Драже

Торкские летние месяцы не чета южным. Рокэ узнает названия - Летние Скалы, Летние ветра, Волны, Молнии - но и только. В стылом, царапающем горло воздухе по утрам до сих пор искрится мороз, и пахнет он не солью, а травой, жадно расползающейся по изрытой хребтами земле во все стороны. Рокэ холодно и неуютно, и он единственный из всей ставки до сих пор не снимает перчаток. Ему снится Кэналлоа, как святошам Рассветные сады, так часто, что отпечатывается под веками. Алвасете, раскаленное жаром, любовно обнятое гладящим песок морем, синим, разодетым в кружевную пену. При мыслях о нем Рокэ чувствует поднимающуюся в душе удушливую волну тоски, и давит, давит её сапогом, но она все равно рвется куда не просили. В Торку не долетают слухи из дома, и южан здесь почти нет, а те, что есть держатся с почтением и на расстоянии. Алвасете остаётся таким же прекрасным и недостижимым, и Рокэ однажды почти просит отпуск, но, зайдя в кабинет фок Ворзова и столкнувшись с его внимательным, понимающим взглядом, вспыхивает, и ничего не сказав убегает к себе. Если эр Вольфганг и смущен происшествием, он не выказывает этого. На следующий день Рокэ встречают неизменным спокойным тоном, бумагами, горьким тизаном, и только напоследок, уже раздав поручения и отправив восвояси, останавливают у самой двери. — Рокэ, вы не хотите отправиться со мной с инспекцией по приграничным деревням? — Куда-куда, эр Вольфганг? – Рокэ, кажется, ослышался: с каких это пор у фок Ворзова котируются «хочу» - «не хочу». — Не смотрите так, юноша. Вы что же, считаете, что приграничным деревням не нужны испекции? — Лично от генерала, эр Вольфганг? — А хоть бы и от него. — Это приказ? — Предложение. — Хорошо, тогда...Когда быть готовым? К вечеру? К утру? — Нет-нет, не торопитесь так. Инспекция назначена на 17 число, выехать нужно будет 16 на рассвете, так что на подготовку времени у вас будет предостаточно. — Понял. Я могу идти? — Разумеется. И ещё одно... — Да? — Оденьтесь в белое. — Как пожелаете. Рокэ выходит, с трудом сдерживая обжигающее мысли любопытство. Он заинтригован, причем с каждым шагом все сильнее, а любопытство, разгоняясь с кровью, разливается по телу приятно покалывающим теплом. Генерал фок Ворзов совершенно не склонен говорить загадками и полунамеками. Более того, Рокэ лично разбирал кипу дурацких бумажек, пришедших в начале месяца и там не было ничего ни о каких инспекциях. Внезапной она не могла быть по причине имеющейся конкретной даты проведения, внеплановой тоже - потому что даже внеплановые проверки нужно было описывать, одобрять, заверять, и соответственно, разбирать из кип. Почему эр просто не приказал сопровождать его, как обычно? Зачем белое? Чем больше Рокэ думает, тем меньше понимает, и совсем скоро загадочная поездка начинает занимать почти все его мысли. Это жалко, но в какой-то степени спасает от тоски по дому, хотя бы ненадолго. Дышать становится легче. Рокэ две недели живет ожиданием и что-то незаметно, но неотвратимо меняется - в людях вокруг, в природе, в нем самом. Воздух перестает рвать глотку, ветра сменяют гнев на милость и доносят до своего Повелителя веселые, лёгкие шепотки. Рокэ скидывает перчатки, распускает косы и, впервые с конца Весенних молний, в ответ на простую просьбу стрельнуть табак из кисета не разражается язвительной тирадой. На склонах распускаются цветы, бледные на фоне своих буйных южных братьев, но все равно радующие глаз. Образ Алвасете, по-прежнему стоящий перед глазами каждую ночь, истончается, накладывается на окружающие пейзажи, и вот родные места причудливо меняют форму, и знакомые с детства улицы вдруг оказываются засажены не роскошной розовой бугенвиллеей, а местными, дымчато-зелеными кустами. Полковник из каваллерийского полка, огромный русоволосый бергер с грустным взглядом, которому Рокэ усиленно строил глазки и с которым у них ничего не сложилось, однажды вечером вдруг приносит ему сплетенный из нежных сине-фиолетовых цветов венок и, улыбнувшись, сбегает по делам. Рокэ остаётся только похлопать ресницами и принять неожиданный подарок, а потом ещё и ещё. Накануне поездки, кажется, половина всего личного состава отчего-то решает наградить его венками - другие теньенты, отрядные приятели, собутыльники, выходившие с ним в караулы офицеры, совсем незнакомые северяне, иногда мелькавшие на периферии в общих вылазках, немногочисленные земляки, даже сильно выше званием и перекинувшиеся с ним за все время службы всего парой фраз. Рокэ утопает в синем и пусть, это не та синева, которой заняты его мечты, он рад ей. Спросить о причинах внезапной щедрости не позволяет гордость. Он понимает, что стал частью какого-то северного ритуала, но какова конечная цель? Это связано с инспекцией? Эр Вольфганг, наконец, устал от его истерик, и решил принести в жертву? Отдать какому-нибудь местному богатею, скрепив таким образом договорённость о размещении армии на зимние квартиры? Леворукий и все его кошки, сколько же мороки было с этими клятыми зимними квартирами... Рокэ бы и правда счастливо отдался первому, кто лишит северную армию Талига необходимости заниматься этим вопросом. За бравое дело чести не жалко. В ту ночь он долго ворочается в неясном предвкушении, сбивает с походной лежанки простыни и пледы - лучшее изобретение суровой северной земли - и просыпается напряженным, как перетянутая гитарная струна. Только тронь - разлетится с противным визгом. Видимо, это заметно, потому что его не трогают. Рокэ одевается, как было сказано, в белое, заглядывает в импровизированную офицерскую столовую и оказывается вдруг в полной тишине – к нему не подсаживаются, не зовут к себе, старательно обходят дугой, и никто даже не тянется походя вырвать клок волос или переломать хребтину дружеским похлопыванием. Настроение Рокэ стремительно ухает вниз. К назначенному фок Ворзовым месту встречи он приползает готовым убивать. Генерал в распахнутом на груди белоснежном тулупе кидает на него один единственный взгляд и кивает в сторону оседланного линарца без всадника, удерживаемого под уздцы знакомым офицером кавалерии. Рокэ хочет спросить про Моро, но фок Ворзов очень выразительно приподнимает брови, и остается только сделать, что велели. Линарец косится на незнакомого ездока недовольным черным глазом, дергает ухом, стоит Рокэ примерится к стремени, но не брыкается. У него мягкая, рыжеватая шерстка и смешные белые ресницы и Рокэ, мысленно нарекает его Персиком. Офицер сочувственно улыбается Рокэ краешком рта и, дождавшись пока он залезет в седло, наклоняется и доверительным шепотом сообщает: «Это Пшено. Он смирный, не переживай». Будто после Моро такое может волновать! «Все-то тебе нужно испортить», - неприязненно думает Рокэ, трепля линарца за холку. Пшено так Пшено. Откуда северянам знать, как выглядят персики? Дорога совершенно не запоминается. Рокэ едет туда же, куда едут все, не задумываясь о направлении или конечной цели. Пшено, правда оказывающийся удивительно смирным, трусит рысцой в общем темпе, не стремясь вырваться вперед, и Рокэ даже не приходиться натягивать поводья. На подъезде к деревне начинают попадаться небольшие группки людей в венках, несущих в руках зеленые ветви. Они приветствуют всадников на грубоватом северном наречии, раскатывая глухую рычащую «р-р-р», кричат что-то вслед, поднимают ветви в воздух. Пшено даже не дергается. Славное животное. Перед тем как передать его в руки подозванных фок Ворзовым мужиков, Рокэ скармливает ему припасенный для Моро кусок сахара. Расставаться с линарцем почти жаль. Громко. Где-то смеются, поют, со всех сторон слышится топот ног, суетливые вздохи и переклички. Рокэ вмиг оказывается окружен незнакомыми селянами, запахами, словами. Растерянно вертит головой. Не так, конечно, выглядит подготовленный к проверке укреплений стратегически важный пункт. Смущенно хихикая, молоденькая девушка с толстыми светлыми косами отделяется от толпы подружек и дергает Рокэ за рукав, спрашивает что-то, заливается краской. Рокэ немного говорит на бергмарк, но ее диклект, стремительный, как селевый поток, с округлыми словами-камушками ему непонятен. Один из сопровождающих фок Ворзова солдат ловит Рокэ за шею и отгоняет девушку рукой, как надоедливую галку. «Смотри-ка, налетели», - сплевывает на землю, - «Вы маркиз аккуратней, дело-то нехитрое». Рокэ только кивает. Солдат тащит его к эру и, оставив у генеральского бока, салютует и растворяется в толпе. — Эр Вольфганг, вы теперь инспектируете деревенские праздники? — Отчего же теперь? Всегда инспектирую. Просто прошлую инспекцию вы, юноша, соизволили проваляться в лихорадке. — Я не могу придумать язвительную отговорку, - признается Рокэ и незаметно прижимается к теплому боку. — Вот и правильно. Лучше пойдемте-ка со мной. Сверху хлещет мелкий летний дождь, залезая за шиворот, залепляя глаза тяжелеющими от влаги, скользкими волосами. Рокэ с эром идут по украшенным лентами улочкам, мимо выложенной камнями центральной площади, где в огромном хороводе местные пляшут вокруг остроносых пирамидок костров (как они не гаснут?), дальше, к играющим на небольшой расчищенной поляне детям, к прячущемуся за редкими зарослями льдисто-голубому озеру, поверхность которого мелко рябит от купающихся в нем людей. Рокэ застывает, не в силах осмыслить увиденное. Они что сумасшедшие? Он раскрывает рот, чтобы сообщить эру Вольфгангу, что происходящее отдает ноткой безумия, но повернувшись, видит, что тот уже скинул тулуп и споро расправляется с онучами. Рокэ возводит глаза к равнодушному к его моральным страданиям дождливому небу. Он окружен варварами, не знающими, что такое температура. Эр тем временем залезает в воду и поворачивается, ожидающе склонив голову. Рокэ скрещивает на груди руки и задирает нос. Ни за что. — Да бросьте! Полезайте, Рокэ, не трусьте! - говорит суровый, никогда не смеющийся фок Ворзов со стальными глазами и принципами, а губы под седеющими усами изгибаются в шкодливую улыбку - Или вы не хотите здоровья и плодородия? — Плодородия? Да у меня после такого все отсохнет! —говорит, а сам уже тянется к завязкам мантии. — Рад, что вы не изменяете себе в расстановке приоритетов, юноша. И все же, неужели не узнаете? - он вытягивает руку, по-простому, совсем как когда Рокэ впервые упал с заледенелого склона и не мог встать, как когда напился с караульными и на них донесли, а фок Ворзов явившись его отчитывать, невольно больше времени провел, пытаясь привести в чувства. - На Марикьяре значится празднуют по-другому? Рокэ боится передумать и поэтому совершенно неизящно, как можно скорее выпутывается из верхнего платья и сапог, оставаясь в одной рубашке и кюлотах. — На Марикьяре все добрые олларианцы и в абвенианской ереси не замечены, эр Вольфганг, - хватается за грубую стариковскую ладонь и единственным широким шагом погружается в озеро почти до икр. - Ай, холодно! — Давай-давай, закаляйся, - эр заводит его глубже, но осторожно, все время оглядываясь, чтобы не натолкнуться на других купающихся. - Что там про ересь? — Ничего. Почему северяне вообще празднуют день Унда? Еще и в неправильную дату. — Как быстро марикьяре перешли от «добрых олларианцев» к истинным жрецам абвениев, лучше всех знающих когда и кого чествовать. — Вы смеетесь надо мной? – Рокэ никогда в жизни не было так холодно, кажется, даже когда он умирал в сугробе, подстреленный дриксом. — Немного. Что до вашего вопроса, то просто так повелось. Волны, знаете ли, не только на море бывают, юноша, и не только по нему плавают. Рыбаки они везде рыбаки – хоть здесь, хоть в Алате. А земледельцам все равно лужа, река, дождь. Лишь бы вода была, и росла капуста. — А с датой то что? — Не имею ни малейшего понятия. – говорит эр Вольфганг, и по-медвежьи хватает Рокэ за плечи, - Готовы, юноша? — К чем-!! Рокэ не успевает договорить. Суровый, никогда не смеющийся генерал фок Ворзов, хохоча, топит его в воде. Трижды. А потом вытаскивает на берег и, растерев рубашкой, заворачивает в свой тулуп. — Я умру, - скорбно сообщает Рокэ, пока его снова куда-то ведут. — Ни в коем случае. Они возвращаются на площадь, подходят к примощенным у одного из домов низким, крепко сбитым столам. Эр Вольфганг приносит две тяжелые глиняные кружки, от которых исходит остро пахнущий специями сладкий пар. Сангрия, понимает Рокэ, сделав глоток, и с любопытством смотрит на эра. — Эр Вольфганг, скажите честно, вы пьяны? — Нет. А вот вы скоро будете. И Рокэ правда напивается. И влезает в хоровод, между хорошеньких северных девиц, и чуть не лишается своей роскошной гривы, прыгая через костер, горящий вопреки не прекращающемуся ливню. Пьет на брудершафт с кавалерийским офицером и, узнав, тут же забывает его имя – Эймон? Эйнар? Они танцуют, хотя Рокэ ведет и он все время норовит завалиться вбок и нечаянно утянуть партнера за собой, но офицер прощает отдавленные ноги, а Рокэ – отказ. Этот Энгволл вообще-то славный парень и товарищ очень неплохой. Жаль, все-таки, что они не переспят. Разодетые как найери девушки, цепляют Рокэ под руки и шутят, шепчут на уши сплетни: у кого украли корову, кто ночами ходит к чьей жене. Что-то чешуйчатое показывается и пропадает между празднующими, но Рокэ, наверное, просто уже очень-очень пьян. Под вечер все празднество сливается в неразделимую мешанину звуков и лиц и Рокэ решает, что счастлив. Он не помнит, как дошел до ночлежки. Только смутно чьи-то руки и голос: «Смотри под ноги». В ту ночь Рокэ спит как убитый и просыпается с больным горлом и гудящей головой на застеленной тулупом фок Ворзова лавке, прижатый к чьей-то горячей, сильной груди. За завешенным тонкой тряпкой окном мерно стучит дождь. Деревянный пол завален телами жмущихся друг к другу сослуживцев, в дальнем углу у растрескавшейся, странного вида печи спит незнакомая пара – мужчина с пышными черными усами и полная женщина, лица которой не рассмотреть. «Хозяева», - сонно думает Рокэ. Он не помнит, как оказался их гостем. За спиной, вторя дождю, размеренно бьется чужое сердце. Чье? Тоже не помнит. Рокэ тепло и совершенно не хочется вставать. Он лениво прикидывает, насколько скоро фок Ворзов проснется и неумолимо погонит их всех обратно в штаб. Час? Больше? Глаза слипаются. Рокэ закрывает их, как послушная девичья кукла. Ему снится Алвасете, освещенный огромной круглобокой луной, пылающий огнями костров, полный смеха, высоких теней танцующих по выбеленным стенам красноголовых домов, а в толпе кружащихся в такт поющих гитар чернобровых южан то и дело мелькают невыразительные северные лица. Отец, улыбаясь, подает Рокэ дымящийся кубок с пряным вином и смотрит чужими серыми глазами. Так странно – точь-в-точь как у фок Ворзова.