Ветка цветущего миндаля

Лера едва успела пройти через порог, как дверь кабинета чуть дальше по коридору распахнулась с нетерпением. — Ma chérie! — выдохнул Разумовский и, даже не пытаясь скрыть радости, пошёл к ней. — Ma chérie, ты что, с неба упала? — Нет, из машины, — хрипло ответила Лера. Через мгновение она оказалась в его объятиях. Он прижал её к себе крепко, почти по-мальчишески, с какой-то обезоруживающей непосредственностью, словно не видел долгие годы, а не несколько месяцев. — Ты совсем похудела, — пробормотал он, не выпуская её. — Где тебя вообще носило? Что ты там делала, дорогая моя? Они тебя хоть кормили? Лера вздохнула. Всё было как всегда. Она позволила ему ещё несколько секунд этой радости, потом настойчиво упёрлась ладонью ему в грудь, заставляя отпустить себя. — Я прибыла по приказу, Сергей Викторович, — сказала она. — И если вы позволите, я сначала посмотрю медпункт, потом документы, потом списки раненых. А уже потом займусь вами. Если вы, конечно, к тому времени снова не сбежите. Серёжа театрально развёл руками. — Как грубо! Как официально! Волков, ты слышал? Девочка выросла и теперь меня строит! Олег, всё это время молча наблюдавший за происходящим, лениво поднял взгляд. — Она всегда тебя строила. Просто раньше ты почему-то принимал это за флирт. Серёжа хмыкнул. — Всё равно рад, что ты приехала, — сказал он уже совсем другим голосом, без дурашливости. — Ты у меня лучшая. Настоящий врач, а не эти Франкенштейны из тыла. Пойдём, покажу тебе хозяйство. Только сразу предупреждаю: не вздумай опять спасать всех подряд. Хоть кого-нибудь оставь умирать естественной смертью. — Постараюсь, — сухо ответила Лера. Серёжа что-то говорил без остановки, уже успел пожаловаться на местных врачей, на собственные раны, на Волкова, который, по его словам, окончательно превратился в зануду, и Лера слушала вполуха, лишь изредка качая головой. Казалось, за время её отсутствия здесь не изменилось ничего. *** Столовая уже давно проснулась. Солдаты уже завтракали: кто-то лениво переговаривался через весь стол, кто-то спорил над разложенной картой, кто-то торопливо доедал, не сводя глаз с часов, а кто-то просто молча пил чай, ещё не до конца проснувшись. Амина вошла тихо, ещё не успев окончательно проснуться. Платок был повязан чуть небрежнее обычного, несколько прядей выбились у висков, а длинная юбка слегка перекрутилась. Она держала в руках пустую кружку и, привычно опустив взгляд, направилась к большому чайнику, уже думая о том, что сегодня нужно закончить перевод, а вечером обязательно дочитать книгу, которую она накануне так и не смогла закрыть вовремя. Но не успела сделать и нескольких шагов, как услышала звонкий, почти мальчишеский смех. Серёжа смеялся редко, а если и смеялся, то обычно громко, колко. Сейчас же в его голосе не было ни привычной насмешки, ни вызова. Он смеялся легко, свободно, словно на несколько минут забыл обо всём, что происходило вокруг. Амина подняла голову. Он сидел у самого окна, и солнечный свет ложился прямо на его волосы, отчего они казались почти медными. Рукава светлой рубашки были закатаны до локтей, трость стояла рядом, прислонённая к ножке стула, а сам он, увлечённо рассказывая какую-то историю, то откидывался на спинку, то снова подавался вперёд, сопровождая каждую фразу живыми, широкими жестами. Напротив него сидела незнакомая женщина. Стройная, тонкая, светлое каре, и спокойное, уверенное лицо. Она почти не говорила, лишь время от времени отвечала ему, слушая внимательно и без всякого напряжения, словно подобные разговоры были для неё совершенно привычными. — …а он мне совершенно серьёзно говорит: «Командир, вы пульс ищете?». Представляешь? Я ему отвечаю: «Нет. Совесть. Но, по-моему, её здесь уже давно никто не видел». Женщина усмехнулась. — Ты невозможный пациент. — Это не недостаток. Это талант. Она только покачала головой, а он улыбнулся с таким неподдельным удовольствием, будто именно этой реакции и добивался. Амина сама не заметила, как свернула к дальнему подоконнику. Она медленно налила себе чай, осторожно взяла кружку обеими руками и осталась стоять чуть в стороне, делая вид, что смотрит в окно. Но взгляд снова и снова возвращался к их столу. Серёжа, не прерывая разговора, поднялся за кофейником и, даже не спрашивая, долил женщине. Затем так же естественно подвинул к ней сахарницу, переставил чашку немного ближе, чтобы ей не пришлось тянуться, убрал в сторону пустую тарелку, продолжая рассказывать что-то дальше так легко, будто вовсе не отдавал себе отчёта в этих движениях. И женщина принимала всё это с такой же естественностью, словно всё происходящее было настолько привычным, что не заслуживало ни единого слова. Амина вдруг поймала себя на мысли, что никогда прежде не видела Серёжу таким. — …а помнишь, ты меня пыталась откачать в три часа ночи после перепоя? Господи, я до сих пор думаю, что ты спасла меня не лекарствами, а собственным криком. — Это был не крик, — спокойно отозвалась женщина. — Это был диагноз. Он расхохотался. — Ma chérie… — произнёс Серёжа мягко, почти на выдохе. — Как же мне не хватало твоего голоса. Так он никогда не говорил при Амине. Она осторожно поставила кружку на подоконник, развернулась и вышла из столовой, стараясь ни на кого больше не смотреть. Серёжа краем глаза всё же успел заметить её удаляющуюся фигуру. Он на мгновение проводил её взглядом, а потом снова повернулся к Лере и, чуть понизив голос, словно собирался доверить ей что-то важное, с улыбкой сказал: — А вот ещё с кем тебе обязательно нужно познакомиться. Моя переводчица. Она молча посмотрела на него, лишь вопросительно приподняв бровь. Разумовский улыбнулся ещё шире. — Очень способная. Очень наблюдательная. Иногда даже чересчур. Такое ощущение, что она успевает прочитать мысль раньше, чем ты сам успеваешь её додумать. *** Серёжа сел на край кушетки, устало опираясь ладонями о матрас. Лера тем временем натягивала перчатки, привычными движениями раскладывая всё, что должно было понадобиться. — Снимай рубашку. — Даже кофе не предложишь? — усмехнулся он, начиная расстёгивать пуговицы. — Кофе тебе нельзя. Ты и без него ведёшь себя как человек с тяжёлым диагнозом. Он фыркнул, но спорить не стал. Осторожно снял рубашку, стараясь лишний раз не тянуть плечо, и снова сел. Лера подошла ближе, аккуратно сняла повязку и несколько секунд молча рассматривала шов. — Замечательно, — наконец произнесла она. — Край воспалился. Почему сразу не сказал? — Я командир. Мне по должности не положено жаловаться. — У тебя остановилось сердце, Разумовский. Не поясницу прихватило. Не зуб заболел. Сердце. — Это я уже слышал. Закончив со швом, Лера чуть отступила назад и внимательно посмотрела на него. — Поляков в выписке написал… — Нет. — тут же оборвал ее Сережа. Она даже не сразу поняла. — Что нет? — Только не начинай про Полякова. — Сергей… — Нет, Лера. — он поднял руку, останавливая её. — Я уже месяц слушаю Полякова. Его рекомендации, его ограничения, его запреты. Теперь ещё и ты решила пересказывать мне его заключение? Лера спокойно выдержала его взгляд. — Я пересказываю не Полякова. Я говорю то же самое, что сказала бы сама. — Нет. — он раздражённо качнул головой. — Ты приехала сюда. Ты знаешь меня много лет. Ты знаешь, как я восстанавливаюсь, знаешь, на что способен мой организм, знаешь, сколько раз я уже вытаскивал себя практически с того света. И первое, что я слышу от тебя, это цитаты из чужого заключения. — Я слышу сердце, которое остановилось, — ответила она. — Мне совершенно всё равно, кто именно написал эти рекомендации. Если бы их не написал Поляков, их написала бы я. Потому что они правильные. — Мне не нужны правильные рекомендации. — Если ты сейчас снова начнёшь делать вид, что абсолютно здоров, закончится всё очень плохо. И тогда уже будет поздно вспоминать, кто именно оказался прав. Несколько секунд в комнате слышался только скрип вентилятора. Серёжа медленно поднялся с кушетки. Движение вышло тяжёлым, плечо сразу болезненно потянуло, но он даже не поморщился. Поднял рубашку, не спеша надел её, застёгивая пуговицы одной рукой. — Я и без вас прекрасно понимаю, насколько близко подошёл к краю. Не надо каждый день ставить меня лицом к этой пропасти и объяснять, что она существует. Когда снова начнёшь говорить со мной своими словами, приходи. А пока ты пересказываешь мне чужие протоколы, лучше не надо. Лера не ответила. Она медленно стянула перчатки, аккуратно свернула их и бросила в ведро, после чего лишь кивнула. — Хорошо. *** Серёжа молча прошёл через комнату, прислонил трость к стене и тяжело опустился в кресло, устало запрокинув голову. Злило его сейчас не плечо и не сердце. Злила Лера. Точнее, не она сама, а то спокойствие, с которым она произносила чужие слова, словно между ними никогда не было всех тех лет, когда ей не требовались никакие фамилии и никакие выписки, чтобы понять, что с ним происходит. Она всегда спорила с ним сама. Кричала сама. Ругалась сама. А теперь между ними вдруг оказался какой-то Поляков. Он раздражённо провёл ладонью по лицу и тихо выругался. — Амина! — резко позвал он. Он не сомневался, что она услышит. Через несколько секунд в коридоре послышались торопливые шаги, потом осторожно скрипнула дверь, и она заглянула внутрь. — Ты звал? Серёжа раздраженно кивнул на соседний стул. — Садись. Работать будем. Мне сегодня нужен человек, который ещё способен думать собственной головой, а не пересказывать чужие бумажки. Она подошла к столу, привычным движением села рядом и потянулась за блокнотом. Всё выглядело как всегда, но что-то в ней было не таким. Серёжа невольно задержал на ней взгляд. — Ты чего такая? Она подняла голову. — Какая? — Не такая. — Просто плохо спала. — Ага, — буркнул он, отворачиваясь к папкам. — Конечно. Опять до ночи сидела над книгами, а теперь рассказываешь мне сказки про сон. — Может быть. — Вот именно что может быть. Ладно. Читай. Только если через полчаса уснёшь прямо на документах, я тебя будить не стану. Отправлю вместе с отчётами в архив. Пусть там решают, что делать с сонными переводчицами. *** — …две ротации на север, гуманитарный конвой принят… э-э… Она запнулась всего на мгновение. Серёжа сразу поднял голову. — Если там сейчас снова написано про какую-нибудь «местную, приближённую к штабу», а ты опять собираешься сделать вид, что этого не заметила, то, клянусь, вернёшься к своему коту. Будете вместе крыс ловить. Потом составишь подробный отчёт. На кошачьем. Амина вскинула на него глаза, торопливо прижала ладонь к губам, чтобы не рассмеяться. — Я просто слово «топливный» не разобрала. Серёжа подозрительно прищурился, вытянул шею, посмотрел в документ и хмыкнул. — Ладно. Пока верю. Но если в следующей шифровке снова всплывёт эта загадочная «местная», а ты решишь промолчать, отправлю тебя сортировать просроченную тушёнку. — С котом? — спросила Амина, уже не скрывая улыбки. — Обязательно с котом. Он у вас теперь главный по снабжению. Будете вдвоём инспектировать склады, искать крыс и составлять аналитические записки. — Хорошо. Слово «местная» буду отслеживать особенно внимательно. Могу даже красной ручкой подчёркивать. — Молодец. Вот это уже государственный подход, — проворчал он. — А то знаю я тебя. Сделаешь большие честные глаза и скажешь: «Ой, Сергей Викторович, я совершенно случайно не заметила, что там про меня написано». Теперь она уже не смогла сдержаться и поспешила спрятать лицо за листами, будто документы могли скрыть улыбку. Серёжа хотел отпустить ещё какую-нибудь колкость, но слова так и не сорвались с языка. Он просто смотрел на неё. На то, как она улыбается, как дрожат ресницы, как на щеках проступает лёгкий румянец, как плечи едва заметно вздрагивают от смеха. Смех у неё был удивительно тихим, беззлобным, почти детским, и в эти короткие мгновения она переставала быть настороженной, переставала ждать беды, словно рядом с ним ей действительно было спокойно. Он поймал себя на том, что невольно задержал дыхание. В груди что-то снова болезненно сдвинулось, и он поспешил опустить взгляд к бумагам, нахмурившись так, будто был недоволен очередным отчётом. — Ладно, — буркнул он. — Пока не начинаешь ржать на весь кабинет, разрешаю остаться. Амина очень серьёзно кивнула. Ему вдруг совершенно не к месту захотелось, чтобы она снова рассмеялась. Хотя бы ещё один раз. Совсем чуть-чуть. *** — Всё-таки хорошо, — пробормотал Серёжа скорее себе, чем ей. — Когда человек думает своей головой. Они уже закончили. На краю стола лежала аккуратная стопка разобранных шифровок, работа привычно успокоила Амину, а Серёжа, откинувшись в кресле, курил, лениво разглядывая потолок. — Сам. Своей башкой. Пусть ошибётся, пусть сделает криво, но потому, что сам до этого дошёл. — Вот поэтому, — тихо сказала Амина, — я и хочу быть образованной. Он повернулся к ней. — И кем ты себя видишь? — Не знаю. Иногда думаю про историю. Иногда про медицину. Иногда… про библиотеку. — Библиотеку? — усмехнулся он. — Там книги. — кивнула она. — Тишина. Всё можно искать, читать, раскладывать по местам. Мне кажется, это красиво. — Вот ведь человек. У тебя вокруг война, а ты мечтаешь книжки по полкам расставлять. Она едва заметно улыбнулась. — Если их никто не будет расставлять, потом никто ничего не найдёт. — Логично, — кивнул Серёжа. — Только врачом не надо. — Почему? — Потому что слишком часто приходится говорить людям то, чего они не хотят слышать, а ещё слишком легко привыкнуть видеть перед собой не человека, а диагноз. Хорошие врачи бывают. Настоящие. Но многие прячутся за бумажками так, что забывают смотреть людям в глаза. А ты так не сможешь. — Тогда, может… в аптеку? — произнесла Амина. — Мне легко запоминать лекарства, дозировки. И нравится, когда всё по порядку. — Вот это уже больше похоже на тебя, — кивнул он. — Терпения у тебя хватит объяснять одно и то же хоть десять раз подряд, а это редкость. Она смущённо опустила взгляд. — Но вдруг не получится? Серёжа несколько секунд молчал. Перед глазами неожиданно возникла картина: небольшая городская аптека, светлые витрины, высокие стеллажи, белый халат, аккуратно собранные волосы, её спокойный голос, терпеливо объясняющий очередному покупателю, как принимать лекарство. От этой мысли почему-то стало неуютно. — Получится, — сказал он наконец. — Откуда ты знаешь? Он посмотрел ей прямо в глаза. — Потому что у тебя голова работает. И сердце тоже. Остальное дело времени. Помолчав, он вдруг махнул рукой, словно вспомнил что-то совсем между делом. — Да и вообще, у тебя есть я. В крайнем случае пропишу тебя в какой-нибудь дыре под Москвой. Будешь местных учить ромашку правильно сортировать. Амина тихо рассмеялась. — Нет, я серьёзно, — продолжил он. — Поезжай в Россию. Запишем тебя в план эвакуации. К осени будешь жить где-нибудь в Балашихе, пить чай с чабрецом и ругаться с соседками из-за сушилки. — В халате? — совершенно серьёзно уточнила она. — Обязательно. В махровом. С вышивкой: «Амина. Героиня войн». Она покачала головой. — Нет уж. Чай я и здесь умею заваривать. А соседки в штабе мне нравятся больше. — А библиотека? — Там слишком тихо, — улыбнулась она. — Никто не ворчит, не спорит, не требует читать быстрее и не стучит тростью по полу. Серёжа приподнял брови. — Это сейчас было признание в любви к моей педагогической системе? — Нет, — невозмутимо ответила она. — Просто наблюдение. Он тихо фыркнул. — Тогда оставайся. Она посмотрела на него спокойно и прямо. — Останусь. — Я тебя раньше выгоню. — Не выгонишь. Ты сам сказал, что я думаю своей головой. А это, как выяснилось, дефицит. Он несколько секунд молча смотрел на неё, потом тяжело вздохнул и откинулся в кресле. — Господи… Сам вырастил себе проблему. — Поздно жаловаться. — Очень поздно, — согласился Сережа. — Всё. Иди к чёрту. Работаем дальше, пока я не передумал. — Есть, товарищ командир, — с улыбкой ответила Амина, снова взяла ручку и придвинула к себе следующую шифровку. Внезапно со двора сухо, раскатисто ударил выстрел. Амина вздрогнула всем телом. Ручка дёрнулась в пальцах, оставив на полях чернильную полосу. Она машинально подняла голову, а Серёжа, наоборот, даже не дёрнулся, только медленно оторвался от документов и прислушался. Следом раздался ещё один выстрел. Потом ещё. Почти сразу между хлопками донёсся чей-то смех, короткий окрик, спокойная команда, и снова стрельба. Командир негромко хмыкнул. — Ага, — проворчал он. — Вот и пошло представление. Он поднялся из кресла, подхватил трость и подошёл к окну. Там, во дворе стояла та самая девушка. Оружие она держала уверенно, без малейшей скованности. В отличие от… В каждом её движении чувствовалась привычка: она не училась, не пыталась что-то освоить заново, а просто проверяла себя, вспоминала то, что давно стало частью тела. Чуть в стороне стоял Волков. Руки заложены за спину, лицо спокойное, сосредоточенное. Он почти не вмешивался, лишь изредка говорил что-то, едва заметно кивал или качал головой. Это было подтверждение того, что навыки никуда не исчезли. — Вот ведь, — негромко пробормотал Серёжа, щурясь на солнце. Амина молчала. Эта женщина казалась ей удивительно цельной. Такой, с кем Волков разговаривает без лишних объяснений, кому спокойно доверяет оружие и рядом с кем не ждёт ошибки. — Она хорошо стреляет, — тихо сказала Амина. — Ещё бы. Её Волков учил. После того случая, когда она на складе троих одним фонендоскопом успокоила, он решил, что безопаснее сразу научить её всему остальному. Он ненадолго замолчал, продолжая наблюдать за происходящим во дворе. — Я на неё, знаешь, часто злился, — проговорил он. — А потом смотришь вот так… и понимаешь: молодец, зараза. До сих пор никому не дала себя сломать. Внизу девушка спокойно сменила магазин. Волков что-то негромко сказал, она кивнула и снова подняла оружие. — Кто она? Серёжа повернул голову к Амине, скользнул по ней взглядом и снова посмотрел во двор. — Это Лера, — сказал он. — Валерия Макарова. Позывной Чумной доктор. Амина чуть нахмурилась. — Почему? — Она врач, самый настоящий. Она и сердце запускала, и операции прямо в поле делала. Голова у неё работает как часы. И руки тоже. В голосе Серёжи проступала почти отцовская гордость. — Волче её учил стрелять, двигаться, выживать, — продолжил он. — А мне пришлось учить её не бояться крови. Помню, однажды она расплакалась. Первый раз увидела, как человек умирает у неё на руках. Я тогда сказал: «Или ты научишься выбирать, кого ещё можно спасти, или однажды погибнешь вместе с тем, кого уже не спасти». Потом ещё полночи думал, что сказал лишнего. А она утром вытерла глаза и пошла работать. И больше я её плачущей не видел. Он слегка опёрся на трость обеими руками, продолжая смотреть вниз. — Что бы между нами ни происходило, я её никому не отдам. У Амины внутри что-то медленно сжалось. Ей вдруг показалось, что всё его внимание, всё это спокойное тепло, вся эта гордость всегда были направлены туда. А она… просто стояла рядом сейчас. В следующую секунду он неожиданно повернулся к ней и положил руки ей на плечи. Он улыбнулся и, чуть наклонившись, почти весело спросил: — Аминка… ты когда такой станешь? — Когда Волков научит, — ответила она так же легко, что стоило ей огромных усилий. Серёжа рассмеялся, а затем он звонко свистнул. — Лера! — крикнул он. — Как закончишь, зайди ко мне! И не шляйся потом по всему двору, чумная твоя голова! Она подняла руку, даже не прекращая перезаряжать оружие. — Кстати… вас надо познакомить. Ты моя переводчица. Она мой врач. Странно, что вы до сих пор друг друга не видели. Амина ничего не ответила. Внутри становилось всё холоднее. *** — Можно? — Ma chérie! — выдохнул Сережа с таким искренним удовольствием, будто в кабинет вошел самый долгожданный человек на свете. — Ну наконец-то! Лера устало улыбнулась. — Можно присесть? Или ты опять заставишь меня сначала отчитываться? — Тебе вообще всё можно, — махнул рукой он. — Садись. Только сначала познакомлю тебя с человеком, который уже знает обо мне слишком много. Амина, знакомься. Это Лера. Мой Чумной доктор, моя любовь, моя гордость. Можешь считать её единственным человеком, которому официально разрешено меня ругать. Лера, это Амина. Моя переводчица. Светлая голова и редкое исключение из правила, что все вокруг идиоты. «Моя любовь». У Амины внутри что-то оборвалось. Она едва заметно кивнула, стараясь удержать на лице спокойное выражение. Улыбнуться не получилось, губы лишь дрогнули, а пальцы сами собой крепче сжались на краю стола. Всё остальное она слышала уже будто издалека. Лера первой посмотрела на неё и спокойно кивнула. — Привет. Я о тебе слышала. — Здравствуйте, — тихо ответила она. — Я… просто помогаю с переводами. — Здесь все говорят «просто», — с усталой усмешкой заметила Лера, опускаясь на свободный стул. — Потом выясняется, что без этого «просто» всё давно бы развалилось. Серёжа довольно посмотрел на них обеих. — Ну вот и отлично. Теперь у меня и переводчица, и врач наконец познакомились. Осталось найти человека, который согласится лечить мою голову, и штаб можно считать полностью укомплектованным. Макаровп фыркнула. — Таких специалистов не существует. — Вот именно поэтому я до сих пор жив. Кстати, Лер, тут с Аминой история была. Ей камнем хорошо прилетело по рёбрам. Её смотрели… но, сама понимаешь. В его голосе отчетливо слышалось то особое доверие, которого он почти никому не оказывал. Лера нахмурилась и, кажется, перешла в профессиональный режим. — Сильный удар? — Несколько ребер было сломано. — скривился Сережа. — Боль осталась? Амина немного растерялась от того, что разговор неожиданно переключился на неё. — Иногда… когда глубоко вдохну. Или если долго что-нибудь тяжёлое несу. — Хорошо. Завтра утром посмотрю. — Вот, — удовлетворённо сказал Серёжа. — Это уже разговор. Лера бросила на него усталый взгляд. Амина же сидела молча. Она слышала разговор, понимала каждое слово, но где-то внутри всё ещё продолжали тихо звенеть те самые два, сказанные несколько минут назад легко и будто невзначай. «Моя любовь». Они никак не хотели исчезать. Даже теперь, когда разговор давно ушёл к рёбрам, осмотру и медицине. Даже теперь, когда Серёжа уже снова листал бумаги, а Лера устало растирала переносицу. И именно поэтому смотреть на них обоих становилось неожиданно трудно. — Ты, кстати, знаешь, что Поляков теперь антибиотики в половинной дозировке назначает? — как будто между делом сказала Лера, сразу переключившись на работу. Серёжа резко поднял голову. — Ты сейчас серьёзно? — Более чем. Говорит, препаратов мало, надо экономить. Он зло выдохнул, раздражённо покачал головой, и трость глухо стукнула о пол. — Экономить он решил… На антибиотиках. Совсем уже башкой поехал. Лера только пожала плечами. — Ему кажется, что так всем хватит. — А потом будет удивляться, почему у него люди неделями гниют и повторно ложатся. Великолепная логика. Он помолчал всего секунду, а потом решительно махнул рукой. — Всё. Хватит с меня. Лера вопросительно посмотрела на него. — Завтра же переведу этого гения в тыл. Пусть там экономит хоть бинты, хоть зелёнку, хоть собственные мозги. А ты останешься здесь. Макарова закатила глаза. — Вот оно. Я даже соскучилась. — По чему именно? — По моменту, когда ты начинаешь переставлять людей, как шахматные фигуры, потому что тебе показалось, что Вселенная опять работает недостаточно хорошо. Серёжа невозмутимо пожал плечами. — Не показалось. Она действительно работает отвратительно. — А меня ты спросить не хочешь? — Нет. — Почему я даже не удивлена? — Потому что слишком давно меня знаешь. Она ещё раз выразительно закатила глаза, но уголок губ всё-таки дрогнул. — Когда-нибудь, Сергей Викторович, ты всё-таки поймёшь, что люди не твоё имущество. — Конечно, — совершенно серьёзно кивнул он. — Но до этого счастливого дня ты останешься здесь. Лера фыркнула. Амина молча сидела, держа папку обеими руками. Никто не прогонял её. Никто не забывал о её существовании. И всё же с каждой минутой ей становилось всё яснее, что она находится рядом с чем-то, к чему не принадлежит. Они понимали друг друга с полуслова. Спорили так, будто продолжали разговор, начавшийся много лет назад. Шутили о вещах, которые для неё были непонятны, и даже молчали одинаково. И только теперь до неё медленно дошёл смысл сказанного. Лера не уедет обратно. Она останется здесь, в штабе, рядом с ним. Просто останется. Дышать становилось всё труднее. Серёжа, казалось, ничего не замечал. Он сидел вполоборота к Лере, живой, увлечённый разговором, и в его голосе звучало столько тепла, что Амине вдруг стало нестерпимо холодно. Она не выдержала, подошла к столу, раскрыла папку, быстро перелистнула несколько листов и остановилась на новой шифровке. Несколько секунд она смотрела на текст, почти не разбирая слов, а потом неожиданно подняла голову. — Мне кажется… — начала она чуть торопливее обычного. — Этот документ очень похож на тот, что был на прошлой неделе. Там тоже говорилось о канале снабжения. Может быть, совпадение… но, наверное, лучше сверить. Серёжа сразу перевёл взгляд на неё. — Дай. Она протянула ему лист. Он быстро пробежал глазами по строчкам, перечитал начало ещё раз и вопросительно посмотрел на неё. — Амина, здесь обычная сводка. Координаты складов, маршрут колонны. Что именно тебя насторожило? — Почерк… то есть стиль. Мне показалось, что он очень похож. Я не уверена… просто хочу проверить записи. — Прямо сейчас? — Лучше сейчас. Пока я помню, где это искать. Не дожидаясь ответа, она уже направилась к двери. Ей нужно было выйти. Выйти срочно. Серёжа же ещё несколько секунд смотрел ей вслед, потом снова опустил глаза на шифровку. — Странно, — негромко сказал он. — Здесь действительно ничего особенного. *** Дверь за её спиной захлопнулась чуть громче, чем она хотела. Амина несколько секунд стояла неподвижно, потом медленно отошла от двери, подошла к столу и машинально открыла тетрадь. Аккуратные строчки, даты, выписанные слова, заметки, всё лежало на своих местах, но смысл ускользал. Глаза скользили по страницам, а мысли снова и снова возвращались совсем к другому. Он назвал её ma chérie. Он смеялся. Он смотрел на неё так, словно рядом не существовало больше никого. Амина опустилась на пол возле стены, подтянув колени к груди. Лбом уткнулась в них и крепко обхватила себя руками, пытаясь удержать внутри всё, что вдруг начало распадаться. Я ведь даже не знала, что он говорит по-французски… Она столько месяцев провела рядом с ним. Научилась угадывать его настроение по шагам в коридоре, по тому, как он открывает дверь кабинета, по одному только взгляду понимала, когда лучше молчать, а когда можно осторожно что-то спросить. Ей казалось, что она понемногу узнаёт его, а сегодня вдруг выяснилось, что существует другой Серёжа, которого она никогда прежде не видела. Такой, каким рядом с ней он не был никогда. Кто такая Лера? Откуда она его знает? Почему рядом с ней он смеётся так свободно? Почему ей достаточно сказать несколько слов, чтобы он улыбался так легко, словно за плечами у них целая жизнь? Амина крепче сжала руки. Он никогда ничего ей не обещал. Ни одним словом, ни одним взглядом. Она прекрасно знала своё место в этом доме: работать, учиться, быть рядом тогда, когда нужна, и не ждать ничего большего. Но сердце всё равно отказывалось принимать то, что она увидела. Ma chérie… Так ласково он не говорил никогда. Она высокая. Спокойная. Красивая. Не боялась его взгляда, не выбирала слова, не пыталась понравиться. Она просто находилась рядом, и Серёжа рядом с ней становился совсем другим человеком. И самое страшное заключалось даже не в этом. Он доверял ей так, как доверяют человеку, прошедшему рядом долгие годы. Между ними не было необходимости что-то объяснять, не было неловкости, не было расстояния. Они жили общей памятью, общими привычками, десятками пережитых дней, о которых Амина ничего не знала. — Нет… — едва слышно прошептала она. Моя любовь… Если место рядом с ним уже давно занято… тогда уже не имеет значения, сколько книг она прочитает, сколько языков выучит, сколько раз он похвалит её за перевод или попросит остаться рядом. Потому что она всё равно останется просто девочкой, которую когда-то подобрали и позволили жить рядом. А Лера… Лера была его любовью. *** Амина сидела, поджав под себя ноги. Плечи её были чуть опущены, платок лежал непривычно небрежно, а ручку она бессознательно крутила между пальцами, даже не замечая этого. Напротив, развалившись на табуретке, сидел Шура. Он лениво грыз печенье и с таким сосредоточенным видом разглядывал карточки, будто собирался сдавать не арабский, а государственный экзамен. Амина перевернула первую карточку и, почти не поднимая глаз, прочитала: — «Баб». — Дверь, — без запинки ответил Шура и довольно улыбнулся. — Видишь? Я почти гений. Она машинально кивнула. — Правильно. Шура ещё секунду ждал, потом удивлённо поднял брови. — И всё? Даже не похвалишь? — Молодец. Он поморщился, будто его незаслуженно обидели. — Нет, так не считается. Обычно ты хотя бы улыбаешься, а сейчас смотришь так, будто я у тебя последние деньги занял. Амина снова опустила взгляд на карточки и тихо произнесла: — Извини. Шура перестал улыбаться. Несколько секунд он просто смотрел на неё, потом молча отложил печенье и подвинул табуретку поближе. — Что случилось? — Ничего. — Это ты сейчас кому рассказываешь? Мне? Она отвела взгляд в сторону, словно за окном вдруг оказалось что-то очень интересное. — Правда ничего. Просто день тяжёлый. Шура задумчиво почесал затылок и прищурился. — Это из-за Серёжи? Она едва заметно вздрогнула. — Ладно-ладно, не буду спрашивать, только одну вещь скажу. Амина молчала. — Не придумывай за других. Это вообще самая дурацкая привычка на свете. Я сам так постоянно делаю: сначала в голове целый сериал сниму, потом оказывается, что половину выдумал, а вторую вообще перепутал. Она медленно провела пальцем по краю карточки. — Иногда очень трудно не думать. — Верю, — кивнул Шура. — Но если тебя кто-то обидел — это одна история. А если ты сама себя мучаешь тем, чего ещё даже не знаешь, — это совсем другая. И, между нами говоря, она обычно больнее. Амина долго молчала, потом тихо выдохнула: — Наверное… Шура посмотрел на неё ещё раз и вдруг нарочито серьёзно покачал головой. — Просто лицо у тебя сейчас такое, будто тебя уже два раза бросили, один раз при этом ты была беременная, потом трижды предали и в конце ещё экзамен по математике назначили. Она не выдержала и тихо рассмеялась, а Шура сразу довольно расплылся в улыбке. — Вот. Совсем другое дело. А то я уже испугался, что моя учительница арабского окончательно превратилась в философа. — Не дождёшься, — ответила Амина уже заметно живее, качнув головой. — Отлично. Тогда продолжаем. Он снова поднял карточку перед собой и с важным видом добавил: — Только, пожалуйста, без этих ваших «мальчик читает книгу». Хочу сегодня что-нибудь красивое. Улыбка задержалась у неё на лице чуть дольше прежнего. — Хорошо, — сказала она, перебирая карточки. — Тогда сегодня будем учиться говорить о звёздах. *** Шура махнул рукой и ушёл, а она ещё немного посидела на веранде, прислушиваясь к вечерней тишине, потом вошла в дом. Она уже собиралась пройти мимо кабинета, когда из-за приоткрытой двери донёсся смех. Амина невольно остановилась. Из узкой щели на пол падала полоска тёплого света, а из комнаты, перебивая друг друга, звучали голоса. — Да он просто сел! — сквозь смех рассказывала Лера. — Прямо на ящик с адреналином. Я тогда решила, что ты его всё-таки убьёшь. — Да хотел, — со смешком ответил Серёжа. — Честное слово, хотел. Но он так на меня посмотрел, что у меня рука не поднялась. — Врёшь, — лениво вставил Волков. — Ты потом сам рядом уселся и ещё чай ему из термоса наливал. Комната снова наполнилась смехом, а Амина так и осталась стоять в темноте коридора, даже не пытаясь заглянуть внутрь. В его голосе не было привычной насмешки, усталости или жёсткости командира; он смеялся свободно и легко, словно на несколько минут исчезли штаб, фронт, бесконечные бумаги и ответственность, словно где-то существовал совсем другой мир, в котором он мог просто быть собой. И почему-то именно это оказалось больнее всего. Не Лера. Не Волков. Даже не их разговор. Больно было от мысли, что существовала какая-то часть его жизни, в которую она никогда не заглядывала и о существовании которой даже не подозревала, часть, где он был спокойным, живым, домашним. Она медленно отвела взгляд от полоски света, лежавшей на полу, и тихо пошла дальше по коридору. Дверь её комнаты закрылась почти беззвучно, Амина шагнула к кровати почти наощупь, осторожно опустилась на самый край, медленно натянула плед на ноги, словно пытаясь укрыться не столько от вечерней прохлады, сколько от собственных мыслей, а затем легла на спину, сцепив руки на животе и уставившись в темный потолок. Перед глазами снова и снова возникал Сергей. Она слышала его смех так отчетливо, будто он раздавался совсем рядом, видела, как легко и свободно он разговаривал с Лерой, как улыбался ей без привычной резкости, как слова сами собой складывались в спокойный разговор, в котором не было ни насмешек, ни колючих замечаний. Ведь это был тот же самый Сергей, который будил ее, когда она засыпала над учебниками, ворчал, чтобы она писала быстрее, стоял за спиной и смотрел так внимательно, словно безошибочно угадывал каждую ее попытку соврать, приносил книги, заставлял думать, задавал вопросы, отбирал тетради с неизменным недовольным видом, а потом снова возвращал их, будто все это было совершенно естественным. Она, повернулась на бок, медленно подтянула колени к груди, уткнулась в них лбом и крепче сжала пальцами ткань пледа. — Сережа… — едва слышно прошептала она. Она знала, что он не для неё. Он старше, лучше, сильнее. Он командир, у него есть Лера, и Волков, и целая история, куда ей не войти. И всё равно она думала, смотрела, хранила его голос, руки, взгляд и то, как он уверенно, привычно положил ладони ей на плечи, словно знал, что она не отпрянет. В этой тишине, в этой темноте она вдруг представила, как он входит без шума, садится рядом молча, наклоняется так, чтобы она ощутила его присутствие, и медленно проводит ладонью по её плечу, сначала поверх пледа, потом под ткань. Тепло от его кожи проникает глубже простого прикосновения. Пальцы касаются шеи. Он не торопится, и это сводит с ума, потому что он умеет ждать. Он склоняется ближе: нос касается её волос, тёплое дыхание кожи. Сережа не говорит, он просто здесь, с ней не как командир, не как тот, кто приказывает, а как мужчина, знающий, что она его не остановит. Касается ключиц, проводит ладонью по боку медленно, так что мурашки расходятся по коже и позвоночнику. Она чувствует его тело рядом. Он не требует, он внимает, слушает её дыхание и то, как она замирает от каждого движения. Наклоняется, касается губами плеча и замирает, словно спрашивая: можно? И она не отвечает, но не отстраняется. Она хочет, чтобы Сережа изучал, запоминал. Он прижимается грудью, ложится рядом, обнимает рукой под голову, второй по спине, медленно гладит и целует ниже, в шею, в ключицу, по краю майки. Она бы не сказала ему «да», она бы просто не сказала «нет». А он бы понял, ведь он всё понимает. И она бы лежала, принимая всё потому что очень хочет быть Сережиной. Только в этот миг, только в этой темноте, в этом касании, которого нет. Она медленно, неосознанно, скользнула ладонью по животу под ткань, коснулась себя осторожно, повторяя то, что представляла. На долю секунды исчезла комната, ночь, печаль. Осталось только это ощущение: он здесь, в ней, с ней, и она хочет Сережу всей собой. Пальцы скользнули чуть ниже. Это грех. Она замерла и резко убрала руку и почти испуганно натянула плед выше, словно могла укрыться не от ночного воздуха, а от самой себя. Всё внутри заставляло её сжаться, стать меньше, исчезнуть, будто кто-то видел её сейчас, слышал каждую мысль, знал обо всём, что происходило в этой темноте. Она медленно поднялась с постели. Ноги дрожали, волосы выбились из-под платка, сама комната вдруг показалась теснее, чем была минуту назад. Казалось, стены придвинулись ближе и молча смотрят на неё. Амина достала аккуратно сложенный коврик, расстелила его на полу и опустилась на колени. Лоб коснулся ткани. Она долго не произносила ни слова, только дышала, пытаясь успокоить сердце, которое всё ещё билось слишком быстро. Потом начала молиться. И просила сил удержать саму себя, просила не позволить чувству стать сильнее неё, просила сохранить в себе то, что всегда считала самым дорогим. Ей хотелось лишь одного, чтобы Всевышний видел: она не перестала бороться, не перестала стараться остаться такой, какой должна быть. Когда молитва закончилась, Амина так и осталась стоять на коленях, чувствуя, как медленно уходит напряжение из плеч, а потом, словно силы окончательно оставили её, осторожно легла боком прямо на коврик, прижав ладони к груди. — Избавь меня… — прошептала она почти неслышно. — Аллах… избавь меня… От этого желания… от этого огня… от всего, что я не умею перестать чувствовать. Может быть, это просто взросление. Тело взрослеет быстрее души, и однажды всё станет легче. Это пройдёт. Но она уже знала, что обманывает саму себя. Она хотела именно Сережу. *** Серёжа снова налил себе в стакан, чуть расплескав на стол. Сделал небольшой глоток, машинально сунул в зубы сигарету, но так и не закурил её. Было видно, что ему хорошо совсем не от алкоголя. — Ты бы видел, Волк, как она сидит над этими шифровками, — сказал он с усмешкой. — Пальцем по строчкам водит, брови нахмурит так, будто сейчас от неё одной зависит, чем эта война закончится. И ведь не врёт почти никогда. На лице Разумовского появилось удивительно мягкое выражение, которого Лера не видела никогда. Она молча отпила из своего стакана, после чего посмотрела на Волкова. Тот поймал её взгляд, и в уголке его губ едва заметно дрогнула улыбка. — Она у меня умная, — повторил Серёжа,. — Историю изучает. Я ей книги таскаю, а она сама выбирает, сама копается, читает… Ты бы видела, как у неё глаза загораются. Будто лампу внутри кто-то включает. Не то что мы с вами… Мы уже давно выгорели. Лера чуть склонила голову. — Слушай… а ты заметил, в какой момент он опять начал говорить про неё? — Угу, — лениво отозвался Волков. — Где-то после второго бокала. Серёжа поднял голову и посмотрел на них с искренним недоумением. — Да вы что, сговорились? — Нет, — спокойно ответил Волков. — Просто слишком давно тебя знаем. Разумовский только фыркнул, поднялся с кресла, медленно прошёлся по комнате, машинально провёл ладонью по спинке стула, потом потёр шею, словно пытался стряхнуть с себя это неожиданное чувство неловкости. — Не понимаю, чего вы ко мне прицепились, — пробормотал он уже без прежнего веселья. — Я просто рад, что в штабе наконец появился человек, который не говно. Он тяжело опустился обратно в кресло, медленно покрутил стакан в пальцах, наблюдая, как остатки коньяка лениво скользят по стеклу. — Она ведь ничего не просит, — проговорил он уже почти шёпотом, не поднимая глаз. — Ни одежды, ни денег, ни еды, ни похвалы… Только книги да тетрадки. И всё запоминает. Всё. Как губка. Один раз объяснишь и она уже никогда не забудет. Я сам иной раз не помню, что человеку говорил неделю назад, а она потом напоминает. Через несколько секунд Серёжа словно спохватился, выпрямился и заговорил уже громче, возвращаясь к привычной манере: — Она тут сказала, что хочет получить образование. Я спрашиваю: какое? А она сама не знает. Ей всё интересно. Всё хочется попробовать. Смешная… Вот бы у нас таких побольше было. А не этих тыловых куриц с маникюром, вечными жалобами и ощущением, что им все вокруг должны. Лера неторопливо подошла к нему, без лишних слов забрала из его рук стакан и, уже отходя к столу, будто между прочим спросила: — Ты хоть раз сказал ей, что рад тому, что она здесь? — А разве этого не видно?