Nest is bird's safe haven but that's not what wings are made of

Последний бинт лёг на место. Наконец-то, — с горечью отметил Фёдор; едкие замечания он оставил при себе. Впрочем, лучше уж Николай перевяжет рану как следует, чем поспешит и что-нибудь испортит, словно и без того риска заражения мало, особенно с его дрожащими руками. Пусть тратит столько времени, сколько потребуется; небеса знают, в этой самодельной тюрьме времени у них в избытке. Да, после всего произошедшего за последний час, особенно посреди ночи, Фёдор был выжат до нитки, но прекрасно понимал, что уснуть сегодня ему не удастся. Ни из-за взвинченных нервов, ни из-за элементарного инстинкта самосохранения. С почти фарсовой мягкостью Николай поднял его руку и осмотрел собственную работу, и саму рану, и бинты поверх швов. Затем тихо хмыкнул, явно довольный результатом; впрочем, только перевязкой, потому что потухший взгляд всё ещё выдавал сожаление. Поздно жалеть о пролитом молоке. Хотя нет, до «прошлого» это было ещё очень далеко. То, что безумие было видно за километры и вполне объяснимо, не означало, что Фёдор готов спустить с рук столь вопиющую угрозу — не сейчас и уж точно не когда-либо потом. Тишина тянулась с того самого рокового момента — теперь напряжение ощущалось почти как третий человек в комнате. Однако никого не было; только они двое и ворох ошибок. Иногда Фёдор сам поражался собственной неосторожности. Временами он верил собственному безрассудству; чего именно он ожидал, игнорируя Николая и доводя его своим холодным отношением? Теперь, оглядываясь назад, всё это казалось неизбежным, менялся лишь путь, которым они пришли к этой точке. В конце концов, одержимость Николая давно перестала быть чем-то неизведанным. Уже очевидно, что ничто не выводит его из себя сильнее, чем отсутствие внимания от единственного человека, имеющего значение в его узком, монохромном мире. Разумеется, он будет добиваться этого внимания любыми средствами. Гром всё ещё гремел где-то совсем рядом, хотя и недосягаемо далеко; в обычную ночь он бы стал надёжной стеной, отделяющей их от мира. Но в этой ночи не было ничего обычного; ни в этом удушающем напряжении, ни в том, насколько далеко зашли выходки Николая, ни в том, что они сидели на полу посреди разгромленной гостиной. Запах антисептика и крови не оставлял даже шанса притвориться, будто ничего не случилось; не позволял им забыть. И всё же Фёдор эгоистично хотел бы забыть, хотя бы на мгновение, просто чтобы наконец расслабиться. Но этому было не суждено случиться. По правде говоря, теперь, когда адреналин окончательно схлынул, а боль чуть притупилась, он был слишком вымотан, чтобы всерьёз сопротивляться — ни Николаю, ни собственным растрёпанным мыслям. Наверное, именно поэтому он даже не дёрнулся, когда те самые руки, что недавно причиняли боль, обвили его. Странно. По-хорошему, прикосновения Николая должны были вызывать отвращение; если не страх, то хотя бы настороженность. Такое равнодушие было ненормальным, но шестерёнки в голове впервые будто заржавели и перестали работать; сердце неожиданно стало податливым, и потому он просто уступил неизбежному. Фёдор ожидал, что его резко притянут к себе, но Николай, наоборот, осторожно учитывал и рану, и избитое тело: мягко подтянул его ближе, устроил между своих ног, и начал разминать напряжённые мышцы и медленно перебирать пальцами волосы. Прежде чем Фёдор успел поднять взгляд и увидеть выражение его лица, Николай с помощью способности погасил свет, оставив редкие вспышки молний единственным источником освещения, если бы Фёдор не знал его лучше, решил бы, что тот пытается создать атмосферу. На деле же ты просто хочешь ещё немного поиграть в притворство, убегая от последствий собственного безрассудства. Хех. Сдержать сухой смешок было трудно. Так теперь Николай даже не может посмотреть ему в глаза? Действительно забавно; неужели совсем недавно этот же человек истерически смеялся, гоняясь за ним по дому с ножом? Контраст был почти нелепым, хотя Фёдор давно понял, что бессмысленно пытаться определить, какая из сторон Николая «настоящая». Правильного ответа здесь нет и не будет — особенно пока сам Николай не способен отличить маску от искренности. Пальцы медленно проходились по спутанным волосам, массировали шею прямо поверх тех самых следов, что он оставил несколько недель назад; ласкали с такой осторожностью, что от этого несоответствия становилось не по себе. И вот тут Фёдор уже не знал, что делать, стоит ли оставаться безучастным или всё-таки ответить хоть какой-то долей тепла; для него это ничего бы не значило, а для этого отчаянного и истощённого сердца значило бы всё. После того как его лишили внимания и, в каком-то смысле, даже самого присутствия рядом, Фёдор предполагал, что Николай отчаянно жаждет просто почувствовать его. Осязаемое доказательство того, что он здесь; реальность, которую чувства не смогут исказить. Поэтому было бы несправедливо списывать всю эту нежность лишь на попытку Николая пустить пыль в глаза; нет, он искренне нуждался в этом. Тихие мычания и ласковые прикосновения не были фальшью, как бы странно это ни звучало, Фёдор понимал, что они исходят из той части сердца, которую грех так и не сумел запятнать. Ни чёрное, ни белое, его так называемая любовь в итоге была окрашена в ослепительно-алые оттенки; временами мягкая, временами жаждущая крови. Те же руки, что умели бережно гладить, прекрасно умели и ранить. И всё же Фёдор не мог убедить себя, что эти объятия ему неприятны; трудно сказать почему, но, наверное, чёткого объяснения и не требовалось. Поэтому он просто закрыл глаза и уткнулся щекой Николаю в грудь; ровное биение измученного сердца, бьющегося только ради одного человека, почти убаюкало его. Медный запах крови тянулся за Николаем по пятам; к этому моменту он уже смешался с естественным запахом его тела, создавая тревожный, но почему-то успокаивающий аромат. Если прислушаться внимательнее, можно было уловить остатки сандала и мускуса — следы духов, которыми Николай обычно пользовался; странно притягательный запах. И при этом на нём не было ни капли влаги, хотя дождь лил весь день. Значит, Николай уже давно не покидал подвал на — неудивительно, что он сорвался после столь долгого заточения наедине с собственным измученным разумом, особенно после того, как его так жестоко вывели из равновесия. Увы, рядом с этим нестабильным человеком невозможно было полностью расслабиться, по крайней мере, не так скоро после всего случившегося. Это послало бы худший из возможных сигналов, будто подобную чудовищную потерю контроля Фёдор готов просто спустить на тормозах. Никогда в жизни. Тепло манило, но вместе с тем обманывало. Поддаться сейчас, каким бы заманчивым это ни казалось, означало бы создать прецедент; то, что потом будет преследовать их вечно. После всего произошедшего за последний час было бы почти неприлично делать вид, будто между ними вновь воцарилась нормальность, не говоря уже о том, чтобы намекать, будто прощение можно получить так легко. Поэтому Фёдор понимал, что хотя бы ради видимости он обязан сопротивляться. — Николай… — пробормотал он с той мягкостью, на которую, как ему казалось, был способен лишь ради манипуляции. С тяжёлым выдохом Фёдор прикрыл глаза и продолжил: — Это бессмысленно. И мы оба это знаем. Не став ничего объяснять, Фёдор лишь сжал пальцами ткань рубашки Николая, не притягивая к себе и не отталкивая; просто удерживая на месте, впервые за долгое время сам оказавшись в нерешительности. И всё же позволить теплу усыпить бдительность он не собирался, ибо прекрасно понимал, что должен сделать. — Просто отпусти меня. Разумеется, речь шла вовсе не о крепких объятиях. В ответ Николай лишь сильнее прижал его к себе и опустил голову так, что губы снова коснулись макушки Фёдора. — Не могу, — тихо прошептал он с мучительной осторожностью, а голос был насквозь пропитан тоской. На миг Фёдору показалось, будто пальцы, перебирающие его волосы, дрожат. Почти нелепо, насколько сильно Николай сдал с играми за этот вечер, хотя после всего произошедшего нельзя было сказать, что перемена возникла из ниоткуда. Ещё несколько медленных поглаживаний, в конце концов, к чему спешить, когда Николай настолько разбит. — Ты же знаешь, что я не могу этого сделать. И всё же хватку он ослабил достаточно, чтобы Фёдор при желании смог вырваться. И он сделал это прежде, чем предательские мысли успели вновь заполонить разум. Фёдор не стал отодвигаться, наоборот, остался сидеть между разведённых ног Николая. Отсутствие света уже само по себе создавало иллюзию дистанции и одновременно какую-то странную близость, даже если это вовсе не было главной целью Николая. Если раньше у Фёдора и оставались сомнения насчёт искренности этой дрожи и прерывистого дыхания, то теперь они исчезли в одно мгновение. Ничто не было сыграно, как бы нелепо это ни звучало, ничего не было и преувеличено — эта боль действительно пронзала до самого нутра. Не только совесть, но и тяжесть подавляющих чувств слишком долго не давали ни капли покоя; без малейшего облегчения неудивительно, что плотину в конце концов прорвало, и всё, что он так старательно пытался удержать внутри, выплеснулось наружу. Теперь, оголённый до костей, Николай, конечно же, хотел скрыться от проницательного взгляда Фёдора, и возможно, даже от самого себя. И снова между ними повисла затянувшаяся тишина; не уютная и не напряжённая, просто слишком очевидно было, что осталось ещё слишком много несказанного. Разойтись сейчас на этой двусмысленной ноте не принесло бы пользы ни одному из них; лишь сохранило бы шаткое равновесие, где не царили ни близость, ни вражда. Как бы болезненно ни было это признавать, Фёдор понимал, что выводить Николая из себя не поможет ему выбраться из клетки. Скорее наоборот, это только сильнее затянет прутья. Но и обман ничего не даст. Если он попытается подольститься к Николаю и притвориться, будто отвечает взаимностью на его чувства, то лишь подольёт масла в огонь. Уже сама попытка перехитрить трикстера была достаточно глупа, а уж такого, с настолько хрупким и больным сердцем тем более. Иллюзия оказалась бы слишком соблазнительной; не так уж трудно представить, что шут охотно позволил бы вести себя за нос какое-то время, но когда маска неизбежно рухнет, последствия окажутся куда ужаснее, чем Фёдор способен вообразить. Значит, у него не остаётся иного выбора, кроме как по-настоящему выстраивать их отношения; без хитростей, без двойного дна, без скрытого умысла — по крайней мере, на поверхности, там, где Николай способен что-то заметить. Если уж говорить откровенно, Николай был не так уж неприятен; напротив даже временами увлекателен и по-своему притягателен. Да, капризен, но Фёдор был уверен, что если сумеет переступить через собственную задетую гордость, то вполне сможет справляться с непредсказуемостью Николая. Нужны лишь ум и такт, ничего более. В целом удерживаться на хорошей стороне Николая не должно стать непосильной задачей, и заодно внушать ему, будто весь этот хаос действительно ведёт к чему-то стоящему. В конце концов, именно так и выглядел первоначальный запасной план Фёдора: некоторое время потакать фантазиям, а затем выбить почву у дурака из-под ног и заставить его столкнуться с отрезвляющей реальностью. — Попроси меня сжечь для тебя весь мир, и я это сделаю. Нет, не сделаешь. Не лги самому себе. Хотя, если уж быть точным, оба они были не совсем неправы. Разрушение и порочность никогда не были чужды переменчивой душе Николая, а вот подчинение уже совсем другое дело. Если он сочтёт нужным, то действительно уничтожит всё на своём пути, но не потому, что сидит на поводке, а исключительно по собственной воле. И всё же, учитывая абсурдную глубину его одержимости, было не так уж трудно представить, что Николай и правда готов переступить через саму основу собственной личности и покориться Фёдору лишь бы быть принятым; лишь бы оказаться полезным, словно бездумная пешка. Разумеется, только на время. Фёдор был недостаточно доверчив, чтобы купиться на этот мираж. Даже если Николай захочет превратить себя в самого послушного слугу, притворство долго не продержится. Рано или поздно его врождённое непокорство всё равно возьмёт верх. Он восстанет против той самой руки, к которой только что льнул, лишь бы доказать самому себе, что стоит выше собственных чувств и желаний — и тем самым разрушит каждую хрупкую нить доверия, которую они с таким трудом пытались выстроить, совершенно ни за что. Тяжёлый вдох, за которым последовало подчёркнутое ворчание. — Попроси меня помочь тебе с чем угодно, — добавил Николай с надломом; не нужно было видеть его лица, тоска буквально ощущалась в голосе. — Со всем, — простонал он и чуть качнулся назад, икрой задел ногу Фёдора. Такое обыденное, случайное прикосновение и кожа тут же отозвалась мурашками. Наверное, нервы просто до предела обострились после столь долгого напряжения; другого объяснения тому, почему он вдруг стал настолько чувствительным, у Фёдора не находилось. Почему ты ни разу не попросил меня убить его для тебя? Я бы сделал это не раздумывая. Тебе нужно было всего лишь попросить. Даже спустя две недели предложение Николая всё ещё звенело в ушах; вернее, пылкость этих слов, отчаяние в его взгляде. Безусловно заманчивое предложение, которое могло бы значительно упростить его план. Однако любая короткая дорога имеет цену, ничто никогда не достаётся даром. Фёдор был достаточно проницателен, чтобы понимать, что просьба о помощи к Николаю обойдётся ему куда дороже, чем он способен заплатить. С таким ненасытным аппетитом и столь переменчивыми желаниями Николая невозможно было бы удовлетворить; он всегда требовал бы больше и больше, пока отдавать не осталось бы уже нечего. Слышно сглотнув, Николай запнулся. — Попроси меня о чём угодно, только не об этом, — голос стал тонким и обречённым. На миг Фёдор ожидал, что его снова затянут в удушающие объятия, как будто тем самым Николай хотел подчеркнуть всю глубину собственного отчаяния. Однако этого не произошло, Николай продолжал держать дистанцию. Усталый вздох вырвался у Фёдора будто из самого дна измученного сердца. — Потому что я знаю, что тогда больше никогда тебя не увижу. И он был бы прав. Последние пару недель были достаточно показательны, но эта ночь окончательно всё расставила по местам — этот человек был ходячей бомбой замедленного действия. Вопрос заключался не в том, взорвётся ли переменчивость Николая ему в лицо снова, а когда именно. В своей сфере Фёдор слишком быстро усвоил отрезвляющий урок, что опираться можно лишь на то, что конкретно и осязаемо; не оставлять ничего на волю случая, если только это не крайняя мера. Пульсирующая боль и острые вспышки в раненой руке служили почти физическим напоминанием, к чему приводит нестабильность Николая; куда заводит отказ от холодного расчёта и рациональности. Поэтому вопрос уже стоял не в том, избавляться ли от этой пугающе полезной пешки, а как сделать это безопасно. Абсурдная логика, но и сама ситуация была абсурдна. Не каждый день пешка восстаёт против собственного короля. Единственным утешением оставалась парадоксальная степень ясности Николая. В нём всё ещё хватало здравомыслия, чтобы не обманывать себя, его фантазии никогда не станут реальностью, и всё же измученное сердце не могло не цепляться за надежду, хотя бы ради самосохранения. Огонёк надежды обязан был существовать. Иначе ничто не удержало бы Николая на плаву. Он превратился бы в пустую оболочку, кататонически наблюдающую, как мимо проходит собственная жизнь; живая лишь номинально. Поэтому было бы глупо упрекать человека, у которого уже почти ничего не осталось, за то, что он не готов отказаться ещё и от надежды, какой бы слепой она ни была. Очередная вспышка молнии. На мгновение комната озарилась целиком, и Фёдор успел впитать каждую линию искажённого лица Николая. Сведённые брови, губы, опущенные вниз, бинты поверх раны, придававшие ему болезненный вид — всё это меркло на фоне этих потухших глаз; настоящего зеркала души. Настолько беззащитные, настолько сломленные и жалкие, настолько мучимые — по-дурацки человеческие. Воистину зрелище, от которого трудно отвести взгляд. Особенно вот так, вблизи. Молния исчезла, но образ будто выжгло на обратной стороне сознания Фёдора; на секунду ему захотелось коснуться ладонью щеки Николая и ощутить эту болезненность под собственными пальцами; уже не как сторонний наблюдатель, а как участник. Сердце не сжалось, вовсе нет; просто его накрыло чувством, которому он не мог подобрать названия. Не нужно лгать мне о том, что любовь для тебя возможна. До сих пор Фёдор не мог удержаться от насмешки над этой фразой. Спорить сейчас, была ли она правдой или нет, было бы бессмысленно, ибо разговор растянулся бы до бесконечности. Суть в другом: Николай никогда по-настоящему не надеялся, что его исковерканная любовь будет взаимной, даже отдалённо. Был ли это холодный реализм или чрезмерный пессимизм — до этого тревожащего момента Фёдор без колебаний назвал бы первое. Теперь же впервые замялся. Не задумываясь, Фёдор положил здоровую ладонь на колено Николая; невозможно было не почувствовать, как мышцы напряглись под этим прикосновением. — Тогда ты сказал, что любовь для меня невозможна, — протянул он, не углубляясь в истинность собственных слов; не хватало ещё снова провалиться в бесконечную кроличью нору рассуждений. Фёдор дал пройти паре секунд, позволяя Николаю вдохнуть и выдать себя, затем слегка сжал его колено, чуть подался вперёд и тем же тёпло-холодным тоном добавил: — Так если не любовь… то чего ты хочешь от меня? Почему я здесь? Почему мы здесь? — Я… — необходимая пауза, тяжёлый вдох. Вместо продолжения, и, вероятно, очередной бессвязной тирады, Николай замолчал. Лишь напряжённое дыхание нарушало тишину, казалось, шестерёнки в его перегруженном сознании отчаянно пытались провернуться. На первый взгляд вопрос был лишним, ведь к этому моменту Фёдор прекрасно понимал, что нерешительность — главный порок Николая. Ответ угадывался за версту, будь настроение полегче, Николай наверняка попытался бы выкрутиться, пустился бы в очередные витиеватые объяснения. Но не сейчас, не в таком состоянии. И всё же вытягивать искренность из Николая не было основной целью Фёдора. Главное заставить его наконец сделать выбор хоть раз в жизни — сопротивляться искушению противоположности. Поэтому дело было не столько в самом ответе, сколько в том, чтобы Николай вообще произнёс хоть какой-то. Да, за его переменчивостью было интересно наблюдать с безопасного расстояния. Именно поэтому Фёдор никогда и не пытался «исправить» этот дефект: сломанная игрушка была куда занимательнее. Но Николай совершил роковую ошибку, втянув его в эту удушающую клетку — осознал он это или нет, вопрос отдельный. В любом случае, такую дерзость Фёдор не собирался спускать с рук. — …Я не знаю, — наконец выдохнул Николай так устало, что это не могло быть ничем, кроме жестокой правды. Ожидаемо, но отсутствие внятного ответа всё равно оставило на языке Фёдора неприятный привкус. Впрочем, он и сам выбрал худший возможный момент, чтобы задавать настолько тяжёлый вопрос. Миллион мелких причин скрывались под мутной поверхностью, но стоило направить на них свет как ни одна не выделялась достаточно ясно. Сначала Фёдор хотел было решить, что Николаю просто нужно чуть больше времени всё обдумать, но затем его осенило, что в этой клетке у Николая было сколько угодно времени, чтобы прийти к хоть каким-то выводам; однако он потратил его лишь на то, чтобы окончательно довести себя до края. Неудивительно, что они снова оказались в исходной точке, раз Николай по-прежнему оставался жертвой собственной неуверенности и болезненной ревности; раз вместо того, чтобы искать способ выпутаться из этих проводов, он продолжал биться в них до крови. Словно прочитав его мысли, Николай тяжело вздохнул. — Когда я привёл тебя сюда, всё, чего я хотел, чтобы ты выжил, — признался он с горечью. Ничего нового, Фёдор и сам это знал. Отголоски того смутного сна всё ещё преследовали его на задворках сознания, намекая, что это было не просто плодом воображения — такое отчаяние не возникает на пустом месте. Возможно, когда-нибудь позже он сможет заставить Николая рассказать, что именно происходило в те две недели, пока он лежал без сознания. Коса Николая соскользнула с плеча и задела руку Фёдора; тот невольно отпрянул. В кромешной темноте было трудно судить о расстоянии, но, видимо, они сидели ближе, чем ему казалось. Однако Николай не позволил ему отдалиться; вслепую потянувшись в темноте, он сжал его плечо и подтянул ближе, пока Фёдор не почувствовал исходящее от его тела тепло. — Но я слишком быстро понял, что мне недостаточно знать, что ты просто существуешь где-то там, куда я не могу дотянуться, — продолжил Николай тем же обречённым тоном, только теперь голос звучал ближе; глубже и почти интимно. Как бы Фёдор ни старался, он всё равно вздрогнул; и не смог обмануть себя мыслью, будто это имело хоть какое-то отношение к страху, на который у него было более чем достаточно причин. Казалось, одной близости ему уже не хватало, чтобы заглушить тревогу Николая; к этому моменту Фёдор сомневался, что её вообще способно что-либо утолить. Вместо правой руки Николай взял его левую; хватка не была ни слабой, ни жёсткой, но рана всё ещё была слишком свежей, и даже лёгкое прикосновение отзывалось болью. Усмехнувшись самому себе, Николай подвёл итог: — Я бы предпочёл подрезать тебе крылья рядом с собой, чем позволить тебе улететь высоко в небо. Так просто; так наивно. Ты всё ещё надеешься, что я предпочту сдаться тебе, а не смерти? Если это действительно так, то это уже не просто безумие; хотя тяжесть в голосе Николая подсказывала обратное — в глубине души он понимал, что ведёт проигранную битву, но всё равно не мог отказаться от иллюзии надежды. Как же жалко. Единственный неожиданный плюс темноты заключался в том, что Фёдору не нужно было надевать маску. Поэтому он даже не попытался скрыть сухое веселье. Эгоизм подобного масштаба давно перестал быть для него чем-то новым, как и столь мучительная одержимость; неприятно, конечно, но хотя бы честно. — Всё, чего я когда-либо хотел это быть свободным, — мечтательно продолжил Николай, нисколько не смущённый отсутствием ответа. — Свободным от тоски, — и при этом тосковал так, будто умирающий с голоду человек жаждал пира. — Свободным от чувств, — и при этом чувствовал глубже большинства людей. Парадоксально, но чем сильнее он стремился превзойти собственную человечность, тем жёстче попадал в её тиски; вероятно, где-то глубоко внутри сам осознавал этот парадокс, но не мог найти способа устоять перед искушением. — Я просто хочу перестать хотеть, — признался он бесцветно; уязвимо. Хотя само это желание уже было желанием, вот ещё одно доказательство того, насколько саморазрушительной являлась вся эта дилемма. Но неизбежной, ведь стоило оказаться запертым в подобном противоречивом состоянии ума и пути вверх больше не существовало, оставалось лишь всё глубже и глубже падать в безумие. Я просто хочу перестать чувствовать это — несомненно скрывалось между строк, желание, которое он сам давно считал неисполнимым. С самой их первой встречи Фёдору было очевидно, что свобода, о которой так распевал Николай, могла быть достигнута лишь через смерть. Пойти против главного инстинкта — желания жить — и действительно суметь его преодолеть… что могло быть одновременно безумнее и свободнее? И всё же Николай медлил; годами не мог заставить себя сделать это, хотя прекрасно понимал, какой именно ответ является единственно возможным для его противоречивой философии свободы. Жажда жизни всё ещё слишком бурно пульсировала в горячей крови, надежда ещё не угасла окончательно, надежда на то, что «свобода» и «счастье» не обязательно противоположны друг другу, что они способны сосуществовать. Возможно, так и было — в каком-то хрупком равновесии, пока Фёдор не разрушил этот шаткий баланс. Он дал Николаю шанс; если честно, устроил проверку лакмусовой бумажкой: либо обрести свободу через смерть, либо остаться прикованным к жизни самым болезненным изныванием. В конце концов Николай не смог. Не смог отказаться от надежды, что счастье всё-таки возможно даже в цепях. Поэтому он пошёл против заранее установленного плана и избежал смерти только чтобы приползти обратно к нему. Ирония не могла быть очевиднее; невозможно было яснее показать, чего Николай жаждал в глубине своей одинокой души — не свободы одиночества, а прямо противоположного: чьего-то присутствия. Николай слишком сильно сжал его руку, вероятно, рефлекторно; Фёдор не успел сдержать болезненный вздох и тихое шипение. Не специально, конечно, но Николай отпустил его в ту же секунду; в этом сквозила осторожность и навязанная тревога, которой при других обстоятельствах точно бы не было. — Хотел бы я перестать любить тебя, — тихо пробормотал он, но в словах чувствовалась какая-то горечь, которую Фёдор не сразу смог определить; нечто неуютное. Напряжённая пауза. Затем Николай меланхолично добавил: — Но не могу. Хорошо. До чего же эгоистичная мысль, и Фёдор находил её пугающе уместной. Грудь сжалась, горло перехватило; сколько бы он ни пытался отрицать это, собственное тело по крайней мере оставалось честным. Ему совершенно не нравилась эта фраза. К счастью, Николай не мог его видеть, и Фёдор не надеялся, что раздражение не проступило на лице, а это привело бы к совершенно ненужным вопросам. В сущности, разговор был не новым. Николай говорил почти то же самое две недели назад. Тогда Фёдор воспринял эти слова невозмутимо, пусть и с лёгким странным оцепенением. А теперь же? Теперь он не мог отрицать собственного недовольства от одной только мысли, что чувства Николая когда-нибудь исчезнут; от одного предположения, что Николай сможет освободиться от него. Ты не имеешь права оставить на мне хоть малейший след, не отдав мне себя целиком. Впрочем, вся ситуация казалась ему почти комичной из-за собственной внутренней противоречивости. От проблемы нельзя было увильнуть: если бы одержимая «любовь» Николая хоть немного ослабла, это стало бы выгодно им обоим — цепи бы ослабли, они оба снова получили бы вкус свободы. И всё же Фёдор колебался, эгоистично желая, чтобы это безумие никогда не исчезло. Возможно, ему просто льстило, что кто-то настолько нелепо зачарован им, безо всяких скрытых манипуляций; а может, за этим стояло нечто большее. Кто знает. Разобраться глубже определённо стоило бы, но впервые Фёдор поймал себя на нежелании копаться в этом; некоторые тёмные углы лучше не освещать. В каком-то смысле он сам подсаживал Николая на эту боль; вместо того чтобы оставаться холодным и безликим, он раз за разом поднимал ожидания лишь затем, чтобы их разрушить. В конце концов только человек, влюблённый в собственное саморазрушение, способен полюбить воплощение собственной гибели. Ты любишь не меня, а мою недосягаемость. Если бы эта любовь перестала причинять тебе боль ты бы перестал её желать. И всё же нельзя было отрицать, что капризность Николая и его подсознательная тяга к саморазрушению были палкой о двух концах; его ядовитая любовь служила главным доказательством. И ведь это было только началом, достаточно вспомнить охоту час назад. Вся история с Мерсо тоже идеально воплощала абсурдность проблемы. Да, в каком-то смысле стало удачей, что Николай освободил его из камеры и дал шанс наконец избавиться от Дазая. Но если смотреть на всё через розовые линзы самого Николая, это был огромный риск. Даже без яда существовали десятки моментов, когда его могли убить Дазай, Чуя или даже Сигма; или само даже Мерсо. И именно это в итоге и произошло. Фёдор оказался смертельно ранен, на грани смерти — именно так, как Николай когда-то предполагал, будто он и хотел. Ах, если бы. Стоило этому «желанию» исполниться, как Николай понял, что вовсе не этого добивался. И вместо того чтобы спокойно принять последствия собственных решений, он попытался уничтожить всё и всех на своём пути ради жалкой пародии на второй шанс. И вот это действительно пробудило любопытство Фёдора. Почему бы не надавить? Он чуть склонил голову, привычно изобразил любопытную улыбку и спросил: — Ты жалеешь о той смертельной игре? В ту же секунду, как слова сорвались с губ, комнату вновь озарила вспышка молнии. На этот раз Николай выглядел не столько подавленным, сколько погружённым в себя; без сомнений, утонувшим в мыслях. Если не слегка настороженным. Ничего хорошего это не предвещало, всё та же старая песня. Обычно подобное казалось захватывающим, но сегодня лишь разочаровывало. Ложь и игры сейчас были бы попросту жалкими. Наверняка они способны на большее. — Ай-ай, — не раздумывая, Фёдор снова положил руку на колено Николая и подался ближе. Вздох был тихим, но всё равно выдал его с головой; явно Николай не ожидал такой близости, особенно без собственной инициативы. — Не думай об этом, — потому что с такими переменчивым умом как у тебя размышления делают всё только хуже. Раненая рука дрожала, ныла от малейшего движения, но это нисколько не остановило Фёдора. Он прижал ладонь прямо к груди Николая и прошептал с такой искренней обнажённостью, на какую сам не ожидал быть способен: — Просто почувствуй ответ. Искажённое сердце всё же билось под его рукой; словно пойманная птица, мечущаяся и ломающая себе крылья в попытке вырваться на свободу. Только свободы ей не дадут, по крайней мере, не без чужого вмешательства. Чувства слишком сковывают, слишком ослепляют. Прежде чем выпустить хоть что нибудь наружу, Николай должен был вцепиться когтями и рассмотреть вблизи; переоценить, стоит ли давать ему волю, уместно ли это; насколько уязвимым он может позволить себе быть, сколько маскировки потребуется. Там, снаружи, где птица ещё способна взмыть в небо, подобные размышления и уловки, возможно, имели бы смысл. Однако здесь, в клетке, созданной собственными руками, где некому смотреть это представление, притворство теряло всякий смысл — особенно перед единственными глазами, которые всегда видели насквозь весь этот фарс. И всё же пытаться в его природе; защищать своё уязвимое нутро, даже когда оно очевидно истекает кровью. В каком-то смысле это было испытанием воли: насколько он способен подавить инстинкт, велящий сбежать. Сами эмоции неизбежны, но вот оказаться у них в плену уже нет. Пока Николай не поймёт, что именно он и строит эти клетки, они оба останутся замурованными; ни шага вперёд, ни назад, лишь только игра с нулевой суммой. Адреналин давно перестал бурлить в венах; тепло, принесённое болью, давно исчезло, оставив после себя лишь холодную реальность зимней ночи. Ветер выл и бился о хрупкие стены; в ответ Фёдор вздрогнул. Николай не мог видеть его дрожь, но всё равно наклонился ближе, будто каким-то образом почувствовал её. Дыхание коснулось виска; слегка неровное, выдающее растерянность. Наверное, они сидели куда ближе друг к другу, чем Фёдор предполагал, а темнота искажала ощущение расстояния. — Если бы я не сделал того, что сделал, нас бы сейчас здесь не было, — наконец пробормотал Николай дрожащим, переполненным чувствами голосом; осторожно накрыл ладонью руку Фёдора, направил её к правой щеке и прижался к ней. Не кожа к коже, но бинт к бинту; возможно, случайно, а возможно, намеренно. — Я бы так и остался мечтать о тепле твоего прикосновения, — с таким мягким, эмоциональным тоном Фёдор почти видел, как Николай прикрывает глаза. Ещё один напряжённый вдох, но без паузы; Николай всё же собрался с силами продолжить. — Я бы так и не узнал эту человеческую сторону тебя, — почему-то Фёдор сомневался, что Николай говорит о нынешней нежности. Как бы он ни наслаждался этим украденным мгновением близости, он знал, что глаза Николая сейчас не горели — не так жадно и лихорадочно, как тогда, когда тот жаждал крови. Со стороны всё это легко можно было принять за чистый животный импульс; садистское желание заставить его истекать кровью в отместку. Увы, нельзя сказать, что такая мысль была бы совсем мимо цели, но до истины ей было далеко. На поверхности главной целью Николая было разрушить это мучительное напряжённое равновесие, которое вредило им обоим, и любой ценой вернуть себе его внимание. Но если копнуть глубже, становилось ясно: Николай хотел задеть его, растревожить хотя бы на один процент так же сильно, как был растревожен сам. И снова, не из мести, по крайней мере не только. А как доказательство того, что даже слуги Божьи в самой своей сути болезненно человечны. Невнятное мычание, пальцы скользнули по волосам; затем приглушённый выдох. — Я бы так и продолжал думать, что ты достиг совершенного мастерства, о котором я могу только мечтать, — пробормотал Николай уже куда собраннее, провёл рукой по косе, будто пытаясь заземлиться; тем самым лишь подтвердив подозрения Фёдора. Ни тени колебаний, когда дело дошло до того, чтобы раскрыть часть собственной души. И всё же Николай продолжил: — Поэтому твоя кровь пролилась не напрасно, — признался в этом эгоизме без малейшего смущения. Было предельно ясно, что Николай никогда не заботился ни о чём, кроме собственных прихотей, однако услышать, как он настолько прямо признаёт свои эгоистичные желания, было, мягко говоря, ошеломляюще. Зависть — клетка для мелочных умов. Неудивительно, что даже ты застрял у самого порога. Твоя любовь никогда не была чистой: если ты не мог освободиться от меня, почему я должен был освободиться от тебя? Тебе пришлось утянуть меня в свой ад вместе с собой. Никогда не недооценивай разрушительную силу эгоизма, только помни, что на выжженной земле ничто не прорастёт. Если бы Фёдор не знал Николая так хорошо, то решил бы, что жажда охоты в нём была чисто звериной; что он, как величайший лицемер, поддался самому импульсу, которого клялся избегать. И хотя это не совсем мимо цели, дело было куда сложнее, чем казалось на первый взгляд. Даже в своём бредовом состоянии Николай, пусть хотя бы раз, был вынужден признать факт: в навязанном самому себе безумии не было и тени свободы. Совершенное самообладание, к которому он стремился, оказалось не более чем несбыточной мечтой, ведь он всегда будет прикован к клеткам собственного переменчивого разума и мучительно чувствующего сердца. Вот почему я тебе завидую. Всё, что ты делаешь холодно и расчётливо. Отсюда и зависть, отсюда и глубинное желание доказать самому себе, что эта цель в принципе недостижима; что неудача не означает слабость. В своём ослеплённом состоянии Николай даже не допускал мысли, что его взгляд искажён, что сама зависть ошибочна, а намёки на собственные слабости Фёдора всё это время лежали у него под носом. Может, не раньше, чем они оказались здесь, но за последние пару недель Фёдор уж точно показал куда больше «человеческих» сторон; иронично, но чем внимательнее Николай смотрел, тем слепее становился к тем самым мелочам, которые действительно имели значение. И всё же не так уж неправдоподобно предположить, что жажда крови Николая носила более интимный характер. Не обязательно плотский, хотя Фёдор бы не удивился, если бы того влекла и подобная телесность. Скорее, это было первобытное желание увидеть его настоящим, оголённым; кем угодно, только не собранным и утончённым кукловодом. Спорить о том, что вообще является его «истинным» "я" , если оно вообще существует, было бы бессмысленно — и не к месту. Суть в другом: невозможно вечно держать себя под контролем, ведь он тоже человек. А значит, лишь вопрос времени, когда его вынудят показать уязвимость. Не обязательно физическую; учитывая его слабое здоровье, Николай и так не раз видел его больным и обессиленным. Разумеется, это уже не щекотало ему нервы, разумеется, ему хотелось именно эмоциональной слабости. И настойчивость окупилась и на этот раз ему удалось хорошенько выбить Фёдора из равновесия. Фёдор искренне надеялся, что этой погони хватит, чтобы насытить жажду Николая стянуть его с божественных высот на унизительно человеческую землю. Потому что, Господи, он бы очень не хотел повторения подобного. Не из принципов, а из банального желания выжить. Тяжёлый вздох. Фёдору хотелось представить, что он сопровождался опущенной головой и потухшим взглядом. — Но если бы я знал, чем всё закончится… Кончики пальцев Николая скользнули по его предплечью; такое лёгкое касание, и всё равно вызвало мурашки. На этом прикосновение не остановилось, и Николай провёл ладонью вверх к плечу, затем вниз по груди к талии. Касание было лёгким, поверх пижамы, и всё же разожгло боль; Фёдор вздрогнул и резко вдохнул. Николай тут же отдёрнул руку, но быстро понял, в чём причина реакции, и осторожно вернул ладонь обратно. На этот раз Фёдор сдержал и вздрагивания, и тихие вдохи. Прошло уже больше двух месяцев с тех пор, как он получил ту рану, может, почти три. Неужели кожа всё ещё настолько чувствительна? Или дело совсем в другом? Вопрос на миллион, но копаться в подобном сейчас означало бы завести себя в тупик. У Николая хватало здравого смысла не трогать саму рану; ладонь лишь зависла над животом, будто подчёркивая сам факт её существования. Хотя дело было не только в осторожности, скорее, в страхе снова всё испортить, едва начав исправлять. Это выдавало, насколько неуверенным в собственном понимании он оставался в глубине души; насколько глубоко внутри чувствовал, будто всё ещё не способен прочесть Фёдора. Хорошо, внутренне усмехнулся он, — потому что иначе Николай бы понял, на что намекает это пассивное принятие. — …Полагаю, я попытался бы построить гнездо, а не клетку для птицы, — вздохнул Николай, или, скорее, соврал прямо в лицо. Глупец. Мы оба знаем, что ты всё равно не позволил бы мне улететь куда-либо без тебя. Сколько бы доказательств я тебе ни дал, всегда найдётся следующее, которому ты не поверишь. Болезнь внутри тебя просто не позволит. И всё же Фёдор понимал, что несправедлив. Как он может требовать полной искренности от Николая, если тот не способен быть честным даже с самим собой? Конечно, это невозможно. Но, возможно, в этом расплывчатом признании всё же была доля правды. Если бы Николая не довели до отчаяния почти потерей Фёдора, его любовь, возможно, не превратилась бы в эту одержимость. Фёдор не питал иллюзий, будто из неё вообще могло выйти что-то здоровое или благополучное, ибо сама мысль о нормальности здесь была смехотворна. И всё же, вероятно, чувства не выражались бы настолько удушающе, потому что не подпитывались бы одним лишь животным страхом. Это не значит, что ситуация стала бы хорошей, вовсе нет, но даже малейшее изменение могло оказаться решающим. Неподвижно сидеть было непосильной задачей даже для исполнителя уровня Николая; рано или поздно ему пришлось чуть податься вперёд. Ничего тревожного, если не считать того, что пальцы, надавившие на чувствительную кожу, вызвали непроизвольный спазм и шипение. Вопреки ожиданиям, дёрнулся не сам Фёдор, а Николай. Такой нервный, такой пугливый. Неужели мои слёзы настолько тебя потрясли, язвительно захотелось поддеть Фёдор, но насмешку он приберёг на потом; сейчас это было бы неуместно, да и щадить чувства Николая не являлось приоритетом. Речь шла о том, чтобы не разжечь пламя и не вернуть всё к прежнему напряжению — стоило открыть огонь, и он загнал бы Николая обратно в оборонительную стойку, а они вновь оказались бы в той же точке. Если Фёдор и правда хотел выбраться из этой клетки, он понимал, что обязан свернуть с проторённого пути и вести игру на неизведанную территорию — дальше в риск, а не назад по собственным следам. Прикосновение отступило; осталось разочарование. — Кстати о птице… — рассеянно начал Николай, вырвав Фёдора из размышлений прежде, чем тот успел задуматься, откуда взялось это недовольство; возможно, и к лучшему. — Что стало с нашей пташкой? — спросил Николай заметно мягче; впрочем, оттенок тревоги всё ещё угадывался. Нашей. Не моей, не твоей, а нашей. Намеренная попытка создать ощущение близости? Или просто спонтанность? Учитывая степень одержимости Николая, второе казалось вполне вероятным, разумеется, в сущности он уже воспринимал их как пару. Комментировать такую мелочь не приведёт ни к чему, лучше пропустить мимо. — А что могло случиться? — фыркнул Фёдор. — Разумеется, улетела на небеса, — даже сострил он; одновременно подавая и сарказм, и веселье. Зацепился Николай лишь за второе. — Упс, моя вина, — пропищал он, изображая удивление. — Но зато теперь она свободна, — уже мрачнее проворковал он. Фёдор представил, что за этой символичной фразой скрывались унылый взгляд и хмурое лицо, очевидно натянутое в улыбку. В отличие от него самого, птица, вероятно, обладала здоровым разумом и потому не видела клетки там, где её на деле не существовало, а значит, сумела бы обрести свободу там, где большинство смогло бы. Понимая, что это станет ещё одним шагом назад, Фёдор вновь выбрал поддразнивание. — Свободна? — недоумённо хмыкнул он. — Разве бедняжка не была свободна снаружи ещё до того, как попалась тебе на глаза? — он потёрся ступнёй о голень Николая; одновременно прощупывая почву и дразня. Невозможно было не заметить эту дрожь; невозможно было не услышать акцентированный вдох. — Федя, дорогой, на что это ты намекаешь? — невозможно было не уловить, как внезапно понизился его бархатный голос. — Что я — монстр? — слишком легко пропищал он для столь мрачных слов и сжал его щиколотку, подчёркивая сказанное. Приманка была слишком очевидной; сведение счётов, предположил Фёдор. Разумеется, он не позволит себя втянуть; ни подтверждение, ни утешение ничего хорошего не дадут — только заведут разговор в слишком опасную сторону. Нужно было дать напряжению ослабнуть хотя бы до той степени, где одна искра уже не грозила всё взорвать. — Лишь то, что тебе не обязательно было охотиться на дикую птицу, — игриво поправил его Фёдор и выдернул ногу из хватки Николая; заслужив смешок и успешно избежав необходимости давать ответ на вопрос, у которого существовали и правильный, и искренний варианты. — Попугай адаптировался бы куда легче, — птица, рождённая в клетке, считает её домом. Будь он узколобым, не одержимым целью, ставящей идеалы и долг выше самого себя, Фёдор полагал, что со временем привык бы к уютной тюрьме. Но нормальным он никогда не был. А потому его душу невозможно приручить; крылья можно подрезать лишь номинально, но вкус свободы никогда не сотрётся из памяти. Сколько бы голубей ни держали в руках, тот, что парит в свободном небе, всегда будет несоизмеримо притягательнее. И всё же вся ситуация была столь же трагичной, сколь и нелепой. Вот они, пленник и тюремщик, кукловод и марионетка, демон и самозванец; и всё же поддразнивают друг друга как дети. Или как влюблённые пташки, учитывая темноту и близость. Почему бы не поддаться озорству ещё немного? — Правда, — фыркнул Фёдор с наигранным неверием. — О чём ты вообще думал? — склонил голову, закрыл глаза и тихо рассмеялся. — Ни о чём~ — шут просто не мог не пошутить. — Я освободил себя от всех мыслей! — Это заметно, — не лучше восторженного ребёнка, Фёдор поддался порыву и потянул Николая за щёку. Инстинктом было дёрнуться и шикнуть; затем раздался натянутый смешок. Костяшки скользнули по довольно грубой поверхности, и лишь спустя секунду Фёдор осознал, что это бинт. Ах да, порез. Из-за темноты на миг вылетело из головы, что он тоже сумел ранить Николая. Ты не сожалеешь, и я тоже. Само собой, извинения никогда не сорвутся с его губ, точно так же, как он никогда не услышит их в ответ. По сравнению с ранениями, которым его подвергла капризность Николая, простая царапина была детской игрой; конечно, если не брать в расчёт раны сердца — тут Николай его никогда не превзойдёт. В отличие от его пальцев, кожа Николая была удивительно тёплой; возможно, именно поэтому Фёдор сначала и дёрнулся. А может, дело было в больном сердце, которое никогда не ожидало взаимности на ласку. Было бы абсурдно, если бы именно Николай спутал физическую близость с эмоциональной; хотя, учитывая, насколько ослепляющей временами становилась его одержимость, Фёдор не стал бы исключать, что тот способен купиться на дым и зеркала. Впрочем, сейчас это было неважно; лишь время покажет, пока же Фёдору оставалось отметить, что физический контакт ощущался поразительно приятно. До этого момента телесность между ними всегда была окрашена напряжением и мстительностью; всегда слишком близко к краю пропасти. Но теперь? Ни следа. Если уж на то пошло, атмосфера стала куда спокойнее, разительный контраст с той скованностью, с которой они начинали перевязку ран. Даже молча сидя сейчас, они всё равно разговаривали — по-настоящему разговаривали, а не выдёргивали слова так, чтобы те ранили сильнее. Вместо того чтобы задержаться на правой стороне лица и занести инфекцию в рану, Фёдор скользнул пальцами к противоположной. Как и ожидалось, Николай позволил себя гладить; но отсутствие реакции на прикосновение не ожидалось. Неужели я настолько тебя окаменил? Нелепо до смешного, а это ведь тот самый человек, который ещё несколько часов назад гонялся за ним с ножом; а теперь сам напоминал перепуганную добычу. Если уж что-то, то это осознание лишь сильнее подталкивало Фёдора продолжать ласку. Большой палец прошёлся под левым глазом Николая. Кожа была гладкой, если не считать лёгкой неровности; вместо того чтобы отдёрнуть руку, Фёдор провёл там ещё несколько раз. Значит, это и правда шрам? Если раньше у него и были подозрения, что всё это просто грим, то теперь они окончательно рассеялись. Зрение может обманывать, логика может подводить, но осязание не врёт никогда. Всё это реально. Наконец Николай перехватил его за запястье. — Это не имитация, — пробормотал он без всякой причины, но руку не оттолкнул. Трудно было понять, причиняет ли прикосновение боль или просто щекочет; да и чувствует ли он что-нибудь вообще. — Ты думал, что это фальшивый шрам? — спросил Николай внешне небрежно, но Фёдор уловил в голосе оттенок надежды — глупец надеялся застать его врасплох. В каком-то смысле и застал, но не этим. Фёдор видел Николая без театрального грима, но никогда без этого шрама, так что ещё раньше предполагал, что он настоящий. Будь это кто-то другой, Фёдор решил бы, что рана нанесена кем-то извне, но с Николаем куда вероятнее было, что тот изуродовал себя сам. И всё же пока он оставлял крошечную вероятность обратного. Одна только мысль о том, что нашёлся кто-то достаточно ловкий и могущественный, чтобы задеть Николая, казалась… нелепой; и почему-то раздражала сильнее, чем хотелось бы признавать. Хотя, с другой стороны, никто не знал способности лучше него самого, так что, возможно, он поторопился с выводами. В мире существовало множество способностей, бросающих вызов логике, да и сам Николай оставался человеком — Фёдор на собственном опыте знал, что тот способен ошибаться. Не так уж и невероятно, что шрам он получил ещё в детстве или в момент, когда на секунду ослабил бдительность. А может, кто знает, он и вовсе намеренно позволил какому-то ничтожеству ранить себя лишь бы доказать самому себе очередную бессмысленную теорию. Фёдор ещё немного взвешивал варианты. — Не обязательно, — в итоге он выбрал середину. — Но временами я задумывался, — продолжил он, почти не думая. Лишь когда мимолётная вспышка раздражения улеглась, до него дошёл собственный промах и его неприятный подтекст. Ах… он ведь признался, не так ли? Что Николай занимал его мысли даже в отсутствие. Конечно занимал и в этом не было ничего показательного — речь шла о схемах и играх разума, а не о подобных интимных мелочах, не дающих ничего осязаемого. И всё же Фёдору пришлось признать, что он допустил ошибку. С другой стороны, слова были слишком двусмысленны, чтобы из них можно было сделать однозначный вывод. Он надеялся, что Николай не станет вчитываться между строк; что ласки и близость настолько одурманили его влюблённое сердце, что тому уже не до глубокого анализа. Если Николай и заметил его оговорку, то никак этого не показал. — Кажется, мне было около… — задумчиво промычал он и оборвал фразу, явно предаваясь воспоминаниям. Фёдор не перебивал; наоборот, поощрил ещё несколькими прикосновениями. Легко провёл пальцами по линии челюсти, скользнул по нижней стороне; наслаждаясь тем, как сбивается дыхание Николая. Что-то шёлковое коснулось запястья Фёдора, и лишь спустя миг он понял, что это, должно быть, пальто Николая. Поспешно он попытался просунуть палец внутрь; как и ожидалось, рука не прошла сквозь портал. Ха, похоже, озорство Николая и правда заразительна, Фёдор сам не верил, чем сейчас занимается. — Хмм, если правильно помню… наверное, двенадцать? — пробормотал Николай после недолгих размышлений; голос его дрожал, вероятно, из-за ласк. И тут же Фёдор попытался представить его в этом возрасте. Был ли он таким же проказливым и непостоянным, как сейчас? Скорее всего да, если не ещё более невыносимым после начала подросткового возраста. Как он выглядел? Наверняка с тех пор утратил часть мальчишеской юности, но Фёдор всё равно представлял ту же озорную улыбку и те же глаза. Волосы были того же цвета и длины? Та же причёска? Впрочем, не то чтобы это имело значение. И почему-то Фёдор сильно сомневался, что у Николая сохранились хоть какие-то фотографии, всё же он не из тех, кто привязывается к вещам; за исключением нескольких особенно губительных. Фёдор отвёл руку назад; в процессе случайно задел колено Николая. До него донёсся вздох, даже такая мелочь выбила того из равновесия. — Это было… И на этом фраза оборвалась. Любопытно. — Прошло уже много времени, — ловко переформулировал Николай то, что изначально собирался сказать. Если бы не внимательность Фёдора, он бы и не заметил, насколько близко Николай подошёл к оговорке. А вот что именно тот хотел произнести уже совсем другой вопрос; размышлять об этом без каких-либо подсказок было бессмысленно. Единственное, в чём Фёдор мог быть уверен наверняка — его прикосновения действовали на Николая почти опьяняюще. Ничего революционного, учитывая всё происходящее, но всё равно приятно знать это наверняка. Развивать эту тему дальше не привело бы ни к чему хорошему, только бы спугнуло бы дурака. Лишняя морока, особенно когда извлечь из неё выгоду всё равно невозможно. Вместо того чтобы копаться в тенях, Фёдор решил сосредоточиться на том, что можно было ощутить. — Это ты сделал себе сам, — заявил он с поразительной уверенностью, потому что знал, что попал в точку. Смешок, вероятно сопровождаемый лёгким покачиванием головы. — Ты знаешь меня слишком хорошо, и мне это не на пользу, — низкое мурлыканье напомнило, с кем именно он имеет дело; словно в ответ рана на руке выбрала именно этот момент, чтобы заныть. И всё же сейчас в Николае не было ничего жуткого, он был просто надломлен. В темноте невозможно было сказать наверняка, но Фёдор представил кривую улыбку и странную нежность в глазах; весьма подходящее противоречие. К счастью, подталкивать Николая не пришлось, и он сам рассказал больше. — Была одна компания детей, — и, вероятно, именно на этом вся нормальность и закончилась. Николай продолжил, подтверждая догадку: — Я был частью их, но одновременно нет. Вечно одинокая душа… Ну разумеется. Оттого Фёдор тихо усмехнулся; не то чтобы Николай действительно обиделся бы, даже если бы сделал вид. — Полагаю, тебя это совсем не удивляет, — хмыкнул Николай, как и ожидалось, лишь подтверждая сказанное. Нет, вовсе нет; напротив, до смешного предсказуемо. — В общем, — продолжил Николай, — они считали мою философию нелепой. Никто не говорил этого вслух, но я всё равно знал, — попытался он представить всё, как давно забытое прошлое, только вот не учёл, кому именно пытается пустить пыль в глаза. Резкий вдох; знак ещё одного неприятного воспоминания. — Но один мальчишка всё же выделялся, — судя по напряжению в голосе, этот мальчик либо был его первой влюбленностью, либо оставил слишком сильный след; а может, и то и другое сразу, если именно он стал своего рода откровением. В этот момент Фёдор невольно задумался, когда Николай вообще понял, что его тянет к мужчинам. Было бы довольно нелепо, если бы именно он сам оказался этим осознанием в двадцать шесть. Возможно, Николай подозревал и раньше, но отрицал до тех пор, пока желание не стало слишком настойчивым, чтобы его игнорировать; стремился освободиться от самой потребности хотеть, особенно того, что принесёт лишь ещё большее отчуждение и осуждение. Конечно, нынешний безумный артист, плевать хотевший на общественные нормы, не стал бы переживать из-за чужого мнения. Но растерянный мальчик, у которого кроме одиночества ничего в сердце не было? Совсем другое дело. — Он был прямолинейнее остальных. Более напористым и смелым, — продолжил Николай ровнее, заставляя Фёдора сосредоточиться на настоящем вместо бесполезных догадок; ну и ладно, всё равно это уже не имело значения. — Он осмеливался спорить со мной, — добавил Николай с лёгким смешком. Значит, ты был проблемой ещё тогда, Фёдор едва не съязвил, но не захотел менять тему. Вместо этого лишь одобрительно промычал, показывая, что слушает, и позволил Николаю продолжить. И тот продолжил, но уже с неожиданно резким оттенком в голосе: — Он называл всё это расплывчатой чушью для бездельников. Слово в слово. Ах, должно быть, тогда это задело очень сильно. Не само оскорбление, а скрытое отторжение. Причём настолько, что Николай до сих пор помнил все детали спустя больше десятка лет. Но в этом была и своя тщательно скрытая искренность; если он вспоминает всё от начала до конца, значит, в тот день действительно произошло что-то важное, иначе бы воспоминание давно растворилось в тумане. — Видимо, сильно задело, раз ты помнишь это до сих пор, — тихо сказал Фёдор, не задумываясь потянувшись вперёд; сначала провёл пальцами по волосам Николая, а затем, добравшись до косы, обвил её вокруг пальцев. Трудно было понять, насколько Николая задевало это поддразнивание, да и не имело особого значения, потому что именно в этот момент до Фёдора вдруг дошло, чем он вообще занимается. Боже, почему он сегодня такой тактильный? Одно дело инициировать прикосновения ради выгоды, но ему пришлось признать: никакой выгоды не было, ему просто хотелось. По всем правилам он должен был избегать, если не ненавидеть, любые прикосновения этого маньяка, который ещё недавно был в шаге от того, чтобы убить его в приступе безумия; однако вот он, сам сознательно тянется к нему снова и снова. Совсем не в его духе вести себя так… беспричинно, если подобрать наиболее точное слово. И это было озадачивающе. — Я тогда был совсем ребёнком, — Николай подсознательно начал оправдываться, хотя Фёдор ни в чём его не обвинял; защитная реакция, если не лёгкий стыд за то, что он признаётся в собственной слабости именно тому человеку, перед которым так отчаянно пытался произвести впечатление. Не желая, чтобы Николай закрылся, Фёдор провёл пальцами вверх по косе к шее; мягко растёр, разминая, стараясь расслабить и подтолкнуть рассказать больше. Это давно перестало быть разговором о существовании шрама или других подобных мелочах, теперь Фёдор просто проверял, насколько легко вытащить из Николая откровенность. И, к собственному удовольствию, обнаружил, что тот продолжает раскрываться почти без всякого давления: — Я сказал ему, что клетка всегда при нём, просто он её не видит. Назвал его слепцом, не замечающим, что прикован собственными инстинктами и желаниями, — голос чуть повысился, и стало ясно: именно тогда всё пошло наперекосяк. — К тому моменту подобные разговоры стали уже обыденностью, но в тот день одна девчонка из компании подняла вполне справедливый вопрос. По глубокому вдоху Николая Фёдор понял, что не ошибся. — Насколько вообще я «свободен», если всё ещё подчиняюсь инстинкту самосохранения? В человеческой природе избегать боли. Бояться смерти. Что делало меня таким просветлённым, если я сам не стоял выше той природы, которую презирал? Разве это не делало меня обычным лицемером? — Николай говорил всё быстрее, почти лихорадочно, пока не сбился дыханием; вероятно, с широко распахнутыми глазами и без малейшей попытки скрыть проблески безумия. Тогда он вздохнул. — Она была права, — добавил он уже гораздо спокойнее, хотя и с заметной подавленностью — вероятно, отражение того, что он чувствовал тогда. На мгновение Фёдор подумал включить свет, но передумал — он знал, что лучше не пытаться. Темнота была единственной причиной, почему Николай вообще так много говорил. Ему было проще в тени: без ответственности, без давления момента — без тяжести чувств, которые могли вот-вот захлестнуть. Неудивительно, что ему хотелось спрятаться в этом мраке. Фёдор убрал руку, но Николай тут же перехватил его запястье и направил к левой щеке. — Моё собственное тело мешало мне причинить себе вред, — протянул он и прижался к прикосновению, затем поднял руку Фёдора к шрамированному глазу. Спорить было бессмысленно, и Фёдор позволил собой управлять. — Я был слеп к тому, что всё это время был слеп, — тихий шёпот, признание, исходящее из одинокой души. — Поэтому я взял нож и рассёк себе левый глаз. По всем правилам это должно было прозвучать как взрывная откровенность, но Николай произнёс это так буднично, словно давно уже считал это чем-то незначительным. Так жутко. Если бы это был кто-то другой, Фёдор, вероятно, был бы ошеломлён; или хотя бы попытался бы осудить и исправить ситуацию. Но тогда он бы и не оказался здесь, не стал бы объектом этой странной любви Николая. — Впечатляющая самоотдача, — без особых раздумий похвалил Фёдор, слегка улыбнувшись, даже если Николай этого не видел. — Мало кто способен на такую решимость. И стоило этим словам сорваться с губ, как кожа под ладонью заметно потеплела. Неужели он… смутился? От такой простой похвалы? Бесценно, если так. Николай выдал себя тем, что не стал ни шутить, ни смеяться, а значит, промолчал слишком явно. И как же кстати была эта темнота: просто невозможно было не улыбнуться. Подумать только, что этот самоуверенный, кровожадный «шут» свободы краснеет от похвалы. Разве он не должен был привыкнуть к аплодисментам? Но дело было не в них, а в том, кто их дарил, и в этом была вся разница. Забавно, как мало нужно, чтобы превратить одержимого жаждой свободы безумца в смущённого влюблённого дурака. И как легко снова и снова подтверждать, что рвать его можно одним лишь присутствием. Только я, и никто более. — Ох, Дос-кун, ты бы видел их лица, — мечтательно протянул Николай, уже без прежнего безумного запала. Я бы посмотрел на твоё лицо сейчас, — мысленно усмехнулся Фёдор. Разумеется, вслух он ничего не сказал. И всё же оставалось загадкой, как Николай вообще мог что-то видеть с повреждённым глазом. Впрочем, он уже сам пояснил: — Ладно, я сам тогда не до конца видел, второй глаз был слишком размытым, — быстро уточнил он, не давая Фёдору возможности поддеть его. Фёдор тихо усмехнулся: вот уж облом. Слабый смешок, затем мечтательное: — Но я слышал их крики. — он сжал руки и, вероятно, слегка раскачивался, словно в трансе. — Они были в ужасе от моей свободы, — произнёс он почти торжественно, хотя в этом чувствовалась лишь попытка убежать от самого себя. Так вот где он находит свободу в тех местах, где здравый смысл уже не действует. Как нелепо… и всё же по-своему завораживающе. Для него нетипично ценить абсурдную и запутанную природу человеческой натуры, это больше в стиле Дазая, чем его собственного. Тем не менее, хотя и было забавно признать, что, возможно, его покойный враг был прав — скучно то, что предсказуемо, сердце бьется только тогда, когда все зависит от случая. — Пока я не успел причинить серьёзный вред, меня остановили, — уточнил Николай с кривой усмешкой. — Меня отвезли в больницу. — Ты не остался частично слепым? — не задумываясь спросил Фёдор. Он уже не раз видел Николая в деле, и ничто в его движениях не выдавало осторожности с левой стороны. Но он же отличный актёр; трудно сказать наверняка. Даже если его зрение не было испорчено, может быть его гетерохромия появилась отсюда. Николай отрицательно хмыкнул. — Несколько месяцев был. Потом глаз каким-то чудом полностью восстановился, — пояснил он и на время замолчал. Как вообще возможно полное восстановление Фёдор мог только гадать. Возможно, повреждение было поверхностным? Или воспоминание искажено временем? Кто знает, что там было на самом деле, но это явно оставило след на этом дураке. Несколько тихих смешков; не весёлых, а полных цинизма. — Некоторые говорили, что это было Божье вмешательство, но я сомневаюсь, — усмехнулся Николай, хотя это больше напоминало сдержанный всхлип. В мыслях Фёдора это звучало как смех ребёнка, давно потерявшего опору. — Бог отвернулся от меня давным-давно. Нет. Это ты отвернулся от Бога, пытаясь спорить с его волей, с самим собой. Он всегда вёл тебя, просто ты всё время делал наоборот, чтобы доказать, что можешь. В твоих глазах это называется свободой. Но ничего не даётся просто так. За всё есть цена. И эта — твоя. И после этого признания воцарилась тишина; к счастью, уже не тяжёлая и удушающая, а просто естественная. Ни звука, даже молний больше не было. Лишь тихий шёпот дождя — снова ставший барьером между ними и внешним миром; на мгновение Фёдор смог закрыть глаза и по-настоящему насладиться этой иллюзорной гармонией. Увы, от настоящего не сбежать, как и от собственного телесного существования. Даже если бы ему захотелось ненадолго утонуть в фантазиях, измученное тело тут же напоминало, где он находится. Вытянутая рука неприятно ныла и покалывала, протестуя против нагрузки; после последнего лёгкого прикосновения Фёдор вяло опустил её обратно. Неужели он и правда так ослаб в этой клетке? Как бы прискорбно это ни было, поделать ничего нельзя; он не только был болен, но и не имел ни малейшей возможности восстановить силы без должного ухода. Единственное утешение заключалось в том, что слабел здесь не только он, отнюдь не он один. Две недели назад Николай истекал душой на этом самом ковре. Выбить настоящие слёзы из лжеца задача не из лёгких; можно было смело сказать, что тогда он достиг дна и это, без всякого сомнения, навсегда осталось ещё одним шрамом на его искалеченном, но всё ещё бьющемся сердце. По всем законам тот день должен был стать уроком никогда не раскрывать душу перед его равнодушными руками, чтобы те снова не дёргали за нити. Но нет, Николай, должно быть, и раньше это понимал, просто почувствовать ошибку на собственной шкуре было совсем другим делом. И всё же, несмотря на свежие раны, в которые Фёдор только и делал, что втирал соль, Николай снова добровольно позволял себе быть уязвимым перед ним; никто его к этому не принуждал. Поразительно, насколько бездонной может быть человеческая глупость. Тишину нарушил Николай. — Но знаешь… я был благодарен, что меня остановили, — прошептал он так тихо, что дождь едва не заглушил признание. Для менее внимательного человека это было бы загадкой. Для Фёдора же ничуть. — Ты испугался, — не вопрос, а констатация. — Да, — подтвердил Николай в тот же миг; будто и ожидал, что его увидят насквозь — возможно, даже хотел этого, чтобы хоть раз его не просто разглядывали, а действительно понимали. Учитывая серьёзность темы, Фёдор не думал, что Николай скажет что-то ещё. Но тот продолжил: — Я думал, что смогу это перебороть, но инстинкт оказался сильнее, чем я представлял, — если прислушаться, в голосе можно было уловить дрожь; тело помнит, ещё одно доказательство того, насколько человек скован собственными инстинктами. — Я дрожал, — признался Николай. Возможно, дрожал и сейчас. — Я хотел продолжать давить на лезвие, но мои собственные руки сопротивлялись. Значит, он буквально боролся сам с собой. Настойчивость и безумие почти достойные восхищения. Сухой смешок; похоже, Николай снова подумал о какой-то чёртовой игре слов. — Как бы болезненен ни был этот опыт, он открыл мне глаза, — почти рассмеялся он, явно чрезвычайно довольный собственным каламбуром. На секунду Фёдору захотелось снова пнуть его по голени, но он вовремя понял, что этим только подыграет шутке, и удержался; ограничился закатыванием глаз и тихим цоканьем. — Тогда я понял, что одного осознания недостаточно, — продолжил Николай, и веселья в голосе почти не осталось. — То, что я видел прутья клетки, ещё не означало, что я нахожусь снаружи. Да уж, откровение века, — мысленно усмехнулся Фёдор. Вся эта история не принесла ничего по-настоящему нового, и всё же создавала ощущение, будто он понял Николая чуть лучше; чистейшая иллюзия, и никакой по-настоящему полезной информации он не получил, ничего, что можно было бы превратить в оружие. Какие же идиотские мысли. Лучше оборвать их сейчас. — А повязка? — будто бы с любопытством спросил Фёдор, хотя и без того уже знал ответ. Последовало утвердительное мычание. — С тех пор я закрываю свой непросветлённый глаз, — именно тот, который Фёдор едва не ослепил несколько часов назад. Ироничнее финал придумать сложно. Первым прозрением Николая стало осознание, что свободы он так и не достиг. Вторым, вероятно, станет понимание, что она и вовсе недостижима. Хотя Фёдор подозревал, что где-то по пути Николай уже начал догадываться, насколько противоречивы его идеалы — влюбиться в собственное воплощение саморазрушения было слишком явным знаком. Тяжёлый вздох; горечь снова стала почти осязаемой. — Она символизирует мою ошибочную логику. Свободу, которую я никогда не смогу обрести. И уязвимость тоже, обнажённое ядро, которое Николай снова и снова показывал только ему; прекрасно понимая, что каждый раз играет в русскую рулетку. Он не договорил до конца, но в дополнительных словах и не было нужды, ибо Фёдор и так всё понял. — Потому что я не могу заставить себя… Фраза так и осталась незавершённой. Да и не нужно было заканчивать. Фёдор прекрасно понимал, что тот имел в виду. Если бы Николай действительно был «свободен», то, по его собственной логике, ничто не мешало бы ему снова взять нож и довести начатое до конца. Но инстинкт всё ещё держал его на цепи; здравый смысл в искривлённом сердце всё ещё был слишком силён, кровь слишком горячо пульсировала для окончательного самоуничтожения. Как бы он ни старался, сделать последний шаг Николай так и не смог и именно поэтому считал себя скованным. До абсурда нелепая логика, совершенно лишённая опоры. Неудивительно, что его душу так долго никто не видел и не понимал. И неудивительно, что этой одинокой душе потребовалось пугающе мало, чтобы намертво привязаться к единственным глазам, которые действительно его увидели; к единственным рукам, способным задушить его, даже не касаясь. Для физического саморазрушения нужны намерение и усилие. А что касается более интимного — вовсе нет. И то, что Николай не мог заставить себя вновь поднести к себе нож, ещё не означало, что он не разрушает себя иначе. Тебе не чуждо саморазрушение. Напротив, это единственное, что ты по-настоящему умеешь. Чем сильнее я причиняю тебе боль, тем отчаяннее твоё сердце тянется ко мне. Ветер завывал; бился о стены так яростно, что внутрь ворвалась волна ледяного воздуха. Фёдор вздрогнул и тихо зашипел; машинально потёр плечи, а затем глухо выругался, когда раненую руку пронзила боль. Чёрт, его и правда задело сильнее, чем он хотел признавать. Сжав веки, он попытался перетерпеть молча и тем самым только выдал себя. Безрезультатно. Разумеется, от Николая это не укрылось. — Мне принять это за комплимент? Моя история настолько тебя тронула, что ты снова готов расплакаться, или тебе просто холодно? — не удержался он от поддёвки; губы, вероятно, растянулись в лукавой улыбке. Атмосфера изменилась в одно мгновение, из мрачной в почти игривую: и несомненно флиртующую. Как тут было не поддаться? Отступить сейчас ощущалось бы почти как поражение. Фёдор тихо фыркнул и поддел в ответ: — Уже не следишь за языком? Разумеется, в вопросе скрывался укол, но он не ожидал, что Николай подхватит игру. Тот и не подхватил напрямую; лишь рассмеялся. Их ноги соприкоснулись, как верный знак, что Николай подвинулся ближе. — Сам скажи, Федя, стоит ли мне? — в ту же секунду кокетливо отозвался он; голос был хрипловатым и игривым, но Фёдор всё равно уловил в нём неподдельную радость. Мельчайшие крохи внимания, которых его лишили и этого оказалось достаточно, чтобы он был почти счастлив. Так легко. Даже слишком легко — до абсурда иллюзорно. Но пока подобное потакание было допустимо. Даже желательно. Полная честность и откровенность всё равно оставались невозможным, поэтому приходилось поддерживать хотя бы иллюзию домашнего уюта. — Не льсти себе, шут, — проворчал Фёдор и слегка толкнул Николая назад. — Ты и сам знаешь отве— Договорить он не успел: его вдруг утянули в тёплые объятия. По всем правилам он должен был сопротивляться, особенно учитывая внезапность. Вместо этого Фёдор неожиданно расслабился в руках, которые ещё недавно могли без труда свернуть ему шею. Наверное, он просто слишком вымотался, чтобы протестовать, когда знакомый запах Николая так убаюкивающе тянул ко сну. Было бы верхом глупости поддаться этому искушению. Николай накинул на него своё пальто; притянул ближе, согревая. Фёдор не мог лгать, и объятия были приятными. И всё же он понимал, что полностью терять бдительность нельзя. Особенно под этим пристальным, почти болезненно интенсивным взглядом. Визуального подтверждения не требовалось: Фёдор и так ощущал силу этих глаз. По всем законам природы это должно было пугать. Но дрожь больше не имела ничего общего с холодом; напротив, в груди разливалось тепло. Ни слова, только прикосновения и приглушённые мычания. А что вообще можно было сказать такого, что не прозвучало бы банально или не привело бы к новой лавине? Между ними никогда не существовало середины; не при таком взрывоопасном напряжении. Это постоянное притяжение и отталкивание было попросту невыносимым. К чести Николая, он не сжимал его слишком сильно, хотя наверняка хотел. Видимо, у него всё же хватало здравого смысла не делать этого, пока Фёдор был настолько изранен и слаб. Раньше подобные вещи его не останавливали, но теперь Николай сам вкусил последствия собственной несдержанности и слишком хорошо понимал, к чему может привести ещё один неверный шаг. Навязанная осторожность не продлится вечно, и Фёдор прекрасно собирался использовать это против него; потому и поймал себя на мысли, что хочет ответить на ласку, зная, что чудовище не проснётся. Молния — на украденный удар сердца комната вспыхнула светом. Фёдора поразила не их близость, а то, как Николай на него смотрел. Это было… Господи, он даже слов подобрать не мог для этого взгляда, настолько открытого, болезненного, тоскливого. Интенсивность сама по себе не была чем-то новым, но раньше она всегда окрашивалась кровожадностью. Теперь же от неё не осталось и следа — только самое мучительное томление. Впервые Николай не выглядел так, будто хочет сожрать его заживо, как зверь. Нет, он смотрел так, словно хотел беречь его, как любовник. Это томление было обезоруживающим, лишающим дара речи. Неужели он сам это спровоцировал? Неужели в его собственном взгляде было что-то похожее? Невозможно сказать. Да и какой смысл размышлять, когда каждая клетка тела жаждала остаться внутри этой мимолётной нежности. Вспышка исчезла быстро, но её хватило, чтобы взгляд Николая соскользнул с его глаз на губы. Ах. Ну конечно. Ему давно хотелось этого. Если уж быть честным, Фёдор даже подумал, что момент был подходящий. Почти идеально подходящий для финала этой безумной ночи. Николай никогда особо не скрывал ни своих чувств, ни физического влечения; если оглянуться назад, подобный исход был предрешён ещё в тот день, когда он проснулся очарованным: став жертвой собственной эгоистичной любви. Не встретив никакого сопротивления, Николай коснулся ладонью его щеки и медленно наклонился ближе. На миг что-то туманное заволокло сознание. Вместо того чтобы возразить, Фёдор поймал себя на том, что сам приоткрывает губы, закрывает глаза и ждёт тепла чужих губ. Первый поцелуй пришёлся в линию челюсти. В темноте было трудно правильно оценить расстояние; Фёдор решил, что не стоит торопиться с выводами. Но, Господи, даже этого лёгкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы тело словно ударило током. В одно мгновение он осознал каждый нерв в своём перенапряжённом теле. Когда его вообще в последний раз держали вот так? Фёдор искренне не мог вспомнить. Ему хотелось обмануть себя мыслью, будто именно поэтому он стал настолько чувствительным. Хотелось верить, что это объяснение действительно работает. Иногда неведение и правда бывает благословением — он, похоже, зря накрутил себя. Как только первый контакт был установлен, Фёдор решил, что и настоящий поцелуй лишь вопрос времени. Но вместо того чтобы подняться к его губам, как он ожидал, Николай повёл их ниже; обвил руками за талию, притянул ближе и начал осыпать шею лёгкими поцелуями. Электричество прошило позвоночник, на миг заглушив разочарование. Ах, как же он оказался обманут — никем иным, как собственными ожиданиями. Досадно, конечно, но ещё сильнее Фёдор ненавидел горький привкус неудовлетворённости на языке. Я бы снова назвал тебя дураком, но в этот раз, к сожалению, нас двое. Будь он менее проницателен, не сложил бы всё воедино так быстро. В темноте Николай не мог видеть его согласия, того самого, что никогда не будет произнесено вслух, лишь останется между строк. Вопрос был не в том, хотел ли Николай его поцеловать — безусловно он умирал от желания — а в том, осмелится ли. После всего, через что он прошёл за последние недели, Николай слишком хорошо понимал, что не стоит испытывать судьбу, особенно сразу после того, как сумел всё наладить. Уверенность опытного артиста рассеялась, оставив после себя лишь тошнотворно тревожного, одинокого мальчишку, до смерти боящегося потерять единственное тепло в своей жизни; да, оно жгло и причиняло боль чаще, чем нет, но он всё равно цеплялся за него. Сначала Фёдор испугался, что это его собственное сердце так колотится. Но понял быстро, что это сердце Николая; вразрез с внешним спокойствием, оно билось так, будто вот-вот разорвётся. Ты настолько счастлив, что не можешь этого скрыть? Или тебя пугает собственная жажда? Поцелуи оставались невесомыми; и всё же от них покалывало позвоночник, поджимались пальцы ног. Неужели кожа на шее всегда была настолько чувствительна? Или дело в болезненности и множестве ран там? Кто знает. Но отрицать, что его это задевало, было невозможно; перед каждым прикосновением он задерживал дыхание. Нос Николая скользнул по следу укуса, оставленному несколько недель назад; довольное мурлыканье подсказало, что он понял, что тот ещё не зажил. Если Фёдор правильно помнил, это был первый раз, когда Николай мог открыто касаться этих отметин; раньше мешали либо водолазки, либо то, что они едва могли разговаривать друг с другом. Потому его удовольствие не стало сюрпризом. Глубокий голос Николая, его запах и мягкие ласковые касания кружили голову. Язык словно прирос к нёбу, колени ослабли; невозможно было сдержать тихие вздохи и приглушённые стоны. Прикусив внутреннюю сторону щеки, Фёдор пытался выдержать это странное ощущение, которое даже не мог толком описать; нет, это было не неприятно, просто… слишком. Иронично, учитывая, насколько осторожными и нежными были прикосновения. Губы сомкнулись на следе укуса; лишь слегка шевельнулись, без намёка на прежнюю жестокость. Импульсивно правая рука Фёдора скользнула к затылку Николая; пальцы запутались в волосах, не отталкивая и не притягивая, лишь служа опорой. С каждой секундой он одновременно чувствовал всё большее успокоение и всё большее раздражение. И правда, подумать только, что это тот самый человек, который оставил эту метку, который набросился на него словно зверь; нелепо, ведь оба прекрасно знали, что Николай хотел большего. Было бы так легко дёрнуть его за волосы на пару дюймов и направить рот выше, к своим губам; но инициатива с его стороны выглядела бы отвратительно и развеяла бы страхи Николая и ударила бы самому Фёдору по ногам. Нет, нужно было извлечь максимум из этого состояния, а значит терпеть и молчать. Фёдор сомневался, что Николай снова укусит его, ведь это не подходило настроению момента, но с таким переменчивым человеком никогда нельзя быть уверенным до конца. Поэтому он предупредил с удивительным спокойствием, учитывая, насколько сам был взвинчен: — Если продолжишь углублять этот укус, он никогда не заживёт, — да и ты сам этого не хочешь. Руки вокруг него сжались крепче; стало почти больно, и от этого только сильнее пробрало током. — Тшш, в этот раз не буду, — тёплое дыхание коснулось шеи, вызвав мурашки и тревожно сильный жар. И это ещё не говоря о хрипотце в голосе Николая; о холоде можно было забыть, ибо такими темпами Фёдор скоро начнёт гореть. Верный своему слову, Николай действительно воздержался от укусов; лишь осыпал поцелуями шею и тёрся о всё ещё незажившую кожу. Каждое место, которого касались губы, будто пылало; такие невесомые прикосновения, а как они будораживали. Прядь волос щекотала губы и челюсть, дурманящий запах кружил голову, сила, скрытая в ладонях, удерживающих его за талию, нос, утыкающийся в шею, тепло тела, прижатого так близко, тихие мычания, тающие на чувствительной коже — ничто не ускользало от внимания Фёдора; всё лишь сильнее разжигало его. Боже, почему его тело в последнее время стало таким отзывчивым? Самому не верилось. Одно дело заводиться в одиночестве или хотя бы на безопасной дистанции от Николая. Но это?.. Это могло выдать его в любой момент — и выдало бы, если бы Николай сам не был слишком одурманен приторностью момента. Ладно, возможно, стоило дать себе поблажку. Вероятно, напряжение всё же добралось до него, взвинтило сильнее, чем он ожидал. С другой стороны, Николай единственный человек, которого он видел почти три месяца подряд. Каким бы несгибаемым он ни был, не так уж невероятно, что даже его разум понемногу притянулся к собственному тюремщику, к единственному ключу к свободе. Следовательно, вполне возможно, тело реагировало так именно из-за обстоятельств, а не из-за того, кем был Николай. Если бы это был кто-то другой… ах, кого он пытается обмануть? Будь это кто угодно ещё, он бы не сидел здесь молча, позволяя хотя бы толику подобного. Без предупреждения Николай провёл языком по следу укуса. Сколько бы Фёдор ни пытался сохранять невозмутимость — он не смог. Спина выгнулась, зрачки расширились, голова запрокинулась, тем самым лишь открывая Николаю больше доступа, и тот тут же этим воспользовался: прижался теснее, продолжая целовать и вылизывать кожу. Секунда тянулась как вечность, а минута как одно мгновение; каждое ощущение воспринималось так ярко, что он одновременно и впитывал их всеми фибрами, и не мог сосредоточиться ни на чём. Мысли странно размякли, он стал слишком остро ощущать собственное дыхание; то, как сглатывает, как пересохло горло. Урча ему в шею, Николай снова лизнул метку. В тот же миг Фёдор сильнее сжал волосы Николая, судорожно вдохнул и стиснул бёдра; не потому, что возбуждение стало невыносимым, а лишь чтобы хоть немного снять давление. И ещё, чтобы Николай случайно не просунул между его ног свою, сделав всё только хуже; темнота играла Фёдору на руку, шансов, что Николай поймёт, что с ним происходит, было мало, слишком уж он сам был одурманен томлением и одновременно скован страхом. Ощущений стало слишком много; не столько в плане возбуждения, сколько просто перегрузки. Морщась и вздрагивая, Фёдор заёрзал; и при этом задел бок перевязанной рукой. Вздрагивание, за которым последовало болезненное шипение. На этот раз Николай принял его движение за дискомфорт; вместо того чтобы отпустить, лишь крепче прижал к себе. — Ещё чуть-чуть, — проворковал он, но звучал так, будто вот-вот расплачется. И в ответ Фёдору захотелось рассмеяться. Вот он такой возбуждённый, непривычно горячий, совсем не раздражённый; более чем очевидно согласный. И всё же тот самый клоун, что заточил его в эту клетку и мечтал содрать с него все слои до самого нутра, теперь метался между желанием и тревогой. Какая ирония, если бы только этот дурак понимал, какую золотую возможность упускает. Но не понимает и никогда не поймёт. Контраст не мог быть более явным — ещё одно доказательство того, что Николай в итоге никогда не сможет понять его на том фундаментальном уровне, на каком он понимает Николая. И всё же Фёдор решил, что может побыть великодушным хотя бы раз и позволить этой иллюзии продлиться чуть дольше. Поэтому он закрыл глаза и наконец обнял в ответ. Николай застыл у него в руках; всхлипнул, но слёз не было. С мягкой улыбкой Фёдор представил себе, как на его лице смешались ошеломление и надежда, о тщетности которой он прекрасно знает; как всегда, внутренний конфликт должен был смотреться на нём великолепно. С усталым выдохом Николай отпустил его шею, прижался щекой к плечу, обмяк и прошептал так, словно тонущий человек, цепляющийся за последнюю соломинку, прекрасно понимая, что это лишь вопрос времени, когда он всё же уйдёт ко дну: — Пожалуйста… позволь мне помечтать ещё немного.