Непроизнесенное, но слышимое

Врачебная практика Кишитани Шинры, помимо сомнительных медицинских манипуляций, имела одно негласное ответвление — наблюдение за сложной экосистемой человеческих отношений, центром которой был его родной Икебукуро. И двое самых проблемных, самых интересных её субъектов уже много лет кружили в смертельном танце, который все вокруг называли враждой. Хейваджима Шизуо и Орихара Изая. Шинра, вечный оптимист и сторонник «мирного сосуществования», долгие годы наивно надеялся, что они одумаются. Ведь у них, если хорошенько подумать, так много общего! Оба — силы природы, каждый по-своему. Оба упрямы, как ослы. Оба… одиноки. Но год за годом Шинра с грустью констатировал: стена между ними не рушится, а лишь растет, обрастая новыми слоями взаимных обид, провокаций и откровенного насилия. Однажды, стоя у окна своей квартиры, Шинра стал свидетелем очередной уличной стычки. Шизуо, рыча, швырял в треклятого информатора всё, что плохо лежало, а тот уворачивался, как надоедливая муха, осыпая противника едкими насмешками. И тут Шинра увидел это. Нечто, что заставило его замереть с кружкой остывшего чая в руке. В тот миг, когда Шизуо, отвлеченный звонком Тома, на секунду отвернулся, маска с лица Изаи сползла. Насмешливый оскал исчез, сменившись выражением такой неизбывной, такой голодной тоски, что у Шинры сжалось сердце. Вся поза Изаи, его взгляд, устремленный в спину уходящему врагу, его напряженные плечи — всё кричало одним-единственным, немым воплем: «Ну посмотри же на меня! Разгляди меня настоящего!» И Шинра вдруг с поразительной ясностью осознал. Это не ненависть. Это отчаянный, неумелый, искалеченный годами взаимного отрицания крик о помощи. Это — любовь. Та самая, о которой в учебниках по психиатрии не пишут, — ядовитая, разрушительная, но от этого не менее настоящая. В ту ночь Шинра не спал. Перед ним стоял образ Орихары Изаи — гения манипуляций, который панически боится одной-единственной вещи: быть уязвимым. Боится боли, отвержения, неприятия. Боится настолько, что готов был вечно носить личину врага, лишь бы не рисковать и не открывать свою израненную душу. И Шинру охватила странная, почти отцовская жалость. Кто, если не он, поможет этим двум идиотам? Кто даст им тот самый толчок, который снесет эту дурацкую стену? На следующее утро, за завтраком, он поделился своим открытием с Селти. — Видишь ли, Селти-тян, — говорил он, размахивая вилкой с куском омлета, — ситуация клинически ясна! Подавленные эмоции, годами копившееся напряжение… Изая-кун просто не в состоянии сделать первый шаг. Его страх парализует волю. Но что, если… что если мы немного поможем ему? Подтолкнем? Укрепим его дух, дадим ему ту самую недостающую каплю смелости, чтобы он наконец признался Шизуо-куну в своих истинных чувствах? Селти, как всегда, выслушала молча, ее безмолвный ответ был прочитан Шинрой в ее спокойном взгляде как согласие. Этого было достаточно. Одухотворенный благой целью, Шинра и представить себе не мог, к каким последствиям приведет его вмешательство. Он мечтал разбудить в Изае смелость. Он и не подозревал, что разбудит нечто иное — темную, жаждущую сущность, для которой не существовало слов «страх» или «отвержение». Сущность, которая не станет ничего рассказывать. Она просто возьмет то,что хочет.