Ангел, брошенный в мою постель

Тепло на первом этаже давило на голову всё больше, музыка ездила по мозгу и заставляла его сжиматься с каждым разом сильнее, рой разговоров мешал различать слова парня сбоку. Где-то на поверхности мозга Тайлера всплыло желание выяснять личные отношения именно на студенческой вечеринке. В его стиле. Он без остановки говорил, как жалеет о своих поступках, но и сама возлюбленная могла бы подавить свою гордость и извиниться за неприятности, преследующие их в последнее время. Слишком часто он пытался призвать её к ощущению вины, которая отсутствовала по неизвестным никому причинам. Каждый раз она равнодушно пожимала плечами на его вопросы, уходила от разговоров по причине головных болей, не отвечала на звонки и не желала встречаться чаще, чем на общих занятиях. Тайлер перебирал их совместные прогулки, просмотр фильмов и совместное пребывание в квартире Уэнсдей раз за разом. Ни тогда, ни сейчас в глазах напротив не пылала заинтересованность. Их отношения давно потерпели крах. Он слышал это сто раз, но считал, что огонь между ними можно подпалить заново. Был ли он вообще? Бросив сотые попытки достучаться, парень недовольно встал с дивана, чуть не столкнувшись с группой миловидных брюнеток, обошёл их с неприязнью и растворился на ступеньках, ведущих к уличному бассейну. Там было тише, но относительно скоро все напьются в дрова и пойдут нырять. Уэнсдей облегченно вдохнула и, ощутив резкий запах алкоголя, сладких духов и сигаретного дыма, сдвинула брови ближе к переносице. Посвящение первого курса — традиционный повод закатить вечеринку уже после вводной недели. Уэнсдей оказывалась на ней третий год подряд и каждый раз видела примерно одинаковый ход событий, только место проведения менялось. В этом году это был внушительных размеров дом близнецов со второго курса. Она видела их мельком в университете, но имён не помнила. Или не знала? Идти не хотелось сильнее обычного, но Тайлер ходил хвостом несколько дней подряд и упрашивал хотя бы один день провести в общих компаниях. В конце концов она сдалась, но пообещала уйти задолго до рассвета. Первокурсницы волнительно оглядывались на столы с литрами чистой водки, бесконечно подкрашивали губы, мешали всю выпивку, которая нормально пахла, и застенчиво толпились с новыми знакомыми; танцпол блестел смелейшими из них. Только что с него сошла очаровательная блондинка с цветными кончиками волос, подкрученными в лёгкие волны, удерживая в руках пустой бокал. Она немного покачивалась на каблуках то ли от усталости, то ли от градуса. Из-под её майки на бретельках кокетливо выглядывал кружевной лифчик чёрного цвета. С двух сторон от неё шли такие же пьяные подружки, что-то шепча на ухо в перерывах между звонким смехом. Блондинка игриво подмигнула одной из них и обернулась, чуть не пошатнувшись вновь от слишком резкого взмаха головой. Уэнсдей ощутила на себе её пристальный взгляд, ставший в одно мгновение застенчивым, и всё равно продолжила пялиться в ответ. Несколько секунд они смотрели друг на друга сквозь толпу с отрешенностью от реальности, пока их не прервали по-прежнему радостные и лёгкие от количества спирта внутри девушки. Они тщательно, насколько позволял алкоголь, проследили за взглядом подруги и, встретившись с третьекурсницей, удивлённо замолчали. Незнакомка опомнилась и отвернулась со смущенными глазами. Песня переключилась, один из близнецов появился в распахнутых дверях, где недавно растворился Тайлер, и закричал, что бассейн совсем тёплый. Студенты повалили на улицу, а силуэт блондинки исчез среди них. Уэнсдей осталась сидеть, согнув ноги в коленях, и прислушиваться к внутренним позывам. В голове отчаянно всплывал образ пьяной первокурсницы в тоненькой майке с оголенными плечами. Её лицо источало оживленность и несвойственную только поступившим готовность дерзить. В доме осталось совсем мало людей. Компания в углу играла на раздевания, на втором этаже снова и снова хлопали двери уборных, на кухне доедали холодную пиццу, намешивая коктейли. Издалека было видно, как в бассейн прыгают в нижнем белье, зажимаются, попустив ноги в прохладную воду, и играют в большой надувной мяч, найденный в гараже. Уэнсдей не имела и малейшего понятия, где находится Тайлер, поэтому спустя полчаса разглядываний больших часов на стене, когда в глазах совсем помутнело от скуки, поднялась и прошла мимо сидящей на полу компании, играющей в избитую банальщиной бутылочку. В неё играют каждый раз, желая затянуть в постель глупую новенькую, что готова на всё, чтобы влиться в коллектив и продемонстрировать самой себе свободу от родительской опеки. В подтверждение этому в кругу обнаружилась одна из девиц, что недавно танцевала с блондинкой и весело шептала ей о чем-то. В коридоре Уэнсдей достала из горы упавших кофт и лёгких курток свою, набросила на плечи и рефлекторно нащупала в кармане ключи от машины. На переднем дворе, где студенты оставляли свои машины, не было почти никого, за исключением курящих. Сентябрь стоял на редкость тёплый. Казалось, он не хотел изъявлять лето и продолжался августом, изливался тёплыми солнечными лучами и яркими звёздными ночами, безоблачным небом и влажноватым воздухом. Вечерами темнело быстрее и становилось намного прохладнее; порой пальцы замерзали так, что переставали слушаться. Уэнсдей оглядела двор в поисках своей машины и нашла её под раскидистым деревом с ещё зелёной листвой. Хотелось поскорее попасть домой, сходить в душ и лечь на постиранные утром простыни. Оказавшись рядом с машиной, она открыла дверь и бросила ключи на кожаное сиденье, с удовольствием осознав, как вокруг тихо. Голова постепенно начинала раздуваться от количества шума. Спину кольнуло пристальным взглядом со стороны. Уэнсдей обернулась в темноту почти сразу. Теперь Тайлер наблюдает за ней из-под пелены ночи? Его настойчивость начинала выводить из себя. Около дерева и правда кто-то стоял, задумчиво покручивая в руках маленькую бутылку с розоватой жидкостью. Это не был Тайлер. Фигура была худая и точно женская; ноги выглядели особенно хрупкими, покачиваясь на каблуках. Та девушка, сверкающая улыбкой среди танцующих, стояла и смотрела на неё опять. Уэнсдей словно откинуло назад. Такое чувство может захлестнуть, когда ситуации с абсолютно незнакомым человеком повторяются снова и снова. Непонятное побуждение внутри заставило сделать несколько шагов под пышную листву, куда не попадал искусственный свет из окон дома. Голубые глаза на маленьком расстоянии стали четкими и ясными. Над ними подрагивали ресницы. Моргания выходили частыми. Тёплые порывы ветра трепали волны волос, на губах красовались улыбка трезвее, чем в доме. Оголенные руки незнакомки были сплошь усыпаны мурашками. Уэнсдей могла поклясться, что и ноги находились в том же состоянии, просто не были ей видны в темноте. В пальцах блондинка на самом деле сжимала напиток с маленьким градусом. От него несло сладостью малины и кисловатым гранатом. Она молчала, разглядывая застывшую перед собой, и часто дышала. Уэнсдей с трудом отвлеклась от любования выглядывающими на ключицах костями, выныривающим языком, облизывающим губы раз за разом, и смелыми глазами. Внутри шумело отчаянное желание не оставлять её одну в холоде ночи рядом с пьяными студентами. Куртка спала с плеч в руки. Аддамс приблизилась вплотную к незнакомке, нарушив любые понятия о личном пространстве; вторглась в него, мгновенно захлебнувшись до одури сладкими духами, перебивающими крепкий алкоголь. Не задумываясь и повинуясь исключительно своим желаниям, Уэнсдей набросила на чужие плечи едва нагретую её собственным телом ткань. — Общежитие уже закрыто. Где твои подруги? Нельзя находиться одной в пустынном дворе ночью, особенно на подобных мероприятиях. Поедем ко мне. Тебе нужно нормально поспать, а не попасть в отвратительную историю, — пальцы нашли чужую ладонь. Рука незнакомки оказалась обледеневшей. Уэнсдей сжала её и потянула за собой, на что не получила и малейшего сопротивления. Девушка следовала за ней на шатких каблуках, иногда тихо ругаясь себе под нос, когда под ногами оказывалась кочка. В тишине она села в дорогой салон машины и устало прикрыла глаза, почти моментально вновь их открыв. Уэнсдей перегнулась через неё и привела кресло в лежачее положение; пускай спит. Между их телами бежали крошечные огоньки, покалывающие сердце тонкими иголками. Прошло несколько минут, прежде чем машина тронулась и выехала на длинную, пустую трассу. В машине не играло радио и всё полнилось тишиной. Пьяная первокурсница лежала, повернув голову в сторону заботливой спасительницы, и вглядывалась с заалевшими от смущения щеками. — Энид. Меня зовут Энид Синклер, — тихий голос зазвенел в тишине. — Обычно я так не напиваюсь, — она пьяно рассмеялась от глупой попытки оправдаться, кладя под щёку тыльную сторону ладони. — Как тебя зовут? Ты учишься в том же университете, куда я поступила. На каком курсе? Уэнсдей посмотрела на неё с большим интересом. Всегда интересно разглядывать тех, кто побуждает тебя поступить иначе, чем обычно. Никогда ещё она не возила пьяных девочек к себе домой, разглядывая тонкие вены на их запястьях и едва заметные очертания рёбер под тканью майки. В ней было что-то хрупкое и манящее. Запах сладких духов, смешанный с малиновым коктейлем, перебил привычный аромат кожаных кресел. С силой Уэнсдей вернула взгляд на дорогу, надавив на газ чуть сильнее. Машина беззвучно понеслась быстрее. — Уэнсдей Аддамс. На третьем, — незнакомка кивнула и прикрыла глаза, но спать не собиралась.

***

Язык скользил по чужому круговыми движениями, на что получал ответные лёгкие толчки. Казалось, они не хотят уступать друг другу, искренне наслаждаясь дразнящей игрой. В горле плескался кипяток непривычного удовольствия от мягких губ и расслабленных поглаживаний по низу живота. Таз инстинктивно дергался, когда холодная рука прижималась всей пятерней к области чуть выше резинки трусов. Этот жест заполнял собой всё сознание. Иногда губы размыкались и лица отстранялись друг от друга на несколько сантиметров. Обе смотрели горящими глазами, нагло заглядывая в рот; желание вновь попробовать друг друга на вкус билось в скулах. Тогда Уэнсдей обхватывала чужую поясницу и прижимала ближе к себе, изнеженно раскусывая припухшие губы. Бледные пальцы Энид гладили её над грудью так правильно, что не оставалось полос отвращения. Раньше поцелуи не доставляли ничего более менее удовлетворительного, но сейчас она жадно вылизывала приоткрытый в приглашающем жесте рот. Смущение упало в воду и растворилось в покрывале интимной близости между ними. Уэнсдей бежала левой рукой к затылку, покрытому светлыми волосами, и осторожно сжимала пряди у основания. Иногда их зубы бились в порыве страсти, и они начинали глупо улыбаться, пока один из языков не затягивал в ещё один раунд. Уэнсдей слышала нежные постанывания и награждала за них своими, откровенно отдавшись выцеловыванию. Она и поверить не могла, что все глупости, связанные с прелестью поцелуев, в один момент могут оказаться правдивыми. Лицо бесконечно подставлялось под ласковые поцелуи вдоль ключиц и обычно напряжённой переносицы. Лёгкая простынь, под которой спала последние жаркие дни Уэнсдей, путалась в ногах Синклер, когда она приподнимала бёдра с коленей старшей, чтобы переместиться ещё ближе к чужому телу. Энид смеялась своим звонким смехом каждый такой раз, заполняя привычную пустоту квартиры. Они были так близко, что ткань терлась друг об друга, пуская электричество. Голова кружилась от почти болезненной нежности, глаза жадно находили силуэты напротив, пытаясь удостовериться, что это не сон. Обе нуждались в этих правильных, страстных поглаживаниях. Они целовались так долго, что губы начали опухать и неметь, лицевые мышцы ныли и переставали работать так усиленно, но отпускать друг друга не хотелось. Казалось, они проглотили больше литра влажности друг друга. Уэнсдей почувствовала, как уставшее тело всё равно ищет нежные ласкания в области шеи и затылка. Подобного она не чувствовала с Тайлером. Ничего и близко подобного она не чувствовала никогда на свете. Энид ещё раз поцеловала её коротко и надёжно, прежде чем отстранилась окончательно и заглянула своими голубыми глазами в её лицо. — У тебя тоже взрывается что-то в груди? — Энид шептала так тихо, словно их мог кто-то услышать. Уэнсдей прислушалась к ощущениям внутри и кивнула, блаженно уставившись в ответ. — Я больше не чувствую себя пьяной. Чувствую себя необычно. Только пить хочется. Уэнсдей сжала её ладонь каким-то искренним порывом. Внутри лилось ощущение, будто они знакомы несколько лет и все эти несколько лет не вылазят из постели. Не было ощущения легкодоступности или наивности. Всё происходящее казалось таким правильным и долгожданным, что хотелось ущипнуть себя, а ещё лучше — позволить ущипнуть себя чужим зубам. Она потянула Энид за собой и дотронулась до выключателя в тёмном проёме. Щелкнула. Кухня озарилась приглушенным светом. Энид села на стул и вытянула ноги, только сейчас заметив кровавые ранки на косточке ног. Туфли натерли. Она покрутила ступнями, но не почувствовала и намёка на боль. Эйфория внутри была такой чистой, что хотелось плакать от лёгкости и удовольствия. Их пальцы дотронулись друг до друга, когда Уэнсдей подавала ей стакан с прохладной водой. Глотка наконец почувствовала недостающую жидкость и тут же потребовала новую порцию страстных поцелуев. Уэнсдей оперлась бёдрами о столешницу и свято посмотрела на колени напротив. Они были в нескольких крошечных царапинках и полнились парой совсем незаметных шрамов. Энид. Энид. Захотелось сказать имя вслух и попробовать на язык, прямо как его хозяйку. Энид маленькими глотками осушала стакан. Внезапно тоже захотелось пить. Сегодня им не нужно было больше, чем ласковые поцелуи, и это откровенно сводило с ума. Сбивало с толку то, что обе и не задумывались о чем-то большем, с натуральным удовлетворением прижимаясь телами и исполаскивая полости рта мокрыми движениями языков. Уэнсдей всю ночь слепо следовала за смехом, тоже внутренне предаваясь улыбкам оседлавшей её девушки. В грудной клетке и правда что-то обрубало способность трезво мыслить. Наверное, в подобном состоянии даже за руль нельзя.

***

Простыни под ними мялись и сбивались. То одно разгоряченное тело оказывалось над чужим, то другое. От Энид пахло гелем для душа Уэнсдей, но запах сладких духов не исчез окончательно; он въелся в волосы. Энид постанывала обезоруживающе, тихо и часто. Её бёдра качались от каждого особенно уверенного поцелуя. Они поглощали друг друга, выедали всё до малейшего кусочка, облизывали выступающую из маленьких ранок кровь, где укусили слишком сильно. Губы немели. Лицо не хотело слушаться, но нужда становилась только сильнее. В передышках они пытались вжаться так, чтобы оставить отпечатки костей на кожах, заползали на колени, изнывали от недостатка кислорода, но не отступали. В голове не было ничего, кроме слащавой одури. Пускай Энид вечно целует её. Целует её так. Её пальцы так правильно прижимаются к низу живота, что глотка заполняется слюной и чужим дыханием в удушении. Ещё немного и она расплачется от удовольствия. После душа на них почти нет одежды. Энид в её трусах и майке тихо всхлипывает от бесконечности, в которую падает вновь и вновь. Она такая правильная в её личном пространстве, такая изнеженная и откровенная на подушках. Её чёрная майка подернута вверх, и Уэнсдей пользуется этим, с силой прижимая обнажённый живот к своему. Бёдра дёргаются вперёд от наслаждения. Она распадается на мелкие частицы и теряет в пространстве долгий стон. В прошлом она никогда не издавала звуков. Энид, лежащая сейчас в самом центре, сбрасывает подушку на пол и доверчиво тянется носом к чужому. Губы пересохли и больше не желали слушаться, откровенно измученные со всех сторон. Кончик её носа дотронулся до противоположного и потерся почти без давления. Дыхание обдало губы Уэнсдей и заставило их исходиться покалываниями. Теплота и наивность закружили голову; она потерлась носом в ответ. Улыбка настойчиво просилась выйти, глаза наблюдали за округленными голубыми. Горячий язык вынырнул изо рта Энид и ударился об сомкнутые губы. Протолкнулся. Уэнсдей рефлекторно приоткрыла рот, не закрывая глаз. В солнечном сплетении горел пожар из крепких нитей счастья. Тело игнорировало прохладу по причине широко открытых окон в осеннюю ночь. Энид вдохнула в себя больше воздуха и, ещё раз потеревшись кончиками носа, выдохнула горячий поток в приоткрытый рот напротив. Она играла, как маленькая девочка, внося множество красок самыми невинными действиями. Её смех опять заполнил собой квартиру, которая никогда не слышала смеха, не считая грубых посмеиваний Тайлера с собственных шуток, и Уэнсдей тоже улыбнулась. — Сделай вот так ещё раз, — Уэнсдей переживательно прикрыла глаза и открыла рот пошире. Новая порция горячего воздуха захлестнула и стала уносить далеко за пределы обыкновенной чувственности. Казалось, сквозь призму дыхания можно ощутить Энид на вкус без поцелуев. Под утро месяц болтался среди ярких звёзд высотки, иногда попадая в туманную дымку, но почти сразу выплывая из неё. Обычно в большом городе не видно россыпи небесных тел так ясно, виной чему искусственный свет, но с балкона восемнадцатого этажа звёзды без помех блестят чисто и светло. Скоро должно начать светать, но сейчас ночь стояла глубокая и тёмная. В квартирах не горел свет, машины внизу проезжали совсем редко, а общественный транспорт не ходил уже много часов. Сентябрь окутывал город холодом и тишиной, среди которой на балконе отчётливо слышались влажные звуки поцелуев. Город словно опустел и оставил только их. Уэнсдей с наслаждением наблюдала, как Энид отпивает из её кружки остывший чай, постоянно отвлекаясь на крупные созвездия, выводя их пальцем то правильно, то искажая. Всё то, о чем они говорили и молчали, казалось правильным и нужным. Уэнсдей не отрывала глаз от сидящей в чужой чёрной куртке девушки с подмерзшими ногами — обе вылезли на балкон почти без одежды — и беззастенчиво рассматривала её. Она напоминала ангела, заглянувшего в её квартиру с самыми яркими намерениями. Отпив немного, Энид тянулась за очередным поцелуем, и они глупо бились зубами из-за потерянной чувствительности губ, не прекращая улыбаться. Никогда до этого момента Уэнсдей не ощущала в животе такого количества крылышек, скользящих по ребрам с приятной щекоткой. С Тайлером всё было иначе. Когда-то в далёком прошлом она решила, что парень будет неплохим вариантом, с которым иногда можно отвлекаться от учёбы и проводить время за прогулками и редкими встречами поужинать у неё дома, но сейчас она осознала, что ошиблась. Ей не хотелось видеть сильную спину Тайлера на своей постели по утрам, лениво посматривающего на погоду за окном, и слушать его жалобы о том, что она вновь спала отдельно. Ей отчаянно хотелось наблюдать запутанное в простынях хрупкое тело с запутанными белыми волосами, слушать перед учёбой о её снах, а затем позволять остаться одной в квартире и хозяйничать на кухне. Очень хотелось целовать её по утрам; целовать заспанную и улыбчивую. Энид вновь прильнула к телу, перекинув ногу через её колени, и уселась лицом к чужому. Её губы прижались к скуле и задержались там четким прикосновением. Раз. Два. Три. Не отстраняйся. Четыре. Пять. Не отстраняйся, пожалуйста.

***

Уэнсдей смотрела на колени, выглядывающие из-под тёплого одеяла. Сейчас Энид спала, прижавшись щекой к мягкой подушке, и её ресницы мелко дрожали. Всю неделю они провели между занятиями в университете и миллионом поцелуев, без капли смущения расцеловывая распухшие и высохшие губы друг друга даже в лифте. Энид ночевала у неё каждый день. В шкафу появилась её одежда, а у ключей появился второй экземпляр, на который блондинка повесила розовый брелок. Они не контролировали одержимость, целуясь на полу коридора в ещё холодных куртках, заползали под одежду руками и оглаживали разгоряченные рёбра. Обе сходили с ума, мысленно умоляя вселенную подарить им общую судьбу. Разве можно было так просто залезть под кожу и вылезти, ничего не поранив? Может, они поклялись в прошлой жизни снова обрести нескончаемые поцелуи друг друга? Кто-то позвонил в дверь, а после громко постучал. Дважды. Уэнсдей с тяжестью поднялась из-под горячего одеяла, прикрыв худые плечи спящей и взглянув на её спокойное лицо и раскусанные губы ещё раз. Энид дёрнула пальцами на подушке, как самое очаровательное существо на свете. Медленно лицо опустилось и оставило поцелуй на тыльной стороне этой ладони. Раньше Уэнсдей не приходилось открывать дверь кому-то, кроме Тайлера, поэтому мысль о том, кто стоит в подъезде, мгновенно ударила в голову. Давно пора было объяснить ему, что её игнорирование — прямой знак полного разрыва, но она не могла вспомнить, когда вообще думала о нём за время, проведённое в ласках. Она вообще не думала ни о чем, кроме виновницы её нового душевного состояния. Спешно оглянувшись на постиранные вещи на сушилке, она сорвала короткие шорты и надела поверх трусов. В руках Тайлера красовался тёмный букет из перемешанных цветов. Он стоял бодрый и собранный, навевая вопрос, сколько сейчас времени, и с подозрением заглядывал в квартиру, из которой несло сладкими духами и карамельным кофе. Несколько секунд он молчаливо пялился, прежде чем протянуть цветы и по привычке шагнуть к открытой двери. Уэнсдей остановила его, положив руку ниже грудной клетки, и сама вышла на лестничную площадку, прикрыв за собой дверь с тихим лязгом. Парень уставился на неё с немым удивлением и открыл рот, но Уэнсдей его перебила. — Мы расстались. Ты сам принял это решение. Я знаю, ты думал, словно я передумаю и изменю своё поведение, а затем позволю тебе вернуться с цветами, потому что ты считаешь меня очень гордой, Тайлер, но я не передумаю. Тебе не нужно приходить ко мне, — цветы вновь оказались в руках оцепеневшего молодого человека. — Уходи. Тайлер хотел возразить, но не находилось подходящих слов. Он стоял с цветами, молчаливо рассматривая дверь, ведущую в квартиру, и её хозяйку, по отношению к которой у него в висках гремела чистая злоба. Раньше его не отвергали, тем более так спокойно. Уэнсдей не хотела видеть его, не хотела впускать в своё сознание, одурманенное звонким голосом той, чьи вздохи заполняли спальню прямо сейчас. Она отвернулась и опять щелкнула дверью, заходя в тёплую квартиру из холодного подъезда. Тайлер остался стоять без возможности прийти в себя. Должна ли она подумать о нем? Словно в доказательство обратному, из спальни медленными шагами выпорхнул заспанный силуэт в розоватой майке. На босых ногах Синклер блестели ногти в цвет майке. Вчера они выветривали запах лака больше часа, уйдя на балкон с начатой половиной арбуза. Энид нежно улыбнулась, обнажив верхний ряд зубов, и прикусила щёку изнутри. Она побуждала внутри большую привязанность и чистый кусок наваждения. Уэнсдей снимала с неё одежду глазами, свято видя в фантазиях отпечатанную на бледной коже резинку трусов и застежек лифчика. Два шага до неё казались пропастью. Жизнь до неё казалась горем.