Драже

Лионель должен был ожидать этого. Есть в зимних месяцах что-то такое, превращающее взрослых мужчин в нелепых юнцов. Миле с самой первой, кажется, их зимы в Сэ, еще не зная даже, как произнести "снег", не наглотавшись половины звуков, поставил себе цель навсегда отморозить брату шею и, несмотря на возраст и звания, до сих пор от неё не отступился. В Торке суровые бергеры, стоило снегу достичь верной консистенции — Вот, этот как нужен! Влажный, липкий, из такого самые лучшие снежки! — становились хуже малых детей, и устраивали размашистые военные игрища, длившиеся порой несколько дней, а то и недель, с захватами снежных фортов и крепостей, осадами ледяных замков, блокадами продовольственных трактов, с любовной точностью воспроизведенных в сугробах по колено. Первая же столичная снежинка означала немедленное начало городских гуляний, усиленной подготовки к до смешного далекому Зимнему Излому, озабоченных вздохов Его Величества, попыток сразу и сейчас же решить все оставшиеся дела, и, конечно же, мельтешение во все стороны молоденьких корнетиков и порученцев, что нет-нет, да выводили что-то неприличное на промерзшем драгоценном хрустале стекла. Мужчины-юнцы хорохорились, рисовались друг перед дружкой хуже придворных девиц, чуть ли не топая ножкой, злились на нескончаемый поток требующих внимания задач, старательно ввязывались в абсурднейшие пари и ещё старательнее пили, прикрываясь необходимостью согреться. Рокэ Алва никогда не был исключением из этих тенденций. В каком-то смысле возможно их задавал. Его бесил холод, бесили нещадно ломающиеся и пушащиеся волосы, бесили бумажки, подступающие праздники, обледенелые ступеньки парадной лестницы, как-то не так сваренная сангрия, отраженный от снега свет... Всё. Зимой Рокэ бесило всё и все, и от этого он ударялся в дурацкое мальчишество сильнее прочих. Так что произошедшее - и безобразная утренняя ссора на ровном месте, и точно запущенный в лицо снежок - не должно было стать для Лионеля сюрпризом. Тем не менее, оттирая мигом загорающееся лицо рукавом, он с отстраненной неприязнью понимает, что удивлён. Рокэ, показательно хлопнув дверьми перед отправленным Дораком посыльным, засветло сбежал с поста, на ходу пожелав всем убираться в Закат и посоветовав попридержать все адресованные Первому Маршалу государственные дела на потом. Лионель не стал его останавливать – гиблое дело. Если Его Светлость Рокэ герцог Алва, Соберано всея Кэналлоа и Марикьяры изволил истерить, пусть делает это где-угодно кроме дворца. В публичном доме, или за карточной игрой, или, на худой конец, в одной из бессчетных кэналлийских питейных, где Соберано привечают с благоговением, которому впору завидовать олларианским святым. Лионель, право, поставил бы на то, что любовник уже успел залить страдание любимой кровью, пять раз забыться в объятиях, нежнее его собственных, и завалиться спать. Получается просчитался. Рокэ все ещё здесь, все ещё раздражен достаточно, чтобы сделать мелкую пакость, и зайтись смехом, резким, неловко скачущим с ноты на ноту, моментально выдающим, что его обладатель отвратительно пьян. Это многое объясняет. Скрюченный силуэт резко выделяется на фоне припорошенной снегом земли - Рокэ опять с головы до пят в черном. Отсмеявшись, он делает пару нетвердых шагов в неопределенном направлении и, поскользнувшись, вдруг летит вниз, бестолково махая конечностями. Изданный им звук уморительно напоминает задушенное карканье. Лионель, как есть, с мокрым лицом и воротником полным снега, срывается с места - поймать, задержать, вернуть в вертикальное положение. Что-то одно или все вместе. Только стоя над копошащимся в снегу телом, приходит в себя и усилием воли заставляет остановиться. Рокэ, встав на шаткие четвереньки и откинув волосы с лица, поднимает на него обиженный взгляд, некрасиво вытягиваясь в лице при виде протянутой руки. Лионель и сам ошеломленно смотрит на нее как на предательницу. «Как глупо», - только и успевает подумать Лионель, через мгновение уже летя вниз. Рокэ ниже почти на голову, вполовину легче и к тому же едва ли соображает, что делает. Ничего из этого, к сожалению, не спасает Лионеля ни от экспертно исполненной подножки, ни от стащенной овчинной шапки. Зараза. Лионель бьется коленкой о что-то обледенелое, коварно прятавшееся под идеальной белизной, болезненно зашипев, вскидывается и тянется за шапкой. Рокэ это, кажется, только подстегивает. Он извивается, колотит ногами воздух, делает все, что усложнить задачу, и Лионель, теряя терпение, наваливается на него всем телом, пытаясь если не успокоить, то хотя бы зафиксировать в одной позиции. Ребячество, какое кошкино ребячество.  Рокэ, рожден бесстыжим, ему все равно, тем более в такой кондиции, а вот Лионель никак не имеет права на подобное поведение. Не тогда, когда любой вне меры любопытный гвардеец может, совершая ночной обход, увидеть, как Капитан Королевской Охраны – его прямой начальник, на секундочку - и Первый Маршал, покряхтывая и каркая, катаются по снегу. Что если Её Величеству Королеве приспичит, провожая очередного любовника, выглянуть из окна, или, скажем, выйти на ночной променад? Невовремя отправленный со срочным донесением порученец, подгулявший слуга, допоздна заработавшийся секретарь - список возможных свидетелей морального падения высшего руководства Талига воистину впечатляет. Из ниоткуда, Рокэ кровожадно вцепляется Лионелю в нижнюю губу, обжигает рот ярким металлическим вкусом и, довольный, откидывается назад, затылком в землю. Лионель вновь инстинктивно подставляет ладонь. Тяжелый комок спутанных мокрых волос неприятно щекочет чувствительную от холода кожу. Лионель больно стискивает их в кулаке – потому что может, потому что хочет, и моральный облик вдруг перестает иметь какое-либо значение. Он опирается на свободную руку, пошире расставляет ноги. Готовится к удару, которого не следует. Рокэ остается лежать без движения, только грудь трясется от загнанных, прерывистых вздохов. Он вцепляется Лионелю в полу форменного мундира и расслабленно прикрывает глаза. Растекается по снегу, как объевшийся кухонный кот, ловящий на полу солнечные лужи – Эмиль с Лионелем завели когда-то, тайком от матушки и успешно скрывали, пока камердинер не выдал секрет управляющему. Влетело всем. Потому что, как сказала на своем певучем эпинском мать, кота «не есть возможно иметь» – ни согласно заповедям, ни согласно строгим домашним правилам. Тогда это только раззадоривало, вызывало совершенно детский упрямый протест, приведший к, наверное, десятку совершенно дурацких дисциплинарных нарушений. Сейчас Лионель понимает, что стояло за такой принципиальной строгостью, но обида, застарелая, въевшаяся, от этого не ослабевает. Эмиль так полюбил этого несчастного кота, что, узнав о вынесенном ему вердикте, еще месяц ходил как в воду опущенный. Уродливое, пугающее зрелище. Наверное, это доказательство того, что мама была права… нельзя им было иметь животное. И Росио иметь не стоило. Только теперь-то что? Уже поимели. Со всеми вытекающими. Лионель осторожно разжимает пальцы. У Рокэ течет из носа и он, как непослушного ребенка, утирает его все тем же рукавом. Что-то полузабытое, давно задавленное, поднимается из глубины души, какая-то умильная жалость, совершенно неуместная в сложившейся ситуации. — Ты хуже младенца, знаешь? – риторический вопрос, вообще-то не требующей ответа. — Неправда, - отвечает Рокэ, потому что ему, конечно же неважно хотели ли услышать его мнение. Он улыбается измазанными красным губами и кажется невероятно довольным собой. Многострадальная шапка, насквозь мокрая, как-то сама оказывается у Лионеля на макушке. Он морщится от холода и, коротко клюнув Рокэ в уголок рта, заставляет себя подняться. — Я надеюсь ты понимаешь, что ничего не изменилось с момента нашего утреннего разговора? Я не собираюсь убивать старшего Манрика на дуэли и тебе запрещаю. — Запрещаешь? — Настоятельно не советую. Рокэ только фыркает, и, подумав, решает ничего не говорить. Лионель засчитывает это как победу.