Amour

Шум, грохот стройки, но это никому не мешало спать, ведь многие и так не спали, а те, кто все же погрузились в мир Морфея, были до смерти уставшими. Только так можно описать это время. Время, когда города возводились заново. Улицы были наполнены либо счастливыми, либо грустными людьми. Кто-то радовался наконец спокойной мирной жизни, не боясь, что на небе появятся самолеты и с них, как дождь, полетят смертоносные снаряды, а из-за леса выглянут стволы танков, разнося здание за зданием, жизнь за жизнью. Это было... Страшно. Лишь воспоминания пробирали не то что до костей, а до костного мозга. Не удивительно, что из-за этого многие люди ходили подавленные, больные, запуганные. Многие скорбили о погибших, но все до единого ради будущего, ради того, чтобы другие поколения не встретили в своей жизни того же кошмара, работали и трудились день и ночь, возобновляя разрушенные дома, церкви, здания культуры. И плевать, кто ты, будь то бездомный или директор завода. Все, объединившись, были готовы к работе. Были готовы поднять страну с колен. СССР не мог быть несчастен, видя свой народ, живой даже после стольких потерь. Несомненно, это огромное горе. Но за долгую жизнь еще при монархии он успел поведать ни одну войну, хотя и подумать не мог, что в будущем его ждет столько потерь, столько смертей, в том числе и невинных... Союз старался не думать об этом. Ему нельзя было падать духом ради людей, ради детей, ради всех. Все же он бы не устроил с братом революцию, а после Гражданскую войну, если бы не был готов к ответственности. Он сам учавствовал в отстройке, общался с гражданами-товарищами на равных, будто со своей семьей. Коммунисту на самом деле правда были важны люди, будто свои кровные родственники. Он отдавал все на их защиту, видя, как те стараются на благо их союзного государства. Но у СССР была и своя семья в которой все было... Не так гладко. Несомненно, у воплощений регенерация была лучше, чем у людей, потому они могли пользоваться этим, не заботясь о себе столь щепетильно. Дети Союза были как раз такими, совсем глупыми и отчаянными, когда перебарывали свой страх и шли на фронт. И сейчас за свою безрассудность они платили. Девчонки Латвия, Литва и Молдова были более целыми, чем остальные, потому помогали по дому, в том числе и раненным братьям. Коммунист хоть и не желал принимать веру, даже если граждане уже начали активно восстанавливать церкви, честно, был готов благодарить Господа Бога, если он существует, за то, что ни один из 15 его детей не погиб, даже если многие были в плохом состоянии. Выделилась из этого всего восьмерка ребят. Пятеро из них, а именно Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан, Таджикистан и Туркменистан, наделенные редким даже для стран явлением — крыльями, конечно же использовали свои дополнительные конечности, как преимущество. Бесспорно, внезапная атака сверху могла сработать, но далеко не всегда и не со всеми вражескими отрядами, потому они поплатились за свою смелость целостностью своих крыльев. Особенно не повезло Казахстану и Туркменистану, попавшим в немецкий плен и подвергшимся пыткам, потому их крылья будут восстанавливаться дольше, чем у остальных пернатых братьев. К восьмерке также относилась тройка первенцев: Белоруссия, Украина и Россия. Эти трое обгоняли даже крылатых, идя с войсками впереди, либо отступая самыми последними. И они правда отступали последними, самыми последними, участвуя в поджогах домов и складов, дабы фашистам ничего не осталось. Вояки их любили и уважали, но не могли не жалеть бедных детей. Бедных, но безрассудных. Более умным оказался Белоруссия, когда тащил двух братьев отступать. А те были слишком упрямы, потому и не успели спастись, тоже попав в плен. Тогда только один БССР и смог спрятаться. СССР не желает вспоминать рассказы Украины о том, что с ними там делали, а Россия... Вечер был поздним, да что уж там, ночь. Просто Союз не уследил за часами и был удивлен, когда, войдя домой, заметил на часах уже двенадцать ночи. Дом пропах спиртом, антисептиками и лекарствами. На полу валялись обрывки белых перьев, которые Узбекистан снова начал на нервах выдирать, лишь сильнее мешая своему восстановлению. Потому настороженный отец первым делом поднялся на второй этаж их временного, нового дома после войны в комнату детей. Все 15 еле помещались в одной комнате, но это вынужденная мера. К тому же, все под присмотром. В куче-мале из детей трудно было заметить отдельные лица, уткнувшиеся в подушку либо в какую-нибудь конечность брата или сестры, еле помещаясь на одной кровати по 5 воплощений. Узбекистан спал, как и все остальные. Распереживавшийся папаша смог спокойно выдохнуть и обратно прикрыть дверь, но остановился, когда оставалась совсем маленькая щелочка. Снова открыл. Раз, два, три, пять, семь, одиннадцать... Двенадцать. Троих нет. И кого именно он заранее знал. Союз вышел из дома и обошел двор на заднюю сторону, где стояла лестница на чердак. На одной из лесенок сидел Белоруссия, весь растерянный и поникший, блондинисто-серые, отросшие немного волосы прикрывали лицо вместе с ладонями, когда мальчик склонил лицо. Но стоило услышать шаги рядом, как он тут же оторвался и поднял взгляд на отца, тут же срываясь с места к отцу. — Папа, они меня не слушают! — еще до войны белорус был эмоциональным и эмпатичным малым, а после на нервах стал еще более расшатанным, потому ему не составило труда расплакаться в пальто батеньке. Его же шершавая ладонь нежно легла на голову, гладя по спутанным локонам, ведь слезы на детском лице отдавали в груди болью. — Иди домой, Белка, не мерзни. Я их приведу, — Белоруссия хотел возразить, хотел остаться с отцом и братьями, но не стал перечить и лишь сильнее досаждать родителю, потому, шмыгая носом и вытирая ладонями, покрытыми бинтами, как и многие части тела, заплаканную моську, он, хромая, поковылял внутрь. Проводив его взглядом, удостоверившись, что мальчишка ушел, коммунист полез на чердак за оставшимися двумя, желая их за шкирку их оттуда вытащить, как в былые времена, когда эти двое шкодили ради забавы. Но сейчас все было совсем по-другому. Двое парня сидели на другом конце чердака возле маленького, пыльного окошка. Украина, схватив брата за плечи одной целой рукой, шатал его из стороны в сторону, пытаясь привести того в чувства, ведь, даже если Россия был бодр, то точно не в этом мире, витая в своих мыслях. Скрип дерева под тяжелым шагом отца тут же привлек, но только одного из них. — Батя, он так и не говорит! И не слушает! — навзрыд кричал украинец, не отставая от брата. Они вдвоем пережили ад, но по-разному. СССР знал по рассказам УССР о всех мучениях, что он прошел, но это был лишь минимум для РСФСР, чье положение, как наследника, было известно. Как отец, он проклинал себя за то, что посмел довериться Третьему Рейху и познакомил их детей друг с другом, в том числе упомянув, кто из пятнадцати будет его преемником. Союз подошел ближе и тут же оторвал Украину от брата, дабы тот не тревожил раны на их телах, параллельно пытаясь утешить. Сам мальчишка пытался вырваться из хватки и дотянуться до брата, который так и смотрел в сторону, но в себя. — Сколько раз я повторял не подниматься на чердак? У вас у обоих по руке и ноге сломано! Что было бы, если бы вы навернулись?! — коммунист не кричал, лишь немного, строго отчитывал, и эта твердость в голосе была вызвана искренним беспокойством, смешиваясь с огромной долей любви к детям. — Он-он полез сюда! Я ему говорил, что не надо, но он не слушал! — ревел Украина, переживавший за брата как никто другой. — Надо спускаться домой, — смолвил, будто констатировал факт коммунист, немного отпуская одного сына, дабы потянуться за другим. Россия не отреагировал, позволяя отцовским рукам себя поднять с пыльного пола, хоть на лице его сначала и промелькнул ужас, будто прямо сейчас он отдернется в сторону, но после горечь и стыд. СССР по очереди спустил обоих сыновей, и отвел домой. Внимательный взор следил за каждым милидвижением детей, в том числе и за поддрагиванием плеч, и за взглядами, и за мимикой, и за тряской рук. Пока Украина обеспокоенно не сводил взгляда с брата, Россия все также не выходил на контакт уже который месяц. Оба были отведены на второй этаж в комнату к остальным и уложены. Вынужденный вернуться к своим бумажным делам, напрочь забыв об ужине, Союз ушел, закрыв дверь в спальню. Четырнадцать маленьких воплощений спали, и лишь один своими красными глазами сверлил пустую стену, лежа на самом краю кровати, обнимаемый одной целой рукой Украины. Красный взор напоминал рубин, но он был не спокоен, а бдителен, зрачок был сужен, не смотря на темноту. Белые, запутанные и немного волнистые волосы дернулись, будто их кто-то гладил. И только сам Россия видел то, как с улыбкой на губах, не понимая, фальшивой или нет, чужая рука старой страны гладила его по голове, убаюкивая и погружая в сон под легкий шелест только ему слышимых перьев.