Любой грех познан в искуплении.

— Не тревожит ли тебя, дорогой мой искушённый, совершенный грех? — чужие руки небрежно скользят по шелковистой коже в районе шеи, плавно спускаясь к напряжённым плечам. Движения у человека сверху такие уверенные... будто он всю жизнь свою нечистую занимается подобным. Знает, как правильно расслабить тело и под какие одежды (если они всё ещё на человечьем теле) стоит перепрятать свои руки. Какие же мысли отвратительные лезут в его, казалось бы, чистую голову. Никто из святых и подумать бы не мог, что в самом сердце церкви — там, где аромат ладана густо висит в воздухе и свечи отбрасывают дрожащие отблески на иконы, — может происходить нечто столь ужасное. Среди ночи двое грешных душ дерзнули преступить черту, совершив одно из семи божественных преступлений. Похоть — сильное, неконтролируемое желание, что отдаляет человека от Бога и способно привести к другим, ещё более тёмным грехам. Но разве бывает иначе? Разве кто-то способен устоять перед соблазном, когда сердце уже бьётся в унисон с запретным ритмом? Колени человека, что по собственной воле отверг Всевышнего, теперь больно упирались в холодную керамическую плитку, и странное удовольствие пронзало его тело. Был ли ты чист изначально, Лололошка? Если ты так поддан греху, может, он всегда был тебе ближе, чем вездесущий. Уверен ли ты, что он был милостив к воле твоей? — Ты, грешной дух, можешь остановить это издевательство над именем Его в любой момент... только пожелай, — сладостные речи, наполненные неосознанной (для того, к кому обращаются) язвительностью, привязывают «святого» к говорящему ещё ближе, чем было вообще велено высшими сближаться с людьми. Его шея уже давно обмотана кровавой нитью истинности бытия. Люди предначертаны друг другу судьбой... разве нет? — Мне не омыть душу свою, сколько бы я ни каялся. Сколько бы ни падал ниц перед образом Его — не получу желанного забвения и помилования, — даже сейчас, когда он упоминает волю Его, он следует лишь желаниям. «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно». Почему же ты ослушался заповеди Божьей? Заповеди, что были написаны Моисею от самого Бога. Руки истинного грешника вновь скользят вверх, касаясь его разгорячённых ушей. Ласкают сначала мочки — те, что никогда не знали прикосновения игл, — потом вдоль по завитку, странно щекочут ушную раковину... Непонятные для него ласки, что, уже неудивительно, приятны. Лололошка давно признался — и себе, и нравственному уроду перед ним. — Вы, небось, исповедники — все такие медлительные? Прощаешь себе отрицание? — уста его укрыла сладостная усмешка. Неудивительно, что ирод начнёт издевательства. И.. Его руки будто невзначай притягивают собеседника за волосы вперёд, заставляя, наконец, перестать бояться смотреть искушению прямо в глаза. Этого оказывается достаточно. Пусть и неспешно, но язык выскальзывает из-за белых решёт зубов и касается разгорячённой плоти. Странное чувство — будто всё внутри переворачивается. Все ли испытывают подобное, ступая на этот греховный путь? Он действует наугад, неуверенно, исследуя то, что прежде не знал, пока хозяин реагирует первым тяжёлым вздохом. Не зная, насколько долго стоит продолжать, он решает просто отдаться дороге этой, и потратить на это столько времени, сколько потребуется. — Ты делаешь всё очень хорошо, мой ненаглядный, — шепчет сверху неназванный мужчина. Почему-то имя Кавински ассоциируется у него с одним единственным словом — преображение. А может, с чем-то ещё — с тем, как человек постепенно принимает нечистое в себе, приспосабливаясь к запретному. А ведь не велели тебе, Господь, давать им жизнь? — всплывает в мыслях фраза, и от неё становится странно спокойно. И вновь приходят действия, кончик язычка окручивает вокруг головку, поднимая взгляд на уже известного мужчину. Нравиться ли тебе это действие? Кончиком глосса спешит по уздечке, которая соединяет головку с телом полового члена, а затем аккуратно пройдеться вокруг отверстия уретры. — Сам факт преклонности твоего образа к моим ногам меня ужасно тешит. Ты выглядишь до неприличия пошло, мой милый... «Ло», — он отпускает бедные волосы, которые всё это время сжимал в пальцах, и позволяет себе провести по мягким щёчкам, покрытым пунцовым румянцем. — Ну-ну, не смотри так на меня, лютейший раб. Смирение, которое раньше рождалось перед высшими силами, теперь принадлежало лишь этому человеку — наглому, самовыраженому. Ну ублюдку одним словом. Он не позволял себе отвергать данное ему благословение. Поэтому просто поддался — неожиданно обхватыватил своими мягкими губами головку,плавно двигаясь вдоль ствола. Иногда он приостанавливался, тратя время на восстановление дыхание, и вновь поднимая взгляд вверх — на своего нового «бога». Плавные движения вверх и вниз заставляли его всё чаще вдыхать тяжёлый, душный воздух, будто он больше не мог найти ни глотка желанного кислорода. Не ведомо Лололошке, насколько же приятно сейчас человеку сверху. Он осторожно выцеловывает чужое достоинство (то самое, что по праву можно назвать мужским). Вибрации, проходившие по телу в силу сбившегося, да и неправильного дыхания, будто откликались, усиливая и без того натянутые до конца ощущения. Прямо таки будоражит. — А зубки чистил? Или у вас, присвятых, они с верой приходят чистые? — зачем он это спрашивает? Может, просто, чтобы разрядить тишину. Боится ли он чем-то заразиться от святого? Смешно даже думать об этом. На что и получает честную критику своего пошлого бреда — лёгкий укус. Предупреждает..,— жестокий ты человек, Лололошка. Следствием новых звуков, больше похожих на приглушённые стоны, стало ускорение движений..Кажется, кто-то наконец понял, как поймать превосходство в свои руки. Лололошка начинает действовать активнее, осторожно, но с какой-то внутренней уверенностью. Каждое движение даётся ему проще, дыхание становится глубже, и он всё отчётливее ощущает — да, сейчас всё идёт правильно. Он принимает глубже. Добавляет в оральной стимуляции ещё и руки собственные. Новичкам всегда везёт. — Вот это я понимаю… инициатива. Ни одна сука не сосала мне так, как ты, — снова звучат грубые слова, впиваясь в сознание, будто разрывают изнутри. Какой же ты мерзкий, Лололошка. Не противно ли тебе, часом? Не мерзко ли осознавать такого себя? — проскальзывает невольно мысль. Он не может не остановиться от этого бездушного голоса, от слов, что цепляются за душу, будто Монстры из под колыбели. Печаль медленно окутывает его. Он уже не движим желанием. Или, может быть, это желание просто притупилось — помогло ему удержаться на грани разума, не дать себе окончательно раствориться в чужой воле. Он осторожно отстраняется, сползая на пол, и убирает руки. Пальцы, оставшись без опоры, словно сами собой обвивают собственное тело — в честной попытке утешить себя. Это не остаётся без внимания. Человек, казавшийся ему бесчувственным выродком, вдруг медленно опускается к нему — осторожно, словно падает ниц перед чем-то святым. Не перед богом он склоняется, а перед тем, кого только что обидел. — Лололошка… тебя задели мои слова? — голос его звучит тихо, почти виновато. — Прости. Я ведь хотел похвалить тебя… если ты не понял. — Это грех… я… грязен. Чем же я теперь от порочных сук отличаюсь? Ничем, — он шепчет это скорее себе, чем своему искусителю. И Не существует более сильных чувств, которые способны так плотно укутать Лололошку, как тревога. И образ уже не тот: напуганное дитя, с закрытыми глазами, обнявшее самого себя, бежит прочь — от себя и собственного поступка. Сознание его забито тем, что мерзко даже произносить вслух… и будет забито, пока его лицо не притянут за подбородок тёплые пальцы, заставив уткнуться губами в чужие. Глаза тут же увидят свет — и светлые кудри перед собой. Он поддаётся этому поцелую. Поцелую нежному, тревожному… наполненному скрытым беспокойством, созданным из чужой вины. А Кавински лишь мягко накрывает губы, но не смеет углубляться без ответа, без желания другого. Он ведь и на близость его не принуждал. — Отличие несомненно есть, мой путеводитель. Они пошли в объятия греха, лишь бы его совершить, а ты… ты подошёл к этому с любовью. Ты не грязен.., — он говорит почти шёпотом, целуя его губы, маленький нос, припухшие от недавнего действия уши. Пусть Кавински и плох в словах утешения, всё же слушать его — помогает. Он окутывает неуловимой, почти домашней заботой, обнимает его за плечи… хотя стоящий член всё ещё безжалостно портит картину. — Что-то неведомое мне заставляет верить твоему красноречию… — и получатель позволяет себя утешить. Их лбы забавно сталкиваются, отдавая лёгкий, странно успокаивающий отклик в сердцах. Руки Лололошки постепенно расслабляются, оседая на его ногах, будто наконец нашли место покоя. — Я польщён, — голос снова становится прежним: уверенным, тягучим, принадлежащим тому, кто, кажется, и не умеет говорить иначе. Руки порочного перед ним вдруг скользят к подолу одежд его светлости, задирая их почти до самых путей возможного слияния. И что же делает грешный? — Позволишь мне ответный грех совершить? Мы ведь тогда будем квиты, — усмешка звучит тихо, но горячо. — Ты… что ты надумал себе, ирод… — всё так же шепчет святоликий, теперь уже не столько от страха, сколько от настороженности перед новым. Его голос дрожит, но руки не останавливают — лишь взгляд, полный противоречия, кричит о спокойствии, за которым скрыта тревога и покорность. Лололошка вздрагивает, стоит юноше лишь коснуться его члена — провести по нему впервые, с любопытством пробуя запретный плод. Им ведь не позволено трогать себя, а он… он лезет — дерзко, без спроса, словно это право всегда было его. Лололошка резко вздыхает, вдыхая воздух сквозь стиснутые зубы. Поднимает взгляд — растерянный, непонимающий, будто ищет ответ, но не находит. — Ты ведь не думал, что мы закончим только на мне? — губы Кавинского касаются его освещённого лица, выцеловывая каждую черту в такт лёгким, но настойчивым движениям. Ему это доставляет почти болезненное удовольствие: видеть, как человек теряет равновесие от прикосновений, подаренных именно тобой. Когда кто-то рушится перед тобой — не от боли, а от слишком сильного удовольствия — в этом есть что-то неприлично притягательное. Особенно когда он так чист, так невинен в своём смятении. Приятно ли этому девственному от происходящего? Несомненно. Его лицо искажается не от страха, а от неожиданного, яркого возбуждения, которое пробуждает этакое живое внутри. Лололошка судорожно вдыхает, словно воздух вдруг стал редким, и его тело реагирует само — не осознанно, не по воле, а по природе. Руки, что ещё недавно покоились на коленях, тянутся к чужим запястьям — не чтобы остановить, а чтобы удержаться, не раствориться в этом мгновении. Он никогда не позволял себе подобного — по крайней мере, хотел в это верить. Но теперь всё рушится, все границы стираются, и в один миг остаётся только тяжёлое дыхание и непонимание того, что с ним стало. — А со своим телом я разберусь чуть позже, — произносит белокурый совсем не обращая внимания на скорое опорожнение.. неужели этого он и ожидал,ирод? Кавински не даёт ему более думать о том, что сейчас совсем не важно — он тянется за новым поцелуем — долгим, мягким, почти бережным. Всё, что было до этого, становится только фоном к этому касанию: странно, нереально, но по-своему романтично..