Драже

Наскоро перешитый бархатный жюстокор, вопреки всем изменениям, несколько велик Катари в плечах. Тончайшая сорочка с пышными кружевными рукавами эффектно расплескивается из-под расшитых серебряной нитью отложных манжетов, неприятно холодя разгоряченную кожу. Глумливая, неприличная даже по меркам Королевского двора роскошь, безнадежно затмевает Катари своей кичливой красотой. Ей всегда шли теплые, чистые цвета, что-то светлое, удачно оттеняющее оттенок кожи, при этом не делающее её трупно-зеленоватой. Её гардероб полон персикового, кораллового, бирюзового, а шкатулка украшений – золота, цитрина, розового кварца и авантюрина. Все темное, холодное, ненавистно синее появляется в нем единственным путем. Катари прячет ухмылку за изящным бокалом. Рокэ Алва самовлюбленный мстительный мужлан с отвратительно тонким вкусом. Тень абрикосового цвета юркой рыбкой мелькает между танцующими, отмахиваясь от следующего по пятам ухажера. Катари прищуривается – кто-то из гвардейцев Королевской Охраны, легко узнаваемый по форменному мундиру. Видимо Лионель Савиньяк нашел-таки способ уберечь своих людей от очередной Фердинандовой затеи. Похвально. Только вот объяснить правила не удосужился – вряд ли гвардеец решился бы преследовать очаровательную южаночку, зная, что она – Первый Маршал Талига. Недолго думая, Катари молодцевато заливает в себя остатки дурного вязкого вина и, отдав пустой бокал слуге в черно-белой ливрее, пускается за парочкой следом. Ситуация одновременно злит и смешит. Стремительный южный ветер, великолепный мерзавец, легко и без оглядки несущийся по жизни, пойманный глупо польстившимся на фальшивую красоту мальчишкой и нежеланной любовницей. Для человека, ненавидящего Дидериха, Рокэ удивительно схож с героем его бездарных пьесок. Катарина язвительно радуется, вцепляясь в испещренную золотой вязью юбку. Никуда ты сегодня не убежишь, прекрасная эрэя. — Торопитесь? — Хэй! Ты куда лезе- Катари разворачивается, кидает на гвардейца выразительный взгляд через плечо. Гвардеец замирает, пьяно покачиваясь на месте. Мутные глаза ползают по фигуре наглеца, прибежавшего отбирать даму, задерживаются на завитых белесых волосах, вышивке с ненавязчивыми морскими мотивами, аккуратных руках. Пару мгновений кажется, что он не сложит два и два, но гвардеец вдруг вздрагивает, как от удара и, зеленея, встает по стойке смирно. Отдает честь, слегка промахиваясь мимо виска и, развернувшись на каблуках, исчезает в толпе. Рокэ, выдернув юбку из пальцев Катари, смеется гвардейцу в спину. Бессмысленная жестокость, к тому же пошлая. Забавная, возможно, но все равно не стоящая мужчины его социального положения. — Так что же, эрэя? Бежите куда-то? — От такой приятной компании? Ни в коем случае, уважаемый эр. Рокэ не спал, она видит, что не спал, что синие глаза, сверкающие в прорезях маски, слипаются, а под ними красуются синяки, заметные даже под слоем косметики. Он раздражен, и ни опущенные накрашенные ресницы, ни красные, бесстыдно яркие губы, растянутые в улыбке, не способны это скрыть. Чем? Её присутствием, вниманием гвардейца, очередным бесполезным маскарадом? Будь Катари мужчиной, она могла бы, выкатив грудь колесом, броситься утешать бедняжку, или, понадеявшись на большую удачливость, чем сбежавший кавалер, непрозрачно намекнуть на возможность проявить трогательную благодарность своему спасителю в ближайших кустах. — Уважаемый эр, если вы простите мне мою прямоту… — Да? — Не поймите меня превратно, но уже так поздно, вы не находите? Я приличная женщина. Замужняя. Что обо мне подумают, если увидят в вашей компании? Мразь, какая же мразь. Впрочем, как всегда забывающая, что в одну игру могут играть двое. — Ваши слова ранят меня, эрэя! Неужели вы обо мне столь низкого мнения? По-вашему, я способен обесчестить даму? — Ни в коем случае, эр! Я знаю, для доброго рыцаря честь — это все. Но ведь злым языкам так легко опорочить женское имя. — Я защищу вас. — Неужели? Не иначе как грудью. Вы что же, готовы пойти на смерть за моё благополучие? Это похвально, но, снова простите, несколько опрометчиво. Алва насмешливо приподнимает брови, а Катари вдруг сводит челюсть от бессильной ярости. Она ненавидит Рокэ так сильно, что перед глазами плывет. Горе-любовник, демонстративно отказывающийся отстаивать честь многочисленных пассий, даже имея на то все права. Ему смешно? Смешно? Как он смеет! Что он знает о чести, о «женском имени»? Бездушное похотливое животное. Катари прикрывает глаза, усилием воли изображает ответную улыбку. Хочет сказать: «Тебе недолго осталось летать», но сдерживается. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Ничего. Однажды и Ворон попадется в силки и, лишившись крыльев, будет вынужден свить родовое гнездышко. Неважно, кто запихнет его туда – Дорак ли, Фердинанд, или та говорливая толстушка-кухарка, считающая вправе советовать герцогу, как лучше поступить. Главное, что в день, когда Рокэ Алва представит двору супругу – хорошенькую, тщательно выбранную из бесконечного списка претенденток, выведенную специально для него и под него, как породистая дайта на псарне – Катари будет хохотать в голос. Быть может тогда, честь чужих жен перестанет быть для первого любовника Талига пустым звуком, а стремление защищать ее – забавной шуткой. А может не станет… В конце концов Рокэ Алва умеет любить женщину только со снисхождением, как ребенка. Тогда он способен на нежность, на щедрость - так, чтобы с барского плеча, чтобы упиваться принесенным добром и ни на секунду не задумываться о последствиях. Стал бы Рокэ драться за честь жены? За мальчишкину дрался… Но то ведь «имя доброго рыцаря». Совершенно другая, куда более важная вещь. Это неожиданно горькая мысль. Потому что Рокэ Алва умеет любить мужчин. Со всеми недостатками, как равный равных. Выискивать для стоящего на посту Лионеля Савиньяка тарталетки с вишней, терпеть невнятный лепет никчемного муженька Катари о деталях очередного праздника, целовать Джастина Придда за портьерой. Она своими глазами видела, как он однажды с разбегу бросился на шею ненадолго заехавшему в столицу суровому старику фок Варзову, страшному как смертный грех. Что такой человек может понимать в женской чести, право? — Позвольте, но я сам в праве распоряжаться своей грудью и смертью. — Потратите и то и то на дуэль со свидетелями? Вызывать будете каждого десятого, как на круговую поруку, или через одного? — Всех, кого посчитаю нужным. У меня свои методы расчета. Рокэ снисходит до прямого взгляда. Пустого, уставшего. Честного, наверное. Он оглядывается, заставляя успевших развесить уши бросится изображать равнодушие. Голова, сжатая тисками высокой сложной прически, медленно покачивается из стороны в сторону. За ухом, оттянутым серьгой, загорается и гаснет отблеск знакомой золотой шпильки. Сложно сказать, действительно ли Рокэ с непривычки тяжело, или это – часть игры. — Вы крайне убедительны. Ваша решительность покорила меня. Я буду рада, если вы сопроводите меня, о, благородный рыцарь. Будь Катари Королем, а не Королевой, она могла бы притвориться, что не понимает намеков, приказать любовнику остаться. Фердинанд в такие моменты обожает делать вид, что ослеп и оглох. Возможно, именно поэтому у нее не получается поступить также. — А что же ваш супруг? — Вам есть до него дело? — Вам было. Не далее, чем минуту назад. — Женская натура изменчива, эр. Вы не рады этой перемене? — Отчего же? Пройдемся. Катари решительно подхватывает Рокэ под руку, как одну из своих фрейлин. Только бы не передумать. В ней так мало милосердия… Было бы жаль потратить его в никуда. Их куртуазная прогулка наполнена бессмысленной, малозначимой болтовней, редко связывающей мужчину и женщину, и еще реже – Катари и Рокэ. Раскачиваясь и спотыкаясь, они идут по королевскому парку, вдоль бесконечных рядов идеально ровных, ухоженных клумб, пока не сворачивают у спрятанной в зарослях плюща невысокой мраморной статуи обнаженного эрота, оказываясь в закрытой части, свободной от любопытных взглядов придворных. Здесь нет четко проложенных, усыпанных гравием дорожек, нет модных трехуровневых кустовых композиций, моду на которые в Талиг вместе с резными рукавами принесло из треклятой Гайифы, зато здесь растут совершенно дивные южные цветы, совершенно дивного синего оттенка. Капризные, требовательные, едва приспособленные под столичный климат, они почти гибнут каждую зиму, но неизменно расцветают к лету. Фердинанд приказал посадить их три цикла назад. Оценила бы эрэя Росио такой жест? Оценил ли эр Рокэ? С каждым шагом, шум маскарада становится все тише, пока, наконец не превращается в отдаленный шепот. Все, что Катари слышит – искусственно высокий, мягкий голос своей собеседницы, периодически забывающейся, и срывающийся на знакомый бархатный баритон. Рокэ, отчаянно не справляясь с отыгрышем пустоголовой столичной кокетки, спрашивает Катари о столичных слухах, военной службе, что она отродясь не несла, недавно заключенных торговых договорах с Каданом, о которых не приличествует говорить в обществе высокородных дам. Какой фарс. Бездарный спектакль, приятный Катари исключительно сменой поднадоевшего амплуа и, возможно, актерской неудачей любовника. Войдя в роль, она серьезно кивает в ответ на откровенный бред. Откуда дамам знать о таких глубоких и важных вещах, как внешняя политика собственной страны или военное дело, правда? Осторожно поправляет особенно нелепые ошибки, травит байки о несуществующих сомнительно-героических похождениях, даже вспоминает парочку сальных солдатских анекдотов, словом, делает все то, что обычно делают мужчины, пытаясь впечатлить хорошенькую девицу. Ее ни на секунду не покидает мысль о том, как нелепо происходящее должно быть выглядит со стороны – роскошная синеглазая южанка в дорогущем абрикосовом платье, раскатисто, басисто смеющаяся, фамильярно бьющая по спине жеманного блондина в шляпе с огромным белым пером, едва достающего спутнице до плеча. Возможно, Фердинанд все же знал, что делает. Катари весело. Она провожает Рокэ до самого дальнего выхода из сада, неприметного, удачно расположенного у многолюдной кривоватой улочки, где легко затеряться в толпе. Маленькая гадость – Рокэ, единственный из любовников королевской четы, принципиально отказывается пользоваться им по каким-то своим невразумительным причинам. В отместку прекрасная дама клюет Катари в уголок рта, клеймя отпечатком помады и, прикрывая перьевым веером злорадную гримасу, подаёт затянутую в перчатку руку. Без колец она кажется совсем крошечной и легко помещается в ладонь. Катари, не разрывая зрительного контакта, медленно склоняется вниз. Она отказывается отступать. Оставленный ей поцелуй, мокрый, неприятно долгий, намеренно оставлен там, где под тонким кружевом прячется болезненно чувствительный шрам. Если Рокэ это как-то волнует, он не позволяет этому отразиться на лице. Спектакль окончен и на месте очаровательной южаночки снова оказывается Первый Маршал – недостижимый и холодный. Катари демонстративно не смотрит ему вслед, не сомневаясь, что и он ни разу не оборачивается. Звон каблуков стихает, оставляя Катари в тихом, долгожданном одиночестве. Она достает из рукава платок, остервенело стирает помаду, только сильнее пачкаясь красным. Было глупо не ждать ответной гадости. Ни в чем неповинный батист с чужими витиеватыми инициалами, коварно притаившимися в углу, оказывается на грязной земле, под подошвой жесткого армейского сапога. Катари топчет несчастную тряпку, пока та окончательно не теряет своей белизны. Тяжело дыша, поднимает ее, запихивает обратно. Она ненавидит Алву-женщину, с той же силой, что Алву-мужчину. Она, наверное, могла бы их полюбить.