Непроизнесенное, но слышимое

Жаркий полдень в Икебукуро. Шизуо шагал по тротуару, не замечая ни яркого солнца, ни толчеи. Внутри него бушевал шторм – остатки ночной эйфории, смытые волной дневного опустошения и горечи. Изая снова исчез. Не отвечал на звонки. Как призрак. Только в темноте он становился реальным, страстным, его. А днем... днем он был колючей тенью, от которой веяло ледяным презрением. Перед Шизуо остановился призрачный байк и на нем — черная фигура в желтом шлеме с кошачьими ушками. Селти. В руках она держала электронный коммуникатор, экран которого был обращен к нему: «Привет, Шизуо. Давно тебя не видела.» Шизуо просто кивнул, не в силах выдавить улыбку. Его обычная сдержанность сейчас была похожа на надгробную плиту. Текст на экране коммуникатора сменился: «Ты выглядишь... разбитым. Хуже, чем после драки с Изаей. Что-то случилось?» Шизуо замер при упоминании имени Изаи. Кому еще можно было сказать? Кто, кроме этого странного, но старого знакомого, поймет хоть что-то в этом безумии? Он отвел взгляд, сжав кулаки в карманах куртки. — Он... — начал Шизуо, голос хриплый. — Изая. Опять. Днем — ни слуху ни духу. Как будто я чума. Как будто быть рядом со мной — самое гадкое, что только может случиться. Он поник головой и горечь в его словах словно повисла в воздухе. — А ночью... ночью приходит. И говорит... такие вещи. Смотрит так. Что невозможно не поверить, что он... нуждается. Что ему страшно. Что он... — Шизуо запнулся, но слова вырвались сами собой, тихо и твердо: — ...любит меня. Он посмотрел на безголовую байкершу, словно ища подтверждения безумию своих слов. — Но утром... снова стена. Колючки. Насмешки. Как будто ничего не было. Как будто все, что между нами было, мне просто приснилось. И жить так... — голос Шизуо надломился. — Я больше не могу, Селти. Это выматывает. Как будто существуешь лишь наполовину. Как можно любить кого-то... — он снова произнес это слово, без тени смущения, с какой-то обреченной прямотой, — ...но получать его только в темноте, когда он спрятан даже от самого себя? Селти долго стояла неподвижно, как восковая статуя. Потом взяла свой электронный коммуникатор и начала печатать, медленно, с паузами, набирающая текст рука дрожала, словно слова с трудом поддавались: «Шизуо...Я... Мы... Мы с Шинрой... совершили ошибку. Большую.» Шизуо нахмурился. — Ошибку? Ее рука заскользила по дисплею и текст побежал быстрее, с отчаянием: «Мы хотели помочь. Изае... Шинра заметил, как Изая смотрит на тебя. Он так боялся. Так прятал свои чувства. Мы видели его боль. Мы... попытались дать ему "смелость". Энергия... моя энергия... должна была помочь его подсознанию прорваться. Найти слова. Найти силы признаться тебе. Осознанно. Днем.» Шизуо почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Что? «Но мы не подумали... не подумали о ТЕБЕ. О том, что почувствуешь ТЫ. Мы не учли силу его страха. Его подсознание... оно не прорвалось наружу днем. Оно... вырвалось ночью. Отдельно. Как тень. Как его собственная, самая темная и самая жаждущая часть. Тот, кто приходил к тебе... это был Изая. Его желание. Его страх. Его любовь... в самой чистой, неконтролируемой форме. Но... это не был он целиком. Не тот, кто помнит. Не тот, кто может выбрать это сознательно.» Пауза. Потом, медленно, как приговор: «Тот, кто любил тебя ночью... он не помнит этого днем. Тот, кто днем бегает от тебя... он не знает, как это — быть с тобой так, как было ночью. Они... разорваны. А ты... ты оказался между ними.» Шизуо отшатнулся, будто от удара. Все встало на свои места. Изнанка рая. Объяснение ледяного равнодушия дня и страсти ночи. Он смотрел на Селти, но не видел ее. Он видел Изаю — ночного, с горящими глазами, шепчущего признания. И Изаю дневного — холодного, насмешливого, сжимающегося от одного его взгляда. Два врага в одном теле. И он... он любил обоих? Или любил того, кого никогда не существовало целиком? Он не знал, что чувствовать. Пустота. Горечь обмана — не Изаей, а судьбой, ситуацией. Глухая ярость на Шинру и Селти за их слепое вмешательство. Жалость к Изае, запертому в клетке собственного страха даже после всех этих ночей. И... страшное, щемящее понимание. Ночной Изая, со всей его страстью и уязвимостью... это тоже был ОН. Настоящий. Просто... отрезанный от дневного сознания. Не фальшивка. Его самая сокровенная, спрятанная правда. — Почему? — вырвалось у Шизуо хрипло. — Почему он... днем... не может? Почему так боится? Вопрос висел в воздухе, адресованный и Селти, и вселенной, и тому призраку, который звался Орихарой Изаей. Селти не ответила сразу. Но когда она показала экран коммуникатора Шизуо, там было лишь одно слово, написанное с огромной виной и печалью: «Страх.»

***

Тем временем, в своей квартире, Изая стоял у окна. Солнечный свет резал глаза. В кармане ждал телефон Шинры с обещанием «решения» — интеграции, слияния, возврата воспоминаний. Все, что ему было нужно — согласиться. Позвонить. Прийти. Но для этого... для этого нужно было сделать шаг. Не ночью, когда страх тонул в темноте и желании. Сейчас. При свете дня. Найти Шизуо. Посмотреть ему в глаза. И сказать это. Не прячась за «ночной сущностью». Самому. Это же так просто! «Я люблю тебя». И все. Но мысль обожгла, как раскаленное железо. Горло сжал знакомый, мучительный спазм. Тошнота подкатила к самому верху. Ноги стали ватными. Он схватился за подоконник, чтобы не упасть. Слишком страшно. Слишком... беззащитно. Открыть грудь и подставить ее под возможный удар. Доверить Шизуо самое сокровенное, самое уязвимое место в своей душе — и рисковать, что тот просто посмотрит с презрением, с насмешкой, или, что хуже всего, с безразличием. Рисковать, что его «люблю» разобьется о стену вечной вражды, которую он сам так старательно возводил годами. Он не мог. Физически не мог заставить слова подняться из груди. Страх душил, парализовал. Даже мысль о том, чтобы позвонить Шизуо и просто сказать «нам нужно поговорить», вызывала панику. Он отшатнулся от окна, как от края пропасти. Решение Шинры... оно было таким простым. Техническим. Без этого ужасающего акта признания. Ритуал, энергия, слияние — и все воспоминания его, все ночи станут его достоянием без этого невыносимого риска. Но... станет ли он от этого целым? Или просто получит сувениры, не совершив главного прыжка? Изая опустился на пол, спрятав лицо в коленях. Его тело сотрясала мелкая дрожь. Выбор был невыносим: прыгнуть в пропасть откровения или принять «решение» и остаться вечным заложником своей же половинчатости, пусть и с полным набором воспоминаний. Страх или капитуляция. Любовь требовала мужества, которого у него, казалось, не было.