Драже

Юная дора Долорес Салина одета в свое лучшее платье из нежно голубой парчи с прелестным зеленоватым отливом, с заманчиво открывающим плечи декольте, отороченным тончайшим белоснежным кружевом, все расшитое дивными серебряными цветами и переливчатым жемчугом, и, согласно последним веяниям столичной моды, украшенное увесистой брошью-склаваж. Эта брошь – летящий над сапфировым морем ворон с сафировыми же глазами – пошлый в своей очевидности намек, сочтенный матерью совершенно необходимым. Она сама приколола ее к лифу, снисходительно качая головой и приговаривая: «Ах, эти мужчины, Лола, такие глупые создания… даже самые умные из них». Долорес не стала перечить - видела, что у матери дрожит нижняя губа. Не стала срывать брошь с груди, не стала озвучивать стрелой уколовшую висок мысль что, если на свете существуют исключения, то герцог Алваро Алва, вне всякого сомнения, относится к ним. Художник – разговорчивый марикьяре с узким подвижным лицом – не прекращает петь ей дифирамбы, и Долорес, право вот-вот сойдет с ума. Она узнает, что прекрасна, как выжигающий глаза своей яркостью золотой закат над морем, как едва распустившийся бутон страстно-алой гвоздики, рожденной из слез Святой Октавии, как бравурная песнь возвратившегося с победы солдата – и еще много чего, наверное, но она перестает слушать после первого получаса. Потому что у Долорес есть глаза – два благородных караса, дора, повернитесь, чтобы огонек вот тех свечей отражался от них, да-да, вот так, прелестно! – и они способны видеть отражения в зеркалах. Она красива, как платье на ней, красотой, единственная ценность которой быть купленной. Захочет ли Алваро Алва приобрести товар? Когда ты можешь купить сотню, тысячу платьев, любого фасона и цвета, менять их по несколько раз на дню согласно капризу, возможно ли остановиться на одном? Когда любая женщина Кэналлоа готова раздвинуть перед тобой ноги, возможно ли выбрать одну? Долорес находит взглядом присланный ей портрет, одиноко прислоненный к противоположной стене, написанный в странно-хаотичной манере, крупными, резкими мазками. Смотрит, в который раз, на искривленные в насмешливой полуулыбке жестокие губы, на сведенные к высокой переносице черные брови, на несколько прерывистых тонких линий белеющих в волосах. Художник знал его лично, не мог не знать. Так не пишут всесильных владык, с такой точностью, с такой откровенностью, почти вызовом, мол смотри, коли хочешь. Алваро Алва не нужно быть ни закатом, ни платьем и Долорес, отчего-то уверена, что и часами позировать в окружении драпировок, винограда и свечей, ему не пришлось. Каково это – принадлежать такому мужчине? Художник просит повернуться в профиль и Долорес отводит от будущего супруга глаза. Её раздражают заполняющие маленькое помещение восторженные вздохи. О, если бы мать только позволила позвать музыкантов! Маэстро Лоренцо, Долорес точно знает, смог бы заткнуть надоедливого художника без единого слова! Ему было бы достаточно только тронуть инструмент... Позволят ли ей взять его с собой Алвасете? Долорес училась у него с тех пор как была совсем девочкой, почти всю жизнь. Она не помнит какого это - играть без его суховатых наставлений. Позволит ли Алваро подобные увлечения? Сочтет ли их неприличными для женщины или же, равнодушно махнув рукой, разрешит что угодно? Нравится ли Алваро музыка? Если Долорес сыграет ему, сможет ли он оценить отточенное долгими часами мастерство, или она покажется ему ничуть не лучше и не хуже любого бродяги из кабака с гитарой на перевес? Будет ли он, как те, другие, завороженно следить за тем, как тонкие пальцы танцуют по струнам, заставляют лютню протяжно рыдать? Попытается ли поймать руку для поцелуя, сожмет ли её ладонь в своих? Какие они, эти жестокие губы, на ощупь? Скольких женщин он целовал? Хорошеньких, всегда готовых услужить господину кухарок, веселых полногрудых горожанок, степенных знатных дам, уставших от безразличия собственных мужей, служительниц ночи? Художник объявляет небольшой перерыв. Нужно подождать, пока подсохнет слой краски и Долорес, наконец, позволяют встать, потянуться, немного походить, разгоняя кровь в затекших от долгого сидения в одной позе ногах. Она медленно, будто приближаясь к дикому животному, подходит к портрету. Хмурится, застывая перед нависающим над ней нарисованным силуэтом. На ней неудобные, но совершенно очаровательные туфли на небольшом каблуке и даже в них она едва достает изображенному человеку до груди. Может нужно купить туфли на каблуке повыше? Она слышала, что Алваро правда очень высок, выше северных бергеров и загорелых, диковатых моряков, бороздящих моря под флагом Кэналлоа. Не будут ли они выглядеть смешно, стоя рядом? Оглядывается и, убедившись что мать занята разговором с художником, украдкой гладит неровную поверхность холста, согревшемуся на солнце и из-за этого кажущегося по живому теплым. Быть может, Долорес повезет и она окажется горячо любимой, незаменимой покупкой, верой и правдой служащей покупателю многие годы. Быть может... Она смущается, краснеет, отводит взгляд в пол. Алваро Алва красив. Быть может у них будут красивые дети. Правда похожие на закаты и песни, и цветы.