Мой враг

— Ива, проснись. Голос прозвучал совсем рядом, тихий и настойчивый. Кайлен опустилась на пол рядом с Ивой, её тёмный шёлковый халат мягко лёг на прохладные половицы. Девушка снова выбралась из её кровати и устроилась на полу. — Почему ты всё время уходишь на пол? — спросила Кайлен, и в её голосе прозвучала не столько досада, сколько усталое недоумение. Ива приподнялась, сонно протерев глаза. Свет только что взошедшего солнца, пробивавшийся сквозь щели тяжелых портьер, выхватывал из полумрака её бледное лицо и спутанные платиновые пряди. — Давай возвращайся в постель, — сказала Кайлен. — Я же не трогаю тебя. А на полу ты замерзнешь. Весной и пол, и стены ещё холодные, ты вся ледяная. Ива молча посмотрела на широкую, застеленную мягкими тканями кровать. Ей и правда было холодно, дрожь пробегала по спине, а пальцы ног коченели. И хотя Кайлен действительно не прикасалась к ней всё то время, что вызывала её к себе, она ни за что не хотела оставаться рядом с баронессой. Это было её маленькое, упрямое сопротивление, последний оплот её воли. — Поднимайся, — приказала Кайлен, и в её тоне не осталось места для возражений. Она взяла руку Ивы — тонкую, холодную — и заставила девушку подняться. Ива была сонная, продрогшая и обессиленная, у неё просто не оставалось сил сопротивляться. Она позволила поднять себя и довести до кровати. — Ты совсем замёрзла, — констатировала Кайлен, укладывая её под тёплое стёганое одеяло. — Как дикий котёнок, который боится залезть в дом к людям и мёрзнет под дождём. Она вызывала девушку в свои покои хотя бы раз в неделю. Она сделала Иву наложницей и хотела, чтобы именно этот статус защищал её. Все в поместье должны были думать, что северянка исправно выполняет свои обязанности, и потому находится под особым покровительством госпожи. Это была щит, пусть и унизительный, но щит. Первое время Ива упрямо отказывалась даже говорить с Кайлен, отворачивалась к стене и молчала, напрягаясь при каждом её движении. Но постепенно, почувствовав, что баронесса не проявляет никакого насилия, не пытается к ей прикасаться, девушка немного успокоилась. Между ними даже иногда завязывались робкие, короткие беседы, хотя стена недоверия и страха между ними сохранялась. Стоило Кайлен приблизиться чуть ближе, чем того требовала простая необходимость, как Ива снова закрывалась, отстранялась, её глаза темнели, наполняясь прежней настороженностью. Кайлен вздохнула, глядя, как Ива снова заснула свернулась под тёплым одеялом, пытаясь согреться. — Будешь ли ты когда-нибудь доверять мне? — тихо прошептала она, опускаясь на край кровати и наблюдая за спящей. Она прекрасно понимала, что чувствовала Ива по отношению к ней. Она — та, кто разрушил её жизнь. Та, кто привёл карательный отряд в её деревню. Та самая, кто попыталась взять её силой в том деревенском доме. А потом — та, кто превратил её в вещь, в рабыню, в наложницу. Ива просто не могла испытывать к ней никаких других чувств, кроме ненависти и страха. И Кайлен принимала это. Принимала как данность, как расплату. Она делала всё, что только могла, чтобы жизнь Ивы в поместье была как можно более лёгкой. Она запретила ей работать. Она попросила Филиппу обучать её, дать ей знания, которые могли бы занять её ум и, возможно, пригодиться в будущем. Бриот заботилась об Иве как о младшей сестре, опекая её, подбирая одежду, следя за её здоровьем. А сама Кайлен старалась не приближаться к девушке без необходимости и не вызывать в ней новый приступ страха или ненависти. Она помнила ту ночь на праздник Солнцестояния. Помнила, как Ива танцевала. Как она, забыв обо всём, радовалась и веселилась с подругами. У девушки появились подруги — девушки из прачечной. Ива осталась верна себе — непокорная и упрямая, в свободное от уроков время она всё равно убегала в прачечную, чтобы помочь развесить бельё и поболтать с девушками. Её восточный диалект стремительно улучшался, она была умная и талантливая. Кайлен рассматривала её рисунки с изображениями различных лекарственных растений, которые Филиппа показывала ей с гордостью. Да, Ива была талантливой. В этих аккуратных, точных зарисовках была не только рука художника, но и ум травницы, знающего и любящего своё дело. Кайлен вздохнув, провела кончиками пальцев по мягким, платиновым волосам девушки. Они рассыпались по подушке, как шёлк. В груди у Кайлен что-то сжалось, горячее и тяжёлое. Она хотела её. Хотела как женщину. Хотела обнимать её, ласкать, чувствовать тепло её кожи. Хотела дать этой северной дикарке лучшую жизнь, на которую была только способна. Кайлен всегда помнила, что она жива только благодаря этой девушке, только благодаря её упрямому, милосердию в лесу. Но чувство, которое она испытывала к Иве сейчас, уже не было просто благодарностью. Оно стало сложнее, глубже, опаснее. Кайлен любила её. Это осознание пришло не внезапно, оно, заполняя собой все её мысли, все поступки. Она любила эту строптивую, ранимую, сильную духом девушку, которая даже в неволе умудрялась сохранять своё достоинство. Кайлен обошла кровать и легла со своей стороны, придвинувшись к Иве так близко, что могла вдыхать тонкий, свежий запах её волос. Ей так хотелось обнять её, прижать к себе, согреть своим теплом. Но, прекрасно зная Иву, её упрямство и её страх, она не могла себе этого позволить. Если бы она не хотела, чтобы девушка снова её укусила, если она не хотела снова напугать Иву, ей приходилось сдерживаться. Её власть над ней была абсолютной, но именно эта власть и становилась главным препятствием. Ива проснулась от запаха свежего хлеба и кофе. Она удивлённо обернулась и села на кровати. На небольшом столике у кровати стоял серебряный поднос с дымящейся чашкой кофе, тёплыми булочками, кусочком масла и маленькой вазочкой с вареньем. — Просыпайся, Ива, — услышала она голос Кайлен. Та стояла у столика, уже одетая в простое, но элегантное платье, и смотрела на неё с лёгкой улыбкой. — Ты помнишь, что сегодня за день, дорогая? — День, когда я сбегу из вашего поместья? — мрачно сказала Ива, глядя на Кайлен в упор. Её утреннее настроение было испорчено необходимостью находиться в её обществе. — Ну, хоть не в ад меня послала, и то хорошо, — усмехнулась Кайлен, и в её глазах мелькнула искорка привычной насмешливости. — Вставай и позавтракай. — Почему тут? — нахмурилась Ива. — Я могу уйти и поесть на кухне. — Неужели ты не помнишь, что сегодня за день, Ива? — повторила свой вопрос Кайлен, подходя ближе. Девушка покачала головой, её бледное лицо оставалось невозмутимым. — Очередной день в аду? Кайлен вздохнула. — Нет… сегодня твой день рождения, Ива. Тебе исполняется восемнадцать. Ты помнишь об этом? Ива удивлённо раскрыла глаза. Она действительно совершенно забыла о своём дне рождения. Тогда, когда Иву записывали как рабыню в официальные документы, она назвала свою дату рождения, и Кайлен запомнила её. — Я забыла, — тихо сказала Ива. Прошлый день рождения она праздновала с семьёй. Она опустила голову, вспоминая их скромный праздник, пирог, который испекла сестра, её сияющие глаза… Больше их не было. И виновата в этом была эта женщина, стоявшая сейчас перед ней. Ива бросила на Кайлен взгляд, полный немой, горькой ненависти. — Я знаю, о чём ты думаешь, Ива, — тихо сказала Кайлен. — Но я прошу тебя. Давай ты позавтракаешь сначала, а потом… потом я хочу, чтобы ты пошла со мной. — Куда? — с подозрением спросила Ива, но её взгляд уже скользнул к подносу. Пахло действительно замечательно, а она была голодна. — Увидишь, Ива. Сначала поешь. Иву не пришлось просить дважды. Она съела всё, что ей было предложено, с аппетитом, на который была способна только молодая, здоровая девушка. Закончив, она выжидающе посмотрела на Кайлен. — Молодец, — улыбнулась та. — Как же мне нравится, когда ты такая послушная, Ива. Она отошла к шкафу и достала оттуда две тёплые накидки — одну тёмную, свою, и одну светло-серую, простого покроя. — Одевайся, Ива. Пойдём в сад. Ива растерянно взяла предложенную накидку и надела её поверх своего простого платья. Кайлен сделала то же самое, и они вышли из дома, направляясь в сторону сада. Весна уже уверенно заявляла о своих правах. Воздух был тёплым и прозрачным, пахло влажной землёй и набухающими почками. Хотя земля ещё не до конца прогрелась, а ветерок оставался прохладным, солнце пригревало по-настоящему по-весеннему. Они свернули с главной дорожки сада и пошли в сторону хозяйственных построек, туда, где Ива бывала редко. — Зачем мы тут? — снова спросила Ива, растерянно оглядываясь. Эта часть поместья была ей незнакома. — Закрой глаза, Ива, и дай мне руку, — сказала Кайлен, останавливаясь. — Нет! Зачем? — тут же возразила Ива. Ей совсем не хотелось оказываться в зависимом положении, с закрытыми глазами, не зная, что происходит вокруг. — Не бойся, Ива. Я буду держать тебя за руку. Ничего не случится. Доверься мне. Хоть раз… Ива с силой выдохнула, борясь с внутренним протестом. Но любопытство и какая-то смутная надежда пересилили страх. Она закрыла глаза. — Хорошо. Прикрой их ещё и рукой, — мягко приказала Кайлен. — И просто иди за мной. Я буду идти медленно, ты не упадёшь. Ива послушно прикрыла глаза ладонью и протянула другую руку вперёд. Тёплая, сильная ладонь Кайлен взяла её за пальцы и слегка потянула за собой. Ива сделала неуверенный шаг, затем второй. Кайлен вела её осторожно, направляя, не давая споткнуться о неровности земли. Наконец они остановились. — Мы пришли, Ива. Можешь открывать глаза. Ива медленно опустила руку и открыла глаза. Они стояли посреди небольшого, но аккуратно разбитого участка земли. Несколько грядок, обрамлённых невысоким деревянным бордюром, тянулись перед ними. На некоторых из них уже проклёвывались робкие, нежные ростки, другие были заполнены тёмной, взрыхлённой землёй, готовой принять семена. Рядом с каждой грядкой стояли аккуратные таблички с названиями. «Ромашка аптечная», «Мята перечная», «Календула», «Тысячелистник», «Зверобой», «Валериана», «Чабрец». Чуть поодаль был разбит небольшой участок под «Лаванду» и «Шалфей». — Вот, Ива, — тихо произнесла Кайлен. — Это твой личный сад с лекарственными растениями. Можешь бывать здесь, когда захочешь. Она нагнулась и подняла небольшой деревянный ящик, стоявший у её ног. Внутри в идеальном порядке лежали аккуратные пакетики из плотной бумаги, на каждом из которых было выведено название растения. — Вот тут семена. Тут много чего есть. Я не очень понимаю во всём этом, но ты, я думаю, разберёшься. Ива стояла как заворожённая, её глаза перебегали с грядок на ящик и обратно. Она медленно, протянула руку и стала перебирать пакетики тонкими, ловкими пальцами, читая названия. — Это… мне? — наконец выдохнула она, не веря своим глазам. — Всё… мне? — Всё тебе, Ива, — кивнула Кайлен, и её лицо озарила тёплая, широкая улыбка, которую Ива видела впервые. — И кроме этого… я выделила тебе небольшое помещение вон в той постройке, — она указала на аккуратный домик с застеклёнными окнами, — где ты можешь сушить травы, готовить свои настойки и мази. Всё необходимое там уже есть. Я… я хочу, чтобы ты занималась тем, что тебе нравится. И была счастлива. Ива растерянно обводила глазами грядки, уже мысленно представляя, что и где она посадит, как будет ухаживать, как эти ростки превратятся в сильные, полезные растения. — О, боги… — прошептала она. — О, боги! Это всё моё? Всё? — Всё, — подтвердила Кайлен. Ива взвизгнула от восторга, коротко и пронзительно. Она подпрыгнула на месте и совершенно неожиданно даже для самой себя вдруг обняла Кайлен. Обняла крепко, по-детски, всем телом, всего на одно короткое мгновение. Очнувшись, она тут же отстранилась и снова отвернулась к грядкам, делая вид, что изучает таблички. Она прошла несколько шагов и склонилась над первыми ростками, чтобы скрыть охватившее её смущение. — О, боги! Не могу поверить! Это моё! Моё! — восклицала она, расхаживая вдоль грядок и снова возвращаясь к ящику с семенами. — Это ромашка! А это тысячелистник! Он же… о, спасибо, Кайлен! Спасибо! Кайлен стояла потрясённая, всё ещё ощущая на своей талии мимолётное, робкое прикосновение Ивы, тепло её тела, стремительность этого объятия. В её груди что-то сжалось, а затем расплылось тёплой, сладкой волной. Она смотрела, как девушка, её дикая, упрямая северянка, расхаживает по саду, как ребёнок, получивший самую желанную в мире игрушку, и впервые за долгие месяцы Кайлен почувствовала, что, возможно, сделала что-то действительно правильное. Что тончайшая, невидимая нить доверия между ними всё-таки протянулась, это была всего одна ниточка, тонкая, как паутина, но она была.