Amour

...Die Liebe ist ein wildes Tier

Sie ahnt dich, sie sucht nach dir...

Жизнь бурлила, кипела, текла не хуже, чем кровь в артериях населяющих этот небольшой городок граждан. И если этот город — отдельный организм, то настроение его было смешанным, не проснувшимся до конца в утро понедельника, однако ветренным и многообещающим, если судить по царящей в первый день будней погоде: на небе плыли редкие облака, прикрывая уже слабо греющее осеннее Солнце время от времени, а ветер обещал скорые холода, унося тепло вместе с листьями, вместе с их жизнью. Городской организм тесно зависит от населяющих его людей, воплощений стран, животных, даже одноклеточных. Их жизнь короткая, каждая из них встретит свою смерть, они уйдут в прошлое, но никогда не потеряют свою значимость. Каждое живое существо образует вместе с другими не просто этот город, а мир, создавая историю, которая, может и забудется, но никогда не потеряет вес своего влияния — прямого или косвенного — на будущее, ведь даже одно простое слово может стать почкой для новой ветки истории и листа-окончания, который, даже если отомрет, в будущем станет кормом для других деревьев. Бесконечный цикл жизни и смерти, которые связаны сильнее, чем кажется. И каждая единица жизни города, от насекомого до человека, живут свою жизнь, живут свой день. Пока где-то бездомные коты пытаются выжить, люди и воплощения бегут на работу после прошедших выходных: для кого-то счастье возвращаться к любимому делу или к коллегам, а для кого-то все эти маленькие радости отсутствуют. Для кого-то этот рабочий день — новые долги, погребающие под стопки бумаг в гробу в виде рабочего стола и компьютера, и даже на эти похороны никто не придет, ведь для равнодушных коллег ты лишь шестеренка, которую можно заменить в любой момент. А может от тебя вообще хотят избавиться, не понимая, что каждый ценен по-своему? Похожая ситуация была у Российской Федерации. Настолько не хотелось ему прибывать на работу, что для него стало привычкой ехать неспеша, в лишний раз замедляясь и пропуская перебегающего дорогу жителя, наплевав на то, что тот переходит не по правилам. Столь же невольно темп его шага увеличивался, стоило войти в здание офиса воплощений, дабы в лишний раз не пересекаться с коллегами, даже с друзьями, семьей, партнерами и союзниками. Да что уж там, не сильно хотелось бы встречаться со своими городами, которые приносят все больше и больше работы, а Россия ведь еще не до конца успел разобрать бумаги за август. Долги иметь не хотелось, надо поскорее избавиться от летнего груза, чтобы подготовиться к зимним документам, уже ожидая проблемы с отоплением и электричеством, так еще, конечно, с дорогами. Как же без них. В глубине коридоров где-то успевали мелькать фигуры, их русский узнавал всех поголовно по шагам, будь то цоканье мужских или женских каблуков, мягкий поступ кроссовок и кедов, широкий медленный шаг или частое короткое щеголянье. В эти моменты РФ уже начинал чувствовать головную боль и быстро сворачивал в другой проход. Следующим испытанием, естественно, был лифт. Надежда сделать поездку на верхний этаж спокойной и одинокой окончилась провалом, когда Индия подошел к нему, вежливо здороваясь. Безусловно, спасибо судьбе или обычной математической вероятности за то, что это был он, ведь спокойный нрав восточного друга позволил им мирно поинтересоваться, как у кого дела, а после разойтись, проводя его взглядом на нужном этаже. Но путь наверх продолжался. Великая вероятность не была благосклонной в этот раз. Соседом по лифту стал, к сожалению, Франция, зашедший на том же этаже, на котором вышел индиец. Какого черта любитель вина и пустых разговоров делал на этаже стран Южной Азии и других восточных и азиатских представителей РФ не знал и знать не хотел, но подозревал, что тот имеет каких-то не политических, а личных друзей. Если это правда так, то он даже не удивится. Между двумя беловласыми сразу повисла тишина, стоило двери лифта закрыться. Россия должен признаться — острое недоверие к французу появилось в том числе из-за политических отношений между ними, даже если далеко в детстве, когда отец водил его на работу, Франция чуть ли не нянчился с ним, а русский только рад был проводить с ним время, болтать и слушать истории. Но времена меняются. Воспоминания об отце заставили лишь сильнее померкнуть, чувствуя пробирающую дрожь и ком в горле. РФ молча вышел из лифта на своем этаже и пошел по коридору в сторону отдела СНГ стран. Там точка напряжения достигла максимального уровня, мышцы гудели от напряжение, особенно шея, по которой раз за разом бежала дрожь. Находясь здесь, он становился параноиком, ощущая, что за ним следят, идут за спиной, стоят за углом и вот-вот могут выйти. Заброшенный кабинет Украины, который приходилось проходить ежедневно из-за того, что кабинет России находится следом, настораживал и заставлял по коже стекать холодный пот также, как могила СССР. Благо уже вскоре можно было войти в свое безопасное пространство и резким рывком закрыть дверь, словно кто-то может ворваться в последнюю секунду. Но скорость всегда замедлялась, когда дверь приближалась к косяку, чтобы единственным звуком закрывания двери была щеколда, а не громкий хлопок. Пульс стучал в ушах бешеным барабанным ритмом, норовясь выбить ушные перепонки. Как минимум пол минуты уходило на то, чтобы привести состояние хотя бы немного в норму. Тревожность оставляла на день что-то более невесомое, как тряска рук и мандраж, ну и, конечно, как же без легкой паранойи. Но столь обычные и привычные вещи не сильно мешали садиться за стол, ведь по крайней мере сейчас в кабинете он был один, а если кто и придет, то предупредит стуком в дверь. Тишина одиночества не успокаивала и не давила. Эта почти мертвая пустота позволяла погрузиться в работу, иногда даже не замечая шагов за дверью или разговоров. Но вот в голове было точно не пусто. Погружение в документы — лучшее, что есть на этой работе. Только долг и обязанность позволяли отвлечься от того хаоса, что бурлил в груди, а еще сильнее в голове. Подобная тишина, как в кабинете, всегда лишь ухудшала состояние, ведь даже если вокруг тихо, то в голове были оглушающе громкие навязчивые мысли, делая ее невыносимо тяжелой еще до того, как началась работа. Пытаясь этого избежать, Россия сразу же начал открывать папки с листами, включать компьютер и открывать термос с кофе, ведь, не удивительно, ушел на работу без должного завтрака. Спина сгорбилась над столом, желая все, но не оставаться наедине с мыслями. Молумрак не мешал и не усложнял ручную писанину, хватало света от монитора, чтобы все прекрасно видеть. Уже знакомые тексты, подписи, уловки — рутинно, но хотя бы спокойно. Настолько он скис и прогнил, что спасением становилось то, что другие не переносили, готовые отвлечься от документов на хотя бы пыль, лишь бы не заниматься этой скукой. Единственное, что в полной мере освещало кабинет — это окно. Спину немного грело утреннее Солнце, заливая теплым светом холодный кабинет. Именно из него всегда оставалось параноидальное ощущение наблюдения, даже на столь высоком этаже, куда, кажется, никто не может заглянуть. Но каким бы сумасшедшим Россия не мог показаться со стороны, он точно знал, что это не паранойя. Но оборачиваться не хотел, ощущая себя так, будто сломает 4 стену, если встретится с вечным наблюдателем своей жизни. Иначе он никак не мог назвать орла, бесцельно кружащего над городом вдали, но обязательно перед его окном, выглядящим черным, как космос, даже в лучах, поглощая любой свет, лишь отбрасывая огромную тень на его жизнь.