставить его ничего не делать, — сказала она наконец. — Если бы существовал способ привязать его к кровати недели на две, я бы, наверное, так и поступила. Но он всё равно нашёл бы, как сбежать. Скорее всего, через окно. Поэтому приходится искать компромиссы и надеяться, что хотя бы половину того, что говоришь, он всё-таки услышит. Амина кивнула. — Спасибо. — Не за что, — Лера мягко улыбнулась. — И постарайся не переживать за него слишком сильно. Он удивительно живучий. Иногда, честно говоря, даже раздражающе живучий. И Макарова оставила её одну. Амина ещё несколько секунд сидела неподвижно, опустив плечи и сцепив пальцы на коленях. Она смотрела куда-то в кафельный пол, не замечая ни собственных рук, ни полоски света у стены. Не плакала. Даже не чувствовала, что сейчас могла бы заплакать. «Моя любовь». Он сказал это так легко, словно произносил уже сотни раз. Без неловкости, без желания произвести впечатление. Просто улыбнулся, посмотрел на Леру и слова сами сорвались с языка. Ma chérie. Перед глазами снова возникло утро. Столовая, солнечный свет, падающий на его волосы, смех, его суета, кружка, которую он машинально придвинул к Лере, и удивительно мягкий голос, совсем не похожий на тот, которым он обычно разговаривал со штабом. Амину он всегда называл просто по имени. Иногда переводчицей. Иногда девочкой. Иногда, если был особенно доволен, усмехался: «эта умная». Давал книги, спорил с ней, часами сидел над шифровками, слушал её вопросы, но никогда не говорил с ней так. Никогда не улыбался настолько открыто. Никогда не смотрел так свободно. И ведь она не имела никакого права задаваться вопросом, кто такая Лера для него. Не имела права ревновать человека, который никогда ничего ей не обещал. Не имела права надеяться, что всё это старая привычка, случайная шутка или слова, за которыми ничего не стоит. И всё же они продолжали звучать у неё в голове. Ma chérie. Лера была совсем другой. Не похожей ни на кого, кого Амина знала раньше, и уж точно не похожей на неё саму. В ней была какая-то цельность, которой не требовалось ничего доказывать. Она словно давно знала своё место в мире и чувствовала себя в нём совершенно естественно. Такая ему и подходит. Военный врач. Образованная. Сильная. Та, которая может спорить с ним, смеяться над ним, ругаться с ним из-за лечения и не бояться, что он рассердится. А Амина не носила форму, не умела стрелять, не знала, как спасают тяжелораненых. Она жила среди словарей, карт и шифровок, всё ещё училась, всё ещё искала своё место и иногда ловила себя на том, что даже сама не знает, кем хочет стать. Наверное, между ними действительно что-то было. Может быть, ещё до войны. Может быть, уже давно закончилось. А может быть, никуда и не исчезало. — Глупости… — едва слышно сказала она сама себе. Он сделал для неё столько, сколько никто не делал прежде. Дал крышу над головой, дал книги, дал возможность учиться, посадил рядом с собой за рабочий стол и ни разу не заставил платить за эту доброту чем-то, кроме честной работы. Когда-то она ждала, что однажды всё это закончится привычной для женщины расплатой. Но её так и не последовало. Наверное, именно поэтому сейчас было так больно. Потому что благодарность незаметно превратилась во что-то гораздо большее. Он вернул ей ощущение собственного достоинства, а вместе с ним пришло и желание быть для него не просто переводчицей. Ты и так получила больше, чем когда-либо могла просить. И всё равно сердце упрямо просило ещё. *** — Астагфируллах… Она закрыла лицо ладонями и несколько секунд сидела неподвижно. Дело было даже не в Лере, не в Сереже, не в их существующих или несуществующих отношениях. Дело было в ней самой. Амина сама позволила сердцу зайти слишком далеко, начала ждать того, чего ей никто никогда не обещал. — Я не хочу так, — прошептала она, не поднимая головы. — Не хочу завидовать. Не хочу смотреть на неё и искать в ней недостатки только потому, что мне больно. Это несправедливо. Она глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. — Если Ты не предназначил мне этого человека, значит, он не мой удел. А если предназначил, мне не нужно будет бороться за него с собственными мыслями. Только сердце мое… какое же оно непослушное. Амина провела ладонями по лицу, желая стереть не слёзы, их не было, никогда больше не было после смерти семьи, а саму эту тоску, въевшуюся куда-то глубоко под кожу. — Хватит, — тихо сказала она самой себе. — Аллах вывел тебя из одной беды не для того, чтобы ты попала в другую. Если хочешь стать человеком, учись. Работай. Благодари. А сердце… сердце пусть учится терпению. Она поправила платок, расправила плечи и едва слышно произнесла: — Иншааллах… я справлюсь. Только после этого она встала с коврика и вышла из комнаты. Библиотека встретила её привычной тишиной. За высокими стеллажами заканчивалась война, стихали чужие голоса и отступали мысли, с которыми невозможно было справиться в одиночку. Здесь никто не спрашивал, кто она такая. Здесь имели значение только книги, слова и знания. Амина села за стол, подвинула к себе раскрытую тетрадь, аккуратно расправила помятый уголок страницы и открыла учебник именно на том месте, где остановилась накануне. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание на мгновение и начала читать вслух, переводя строчку за строчкой, не позволяя себе торопиться. Мысли всё реже возвращались к отношениям Леры и Сережи. Их место занимали даты, имена, новые выражения, незнакомые обороты языка. Мир снова начинал складываться из вещей, которые можно понять, выучить, запомнить. Наверное, только так и можно было стать собой. Не девочкой, спасённой из развалин, или сиротой, которую однажды пожалели, или переводчицей, случайно оказавшейся рядом с чужой жизнью. А человеком, у которого есть собственная дорога, идущим по ней потому, что он сам научился идти. Она ещё крепче сжала карандаш. Если однажды Серёжа действительно обернётся, пусть увидит не девочку, которая смотрит на него снизу вверх и боится собственных чувств. Пусть увидит женщину, которой больше не нужно искать своё место рядом с кем-то, потому что она сумела найти его рядом с собой. А если не обернётся… Амина спокойно перевернула страницу. Значит, ей всё равно нужно дойти до конца. Не ради него. Ради себя. И ради Аллаха, который уже однажды вывел её из темноты и дал возможность начать жизнь заново. *** За окнами уже начинало темнеть. Амина медленно поднялась, потянулась всем телом, и спина сразу отозвалась тихим хрустом. За столом она просидела несколько часов почти без движения, но странным образом устали не столько мышцы, сколько голова. За этот день она успела закончить очередной раздел по истории, разобрать несколько старых писем, начать составлять таблицу событий, выписать новые даты и имена. И всё равно ей не хватало книг. Учебников в штабе было совсем немного, и почти все они успели состариться раньше своих читателей. Потрёпанные, пожелтевшие, исписанные чужими пометками на полях, они больше походили на спасённые осколки прежней жизни, чем на настоящую библиотеку. Амине ужасно хотелось таких книг, в которых можно было бы жить неделями, спорить с автором, возвращаться к одним и тем же страницам снова и снова, понемногу собирая мир заново. Где их взять? Кажется, Волков однажды вскользь упоминал какой-то склад с гуманитарной помощью, где вместе с одеждой лежали коробки с учебниками. Был ещё подвал старой школы, из которого перед обстрелами вывезли книги. Она даже мельком видела эти ящики, но тогда ей было совсем не до них. Конечно, можно было попросить Серёжу. Он наверняка сумел бы найти всё за один день. Но почему-то хотелось справиться самой. Может быть, Шура знает. Или кто-нибудь из бойцов. Или на складе просто позволят посмотреть, что осталось. Она и сама не заметила, как дошла до столовой. Только запах тушёного мяса, горячего хлеба и специй заставил её вспомнить, что за весь день она почти ничего не ела. Желудок болезненно сжался, напоминая о себе, но мысли всё равно упрямо возвращались к книгам, к полкам, к тем страницам, которых ей так не хватало. Она уже свернула в знакомый коридор, когда из-за угла ей навстречу вышел Серёжа. — А вот и наша учёная, — сказал он, окинув её быстрым взглядом. — Ты вообще сегодня из библиотеки выходила или решила сразу докторскую защищать? Амина на мгновение растерялась. Она совсем не ожидала встретить его сейчас, да ещё и такого привычного. — Выходила. — Не верю, — заявил он совершенно серьёзно. — У тебя уже лицо человека, который добровольно читает сноски. Она фыркнула. — Это плохой признак? — Очень. Сначала человек начинает читать сноски, потом исправляет преподавателей, а дальше вообще становится опасным для общества. — До этого ещё далеко. — покачала она головой. — Не знаю, не знаю… Вид у тебя такой, будто ты сегодня два университета закончила. — Только половину одного. — Скромная, значит. — он кивнул в сторону столовой. — Пойдём. А то ты сейчас ещё решишь, что ужин это буржуазный пережиток и настоящий историк должен питаться исключительно знаниями. И легко коснувшись ее спины, он повел Амину внутрь. В столовой было шумно. Кто-то спорил через два стола, кто-то смеялся, у окна громко стучали ложками по алюминиевым мискам. Серёжа, не задумываясь, направился к своему месту, бросил куртку на спинку стула и, уже садясь, привычным движением подтянул соседний стул к себе. — Садись. Это прозвучало так естественно, словно другого варианта и не существовало. Она молча села рядом. — Ну, рассказывай, — сказал он, принимаясь за еду. — Что сегодня читала? Только не говори, что опять пирамиды. Если ещё раз услышу про Египет, я сам начну строить одну во дворе. — Двадцатый век. Войны. Колониальные империи. Национальные движения. — Звучит как три причины испортить человеку аппетит. — поморщился он. — История вообще редко бывает весёлой. — заметила Амина. — Это потому, что её пишут скучные люди. — А если бы писал ты? — лукаво усмехнулась она. — Тогда половина учебника состояла бы из пометки: “Все были идиотами”. Остальное можно было бы не печатать. — фыркнул Сережа. Она рассмеялась. — А тебя что в этом всём интересует? — спросил он неожиданно серьёзно. — Наверное… — протянула она задумчиво. — я хочу понять, почему люди снова и снова делают одно и то же. Почему не учатся. Серёжа хмыкнул. — Потому что люди не читают историю. Они каждый раз искренне уверены, что именно у них всё получится по-новому. Разговор незаметно ушёл к книгам, потом к коту, потом к тому, как кто-то однажды притащил в штаб скорпиона и полдня уверял всех, что это талисман. Амина слушала, иногда отвечала, иногда смеялась вместе с ним, и постепенно напряжение действительно начало отпускать её. Почти. Потому что где-то глубоко внутри всё ещё жила утренняя боль, но рядом с ним она неожиданно снова становилась просто человеком, который может сидеть за одним столом, разговаривать о книгах и смеяться над чужими глупостями. И, наверное, именно это было самым опасным. Чем легче ему удавалось вернуть её к жизни несколькими обычными словами, тем труднее становилось убеждать себя, что ей достаточно оставаться просто его переводчицей. У дальнего конца столовой Лера с Волковым сидели вместе. Перед Макаровой остывал чай, Олег лениво водил ложкой по уже пустой миске, явно больше наблюдая за людьми, чем занимаясь ужином. Проследив за его взглядом, Лера сразу поняла, на кого он смотрит. Серёжа что-то увлечённо рассказывал, размахивая вилкой так, словно без неё не смог бы закончить ни одной мысли. Он спорил сам с собой, смеялся, перебивал собственные слова, а сидевшая рядом Амина слушала его с вниманием, будто боялась упустить хоть одну фразу. Иногда она смущалась, иногда тихо возражала, и тогда он с заметным удовольствием цеплялся к каждому её доводу, вынуждая продолжать спор. Лера невольно улыбнулась. — Надо же… — тихо сказала она, не отрывая взгляда от их стола. — Я уже забыла, что он вообще так улыбается. Волков хмыкнул. — Я тоже. Серёжа опять что-то сказал, сам рассмеялся собственной шутке, а Амина покачала головой, явно пытаясь ему возразить. Он тут же наклонился к ней ближе. — Он совсем на неё не давит, — задумчиво произнесла Лера. Она скорее рассуждала вслух, чем обращалась к Волкову. — Даже не пытается. На него совсем не похоже. Олег приподнял бровь. — Люди иногда меняются. — Не он. — фыркнула Лера. Она ещё немного помолчала, продолжая смотреть в центр зала, а потом неожиданно сказала: — Она в него влюблена. — Это несложно. — пожал плечами Волков. — А он? — Пока думает, что просто нашёл человека, которого жалко потерять. — То есть всё совсем плохо. — тяжело вздохнула Лера. — Именно. Она снова перевела взгляд на Амину и вдруг поймала себя на мысли, что завидует этой девочке. Рядом с ней Серёжа становился человеком, которого Лера почти не знала. Не командиром, не человеком, привыкшим всё контролировать, не тем, кто всегда оставляет последнее слово за собой, а удивительно спокойным, живым… почти осторожным. Таким с ней он не был никогда. Макаровой понадобились годы, чтобы добиться его уважения, научиться спорить с ним на равных и отстаивать собственное мнение. А рядом с Аминой он сам боялся сделать лишнее движение, чтобы ненароком её не спугнуть. Волков поднялся из-за стола, стряхнул со штанов хлебные крошки и ещё раз мельком посмотрел в сторону Серёжи. — Пойдём отсюда, — негромко сказал он. — А то его сейчас окончательно понесёт, и он снова начнёт доказывать всем, что Достоевский переоценён. Лера усмехнулась и тоже поднялась. — Поздно. Он уже успел пройтись по Тургеневу. — Тем более. — сокрушённо покачал головой Волков. Они вышли через коридор, поднялись по узкой технической лестнице и выбрались на крышу штаба. Внизу ещё шумела база, кто-то перекликался во дворе, хлопали двери, заводился двигатель, но наверху всё это сливалось в далёкий ровный гул. Волков сел прямо на край бетонного парапета и закурил. Лера стояла рядом, опершись ладонями о невысокую стенку, и смотрела туда, где за линией разрушенных домов темнела пустыня. Ветер лениво перебирал её волосы, где-то далеко глухо хлопнула дверь, а внизу жизнь штаба продолжалась своим привычным ходом. — Расскажи мне… как она вообще здесь оказалась? Амина. Волков долго молчал, не отрывая взгляда от тёмной полосы горизонта. Он вообще не любил рассказывать о чужом прошлом. Но Лера никогда не спрашивала из праздного любопытства. — Нашёл её я, — наконец сказал он. — После авиаудара. Дом сложился полностью. Мы тогда завалы разбирали. Я ходил по району, сам не знаю, чего искал, потом услышал… не крик даже. Так. Звук какой-то. Под плитой лежала. Умирала, если честно. Маленькая совсем, худющая, вся в крови и пыли. Даже не просила помочь, только имя свое назвала. Уже здесь рассказала, что думала, что уже все и так просила отнести ее к погибшей семье. Я тогда не знал, что с ней делать. В госпиталь отвезти можно было. Или в лагерь для беженцев. Но… ты сама знаешь, что потом бывает с молодыми девчонками без семьи. Лера кивнула. — Привёз её к нам. Серёже показал. Он посмотрел секунды две и сказал: “Оставь.” — И всё? — И всё. Потом уже, спустя какое-то время, сказал: “Выжившие в аду это моя специальность”. Ну… примерно в своей манере. Мы давно проебывались из-за того, что местных не до конца понимали, вот он и решил, видимо, попробовать аутсорс. Лера невольно улыбнулась. — Первые недели она вообще почти не разговаривала. Вздрагивала от каждого хлопка двери. По ночам просыпалась. От мужчин шарахалась. Даже есть нормально не могла. А потом будто решила, что раз выжила, значит, жить всё-таки придётся. И начала учиться. — Быстро? Волков хмыкнул. — Я такого не видел. Язык хватала на лету. Всё записывала. Всё запоминала. Если чего-то не знала, сидела, пока не поймёт. Теперь ни одной бумажки без ее взгляда. — Теперь я понимаю, почему он с ней так возится. — Лера медленно провела ладонью по холодному бетону. Волков достал новую сигарету, привычно покрутил её между пальцами, несколько секунд смотрел на неё, раздумывая, действительно ли хочет курить, потом всё-таки щёлкнул зажигалкой. Огонёк на мгновение осветил его лицо, и только сделав первую затяжку, он негромко сказал: — Колосов ведь ей предложение делал. Лера повернула голову. Олег медленно выпустил дым в тёмное небо, потом пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Россия. Документы. Работа. Новая жизнь. Всё официально, красиво, без лишних вопросов. Только взамен нужно было помочь вытащить одного особо ценного сотрудника штаба. — Тебя? — Меня. — И что она? — Отказалась. Даже не торговалась, — сказал Олег. — Потом пришла ко мне. Минут пять стояла в дверях, всё не могла начать разговор. Извинялась так, будто виновата передо мной в том, что ей вообще посмели такое предложить. Решила, что обязана объяснить, почему не смогла. — Теперь понимаю, — тихо сказала Лера. Олег вопросительно посмотрел на неё. — Почему ты смотришь на неё именно так. Он только пожал плечами. Некоторое время они молчали. В окнах столовой ещё мелькали силуэты людей, слышался приглушённый смех. — Знаешь, чего я теперь боюсь? — неожиданно спросила Лера. Волков повернул к ней голову. — Боюсь, что однажды он станет с ней таким же, каким когда-то был со мной. Она замолчала, подбирая слова. — Серёжа… когда ему страшно, он начинает сильнее сжимать всё, что ему дорого. По-другому не умеет. Чем сильнее боится потерять человека, тем меньше оставляет ему воздуха. Очень хочется ошибиться, очень хочется однажды увидеть, что он наконец научится не только сжимать… но и отпускать. Волков усмехнулся краешком губ, поднялся на ноги и стряхнул с ладоней бетонную пыль. — Не знаю, способен ли кто-нибудь заставить Разумовского измениться. *** На полу кухни Варя расстелила клетчатый платок, разложила на нём потёртые карты и, с самым серьёзным видом накинув на плечи огромный бушлат, уселась по-турецки. — Сядь напротив, смертный, — низким, почти загробным голосом произнесла она, устремив взгляд на Шуру, который стоял с кружкой недопитого чая в руках и выглядел человеком, совершенно счастливым оттого, что в его жизни снова происходит какая-то ерунда. — Сегодня духи необычайно разговорчивы. Они уже шепчут мне страшные вещи. Шура безропотно опустился напротив, вытянул ноги и театрально положил ладони на колени. — А ты вообще умеешь? — Конечно умею, — с достоинством ответила Варя, поправляя бушлат так, будто это действительно была колдовская мантия. — Я потомственная ведьма по линии тётки со стороны папы. Дар передавался через поколение, так что молчи, не мешай энергии течь. Сейчас я выясню, кто тебя любит, кто тебя ненавидит, сколько лет тебе осталось жить и с какой стороны однажды прилетит кирпич. Шура не выдержал и захихикал, но всё же послушно застыл. — Сначала очищаем пространство, — объявила Варя, торжественно поднимая одну из карт и внимательно в неё вглядываясь. — О-о… Аркан Мир… в перевёрнутом положении. Очень серьёзно. Он говорит мне, что ты по уши в долгах. Правда? Шура задумался. — Ну… кажется, я кому-то должен. — Вот! — победно вскрикнула Варя, хлопнув ладонью по полу. — Первое же попадание! Я ж чувствую, сегодня связь с потусторонним особенно сильная. Она разложила ещё несколько карт, сосредоточенно нахмурилась, действительно пыталаясь разобрать какой-то древний символизм, потом неожиданно округлила глаза. — Так… “Дурак”… “Влюблённые”… Господи помилуй… Шура сразу насторожился. — Что там? — Ты сначала сам всё себе испортишь, потом по уши влюбишься, причём обязательно в человека, в которого нельзя влюбляться, а потом ещё долго будешь бегать и страдать. Шура расхохотался. — Это ты сейчас про себя гадаешь? — Тихо! — Варя возмущённо замахала руками. — Не перебивай духов. Они люди нервные. В дверях появилась Амина. Она остановилась на пороге и несколько секунд молча смотрела на происходящее. — Вы… что делаете? — осторожно спросила она. Варя торжественно подняла голову. — Аминочка! Не бойся. Никаких шайтанов сегодня не вызываем. Просто немного читаем судьбы. Амина внимательно переводила взгляд с карт на Варю, потом на Шуру и снова на карты. — Карты харам, — тихо сказала она. — И пытаться узнать будущее тоже. Это знает только Аллах. Шура поспешил рассеять надвигающийся грех на кухне. — Да мы не всерьёз. Просто дурью маемся. Она вот сказала, что я скоро влюблюсь, представляешь? Амина подошла ближе, присела возле платка и ещё раз внимательно посмотрела на разложенные карты. — А если бы это было не игрой? — спросила она негромко, не отрывая взгляда от рисунков. — Если бы человек действительно пришёл к тебе и попросил сказать, что его ждёт… ты смогла бы посмотреть ему в глаза и сказать, что завтра он умрёт? Или потеряет ребёнка? Или начнётся война? Варя сразу перестала улыбаться. — Нет… не смогла бы. — Потому что это не игра. — кивнула Амина. — А что означает вот эта? — спросила она, осторожно коснувшись пальцем карты с изображением рушащейся башни. — Почему она такая страшная? Варя удивлённо приподняла брови и даже перестала крутить карты в руках. — Все-таки интересуешься? Амина смутилась, сама не ожидав от себя этого вопроса. Она опустила взгляд на разложенные карты, потом снова подняла его на Варю и чуть виновато улыбнулась. — Я просто… не верю в это. Для меня это харам. Но ведь у всего есть своя история, свой язык, свои символы. Мне интересно понять, почему люди столько веков смотрят на одни и те же рисунки и видят в них что-то своё. Варя оживилась мгновенно. — Именно! Символы, архетипы, культурные образы. Ты сейчас рассуждаешь как настоящий этнограф. Только вместо экспедиции у тебя штаб, кухня и один очень подозрительный кот. Если смотреть на Таро как на часть культуры, а не как на волшебную книжку с ответами, оно становится очень интересным. Эти картинки люди рисовали не случайно. Каждая что-то означает, каждая выросла из каких-то представлений о мире. — Как литература, — задумчиво произнесла Амина, внимательно разглядывая изображения. — Один человек прочитает книгу и увидит историю любви, другой историю предательства, третий вообще будет думать только о войне. — Вот именно, — засмеялась Варя. — Только книга редко грозит тебе “восьмёркой мечей” и вечным одиночеством. Шура, всё ещё сидевший на полу, обиженно поднял голову. — Между прочим, мне уже пообещали трагическую любовь. Я теперь переживаю. — Правильно переживаешь, — важно кивнула Варя. — Судьба штука серьёзная. — А у тебя есть книга про это? Не чтобы… гадать. Просто узнать, откуда всё это появилось. Почему именно такие рисунки, почему такие названия. Варя даже растерялась от неожиданности, а потом просияла. — Есть, конечно! Там половина текста ерунда, зато про символику очень интересно написано. И картинок полно. Думаю, тебе понравится именно эта часть. — Спасибо. Только… не подумай. Я не хочу учиться гадать. — Да поняла я, — отмахнулась Варя. — Ты хочешь всё разобрать по полочкам. Тогда давай покажу, как люди вообще с этим работают. Просто как пример. Без духов, без пророчеств, без всей этой театральщины. Она ловко перетасовала колоду, несколько раз сняла карты и положила перед Аминой три рубашкой вверх. — Допустим, первая карта прошлое. Вторая настоящее. Третья будущее. Всё условно, исключительно в образовательных целях. Шура поднял палец. — Прошу занести в протокол. Варя закатила глаза и перевернула первую карту. — “Луна”. Тут всё просто. Страхи, неизвестность, вещи, которых человек сам о себе ещё не понимает. Очень красивая карта, между прочим. Повариха перевернула вторую. — “Справедливость”. Ну… тоже вполне логично. Обычно её связывают с поиском правильного решения, с внутренними принципами, с попыткой всё взвесить и понять. Она уже потянулась к последней карте, собираясь придумать очередную шутку, но едва перевернула её, как на секунду замолчала. На старой пожелтевшей бумаге полыхала Башня. Варя невольно моргнула. Несколько секунд она просто смотрела на карту, потом подняла глаза на Амину и неловко улыбнулась. — Ну… бывает. Шура тут же перегнулся вперёд. — Что там? — Башня. — Это плохо? — Не обязательно, — слишком быстро ответила Варя. Она осторожно положила карту на платок и начала объяснять: — Обычно говорят, что это про разрушение чего-то старого. Про перемены. Про момент, когда прежняя жизнь заканчивается и начинается другая. Неприятно, но не обязательно страшно. Амина всё это время смотрела на рисунок. — У тебя рука дрогнула, — тихо заметила она. — Потому что я дура и слишком увлеклась спектаклем. Не обращай внимания. — Варя виновато улыбнулась. — Это просто картонка с красивым рисунком. Сегодня выпала Башня, завтра выпал бы Солнце, послезавтра вообще какой-нибудь Шут. Никакого значения это не имеет. И тут же Варя решительно хлопнула ладонями по коленям, поднялась на ноги и, прогоняя повисшую в комнате тяжесть, подошла к столу. — Нет, всё, хватит с нас мрачных символов, — объявила она, подхватывая кружку Амины. Покрутив её в руках, она довольно прищурилась. — Вот это уже серьёзное дело. Срочно переходим к древнейшей и исключительно научной арабской традиции гаданию на кофейной гуще. — Варя… — начала Амина. — Нет-нет, подожди, — тут же перебила её повариха, усаживаясь обратно на пол и поднося кружку почти к самому носу. Она старательно щурилась, пытаясь рассмотреть там судьбу человечества. — О-о… ну ничего себе… Очень интересно. Так… здесь у нас… кажется… курица. Шура мгновенно подполз ближе. — Почему сразу курица? — Потому что не перебивай специалиста. Хотя… — Варя повернула кружку другим боком. — Нет. Уже не курица. Теперь больше похоже на собаку. Или… подожди… это вообще чей-то сапог. Амина наклонилась посмотреть и прыснула со смеху. — Это ботинок. — Нет, — уверенно возразила Варя. — Это кот. — Где? — Ну… если смотреть творчески. Шура заглянул через её плечо и важно кивнул. — Не, это Вадим в каске. Амина уже смеялась открыто, прикрывая рот ладонью. — Почему именно Вадим? — Потому что у него лицо примерно такой же формы, — совершенно серьёзно объяснил Шура. — Логично. Тогда вот здесь… — согласно кивнула Варя и торжественно ткнула пальцем в край чашки, — находится любовь. — Где? — с интересом спросил Шура. — Вот. — Это же пятно. — Для тебя пятно. А для опытного специалиста же, это любовь. — Нет там ничего. — покачала головой Амина. — Есть, — не сдавалась Варя, снова поворачивая кружку. — Вот смотри. Видишь? Рыжая шевелюра. — Там нет шевелюры. — Хорошо, не шевелюра. Тогда крыса. Шура глубокомысленно кивнул. — Рыжая крыса. — Вот! — победно заявила Варя. — Всё сходится. Значит, судьба говорит, что в твоей жизни появится кто-то очень подозрительный. Возможно, с рыжими волосами. Возможно, просто вредный. Амина уже не могла остановиться. Напряжение последних минут рассыпалось где-то между этими нелепыми объяснениями и пятнами на дне кружки. Варя довольно улыбнулась, поставила чашку обратно на стол и театрально развела руками. — Ну вот. Совсем другое дело. Кофе, между прочим, гораздо честнее карт. И вкуснее. Даже когда врёт. — Скажи честно… ты раньше нигде не выступала? Варя с достоинством расправила плечи. — Вообще-то я инженер пищевой промышленности. Но в душе великая артистка, непризнанная прорицательница и национальное достояние. — Национальное бедствие, — немедленно поправил Шура. — Завидуй молча. *** Сон не приходил. Не было ни мягкого провала в темноту, ни той светлой пустоты, в которую иногда утягивало без мыслей. Только жар, вязко пульсирующий где-то в затылке, и тяжёлое чувство под рёбрами, похожее то ли на злость, то ли на тоску, от которой невозможно было ни отвернуться, ни избавиться. Он лежал на спине. Трость была прислонена к стене, плед давно сполз к ногам, а шрамы отзывались ровной, почти привычной болью. Стоило закрыть глаза, и перед ним снова возникала она. Амина. Теперь это происходило само собой. Он больше не пытался специально о ней думать, не цеплялся за воспоминания, они всё равно сами возвращались, словно она уже успела занять внутри него место, о существовании которого он прежде даже не подозревал. Он вспоминал, как она сидела рядом за столом, поправляла выбившуюся прядь волос, склонялась над бумагами, чуть хмурясь, когда попадалось трудное слово. В памяти всплывали вещи, которых он тогда почти не замечал: тонкое запястье, локоть почти у самого его локтя, запах мыла, бумаги, пыли и едва уловимого миндаля. Воображение услужливо дорисовывало остальное. Она снова садилась рядом, будто сама не была уверена, что ей позволено быть так близко, а он медленно тянулся к ней. Его ладонь ложилась ей на щёку, потом скользила к плечу, и даже в этих придуманных прикосновениях он был удивительно осторожен, словно боялся одним неосторожным движением разрушить всё, что ещё даже не успело случиться. Он хотел её. Но теперь это желание стало совсем другим. Оно больше не вспыхивало внезапно и не требовало немедленного ответа. Не превращалось в грубый голод, который можно утолить и забыть. Оно росло медленно, день за днём, заставляя думать уже не о том, как обладать, а о том, как не спугнуть. Когда-то всё было куда проще. Любое желание укладывалось в понятные рамки - быстро, жёстко, без лишних мыслей. Он слишком хорошо знал себя и никогда не путал телесное влечение с чем-то большим. Теперь собственное воображение будто перестало ему подчиняться. Он видел, как она засыпает у него на груди, положив ладонь ему на живот, а он боится даже пошевелиться, чтобы не разбудить её. Представлял, как однажды она сама коснется его, положит ладонь ему на грудь, посмотрит в глаза и останется рядом, не говоря ни слова. Это давно уже было не про тело. Желание поднялось куда-то выше, туда, где он много лет никому не позволял появляться. Что ты вообще можешь ей дать? Кроме войны? Кроме крови? Кроме своих шрамов? Она была совсем другой. У неё были книги, языки, способности, жадное желание учиться и будущее, которое ещё только начиналось. Если повезёт, ее ждет жизнь без постоянных выстрелов, развалин и ежедневной необходимости выживать. А он мог предложить ей только самого себя. А вместе с собой бессонные ночи, постоянную опасность, собственный тяжёлый характер, войну, которая, казалось, давно проросла в него так глубоко, что отделить одно от другого уже невозможно. Он не умел жить потому что слишком долго учился только выживать. И всё равно где-то внутри жила почти невозможная надежда, что однажды она сама подойдёт к нему, улыбнётся так, как улыбаются не командиру и не человеку, которому обязаны, а тому, кого… Он крепко зажмурился и почти беззвучно выдохнул в подушку: — Дурак… Темнота ничего не ответила.