Спонсор

Игорь больше не узнавал себя в отражении зеркал. Не то чтобы он изменился физически — те же морщины у глаз, та же седина у висков и начинающая лысина. Но внутри него произошёл сдвиг тектонических плит. Циник, годами выстраивавший стену из презрения и мелких пороков, вдруг обнаружил, что стена эта рухнула, обнажив всепоглощающую пустоту, которую он теперь добровольно заполнил ею. Одной ею. Он начал с самого простого и самого сложного — с интеллектуальной капитуляции. В его кабинете, среди стопок студенческих работ, появилась особая папка. Без надписи. В ней он вёл шифрованные записи. Не её биографию — её не было в общепринятом смысле. Он записывал её взгляд на историю. Её равнодушный комментарий о том, что Ленин пах не героизмом, а потом и желчью. Её наблюдение, что революционный пыл 1917-го пах так же, как и в 1905-м — дешёвым вином и страхом. Он собирал осколки её вечности, как археолог, и складывал их в мозаику, понятную только им двоим. Это было доказательством, что её память — единственная история, которая теперь имела для него значение. Чтобы то, что она видела, то, что она пережила, не превратилось в пыль, было увековечено хотя бы для него одного. Затем он совершил социальное самоубийство. Он начал с самого трудного — с добровольного одиночества. Он собрал вещи Алисы и других бывших «подопечных» в коробку и отправил её с курьером без единой пояснительной записки. Он пошёл дальше. На кафедральном собрании, когда Новиков, пойманный на плагиате и служебном романе, пытался шутить и заигрывать с коллегами, Игорь встал и холодно заявил: — Я не участвую в этом балагане. И не намерен тратить время на тех, кто в нём участвует. Он развернулся и ушёл под оглушенное молчание. Он отрезал себя от всего академического клана, от сплетен, от поддержки. Он стал изгоем по собственному желанию. Теперь у него не было никого. Кроме неё. В тот вечер он пришёл к Ксении и молча положил перед ней свой телефон с историей исходящих звонков — ни одной лишней женщине, ни одного старого собутыльника. — Я больше не нуждаюсь в их шуме, — сказал он просто. Но главный ритуал совершался ночью в её квартире. Однажды, когда она лежала, уставшая и особенно бледная после долгого дня, он не стал ждать её приказа. Он взял её руку, поднёс к своим губам и коснулся запястья губами. — Ты сегодня не пила, — тихо сказал он. — Я чувствую. Она смотрела на него с ленивым любопытством. Он достал из кармана свой перочинный нож — тот самый, что когда-то резал страницы диссертаций. Лезвие блеснуло в свете ночника. Он сделал точный, неглубокий надрез на своём запястье. Капля крови выступила и покатилась по коже, алая на его фоне. — Пей, — сказал он, поднося запястье к её губам. — Я предлагаю сам. Это был акт не подчинения, а дарения. Он отдавал ей не просто кровь, а свою волю, свою инициативу. Он стал активным жрецом их общего культа. И в ту ночь, когда она, утолив голод, лежала в его объятиях, уже холодная, но странно умиротворённая, он произнёс главные слова. Слова, которые были кульминацией всего его пути. — Я не хочу стареть, Ксения. — Его голос был тихим, но твёрдым. — Я не могу без тебя, — его голос срывался. — До тебя я был шелухой, цитатой из чужой книги. Ты — единственное, что имеет смысл. Если ты прогонишь меня, я снова стану тем ничтожеством. Я не хочу ни свободы, ни прошлого. Я хочу только быть твоим. Кажется, по его щекам катились слезы. — Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня, как на увядающий цветок. Я видел твою силу. Я видел, как ты управляешь самой жизнью в своих венах. Я знаю, что ты не человек. И я не боюсь. Он повернулся к ней, глядя в бездну её глаз. — Сделай меня таким, как ты. Позволь мне остаться с тобой. Не на год, не на десять лет. Навсегда. Ксения замерла. В её глазах промелькнула буря эмоций — удивление, печаль и то самое уважение, которого он так жаждал. Она подняла руку и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, но в этот миг они казались ему единственным источником тепла в мире. — Глупый, старый человек, — прошептала она без тени насмешки. — Ты не понимаешь, о чём просишь. Это не вечная жизнь. Это вечная тоска. — Моя тоска была до тебя, — парировал он. — С тобой она обрела смысл. Я не прошу счастья. Я прошу места рядом с тобой. Она долго смотрела на него, и в её взгляде он прочитал не отказ, а приглашение. Приглашение в свою вечную ночь. — Ты действительно готов на всё? — спросила она, и её глаза были двумя безднами, готовыми поглотить его целиком. — Да. — Даже на это? — её взгляд стал пронзительным. — Даже отказаться от солнца? От старости? От самой смерти? Хочешь ли ты разделить со мной вечность, Игорь? Не как жертва, а как… спутник. Он не дрогнул. Он смотрел в эти бездонные глаза и видел в них не ужас, а единственный возможный для себя путь. — Сделай меня таким, как ты. Я не хочу мира, в котором тебя нет. Она замолчала на долгое время, кажется, время замедлилось и текло словно мёд. — Хорошо, — сказала она. — Но не сейчас. Ты должен доказать, что готов. Не действиями, а душой. Ты должен захотеть этого не ради меня, а потому что не представляешь иного пути. Он кивнул. Впервые за долгие годы он не чувствовал страха. Он нашёл своего бога, свой смысл и свою вечность. И он был готов пройти любое испытание, чтобы заслужить право стать частью её мира. Они лежали в тишине, и Игорь Зощенко, бывший циник, бывший соблазнитель, а теперь — верный слуга и любовник, чувствовал, как его человеческая жизнь, полная суеты и тщеславия, наконец-то обрела пугающий, но единственно верный вектор. Вектор в бессмертие.