Мой враг

Дверь захлопнулась. Ива спиной прижалась к шершавой древесине, медленно сползла на пол. Тишина комнаты теперь казалась спасением. Но здесь витал призрак унижения, смешанный с едким запахом страха. Ноги подкосились, и она медленно, почти безвольно, сползла по двери на пол, в пыль и мрак. Тишина комнаты, ещё недавно бывшая гнетущей и давящей, теперь казалась единственным спасением, единственным барьером между ней и тем адом, что царил за стеной. Но и здесь, в её убежище, витал незримый призрак унижения, его горький привкус смешивался с едким, знакомым до тошноты запахом собственного страха, въевшегося в кожу. Опираясь ладонями о холодные половицы, она с трудом поднялась на дрожащих, ватных ногах. Тело отзывалось глухой болью в мышцах, сотрясённых напряжением и попытками вырваться. На ощупь, как слепая, она пробралась к умывальнику в дальнем углу. Глиняный кувшин стоял на своём месте. Вода в нём была прохладной, почти холодной. Она намочила уголок грубой тряпицы, отжала её дрожащими, непослушными пальцами и приложила влажную ткань к пылающей щеке. Резкий, обжигающий холод на мгновение перебил пульсирующую боль, заставив всё её тело вздрогнуть и на миг очистив сознание. Но жгучий след от пощечины, это клеймо позора и полного бессилия, проступал изнутри, глубже кожи, в самых основах её существа. Она стояла так, закрыв глаза, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, пытаясь заглушить им навязчивый шепот унижения. Когда острая боль немного утихла, Ива сделала несколько неуверенных шагов к своей узкой кровати. Одеяло на ней, чистое и простеганное, всё ещё хранило слабый запах солнца и сухих трав — запахи, которые напоминали о тех редких спокойных днях, что она проводила в саду, о временах до появления Присциллы, когда её существование, хоть и несвободное, имело определённые границы. Она натянула одеяло с головой, закуталась в этот тканевый кокон, отгораживающий от мира, и сжалась в тугой комок, подтянув колени к самому подбородку, стараясь стать как можно меньше, незаметнее. Ива зажмурилась изо всех сил, пытаясь вытеснить из памяти яркий, предательски чёткий образ хищной улыбки Баронессы, её тяжёлый, пронизывающий насквозь взгляд, в котором не было ничего человеческого. Мысли путались, сбивались с толку, цепляясь за обрывки прошлого, ища точку опоры. Кайлен. Кайлен никогда не унижала. Никогда не наказывала её телесно, несмотря на все её капризы, вспышки упрямого северного характера и откровенные проклятия, что она швыряла в свою госпожу. Бывали строгость, ледяная требовательность, даже гнев, но всегда, всегда присутствовало некое уважение к её границам, к её личности, пусть и искажённое ситуацией. Филиппа… добрая, слабая Филиппа, чья мягкость и забота оказались беспомощным, бумажным щитом против откровенной, неприкрытой жестокости. Теперь, в леденящем мраке своего укрытия, Ива с болезненной, невыносимой ясностью осознала, как же ей невероятно, чудовищно повезло, что именно Кайлен, а не кто-то другой, забрала её из того горящего ада её деревни. Она наконец-то поняла, что имела в виду Кайлен, когда с холодной усмешкой говорила, что Ива могла попасть к кому-то похуже. И это «хуже» теперь обрело плоть, кровь и имя. Оно ходило по коридорам её дома, дышало ненавистью и вседозволенностью, пило вино и сидело за одним столом с её госпожой. Страх сжимал её внутренности ледяными, неумолимыми тисками. Это был не просто страх боли или физического наказания. Это был ужас перед абсолютной беззащитностью, перед окончательным пониманием, что она — вещь, игрушка в руках того, кто не знает ни пощады, ни границ, чья жестокость рождена не долгом, а личной, извращённой потребностью. Ива начала молиться. Не безликим богам, в которых никогда не была до конца уверена, а ей, одной-единственной. Кайлен. Она шептала её имя, срывающимся шёпотом вкладывая в этот звук всю свою надежду, всю свою отчаянную, исступлённую тоску по защите, по тому подобию порядка, что та устанавливала вокруг себя. — Вернись, — выдыхала она, и слова терялись в шершавой ткани одеяла, впитывались в него вместе со слезами. — Пожалуйста, вернись поскорее. Прошу тебя. С этими мыслями, с этим надрывным плачем и именем Кайлен на губах, её сознание понемногу стало расплываться, уходя от невыносимой реальности в беспокойный, тревожный сон, где тени из зала смешивались с обрывками воспоминаний. Её разбудило грубое прикосновение к щеке. Ива рванулась, инстинктивно отшатнулась к стене. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что её резко затошнило, в глазах потемнело. Глаза сами собой широко распахнулись, впитывая полумрак. Над ней, перекрывая скудный лунный свет, пробивавшийся сквозь грязное окно, стояла Присцилла. Её высокая фигура казалась вырезанной из самого мрака, огромной и неотвратимой. — Думала, я так просто забуду твоё наглое невежество, рабыня? — её голос был тихим, но каждое слово врезалось в сознание Ивы. Девушка вскочила, прижимая к груди покрывало, как последний, жалкий щит. Баронесса стояла над Ивой, её фигура была воплощением угрозы. Лунный свет серебрил резкие контуры её плеч, скользил по жёсткому, некрасивому овалу лица, на котором застыла отвратительная, хищная улыбка, полная предвкушения. В её глазах не было ни следов сна, ни усталости — только холодная, выдержанная ярость и странное, нездоровое возбуждение, от которого по коже Ивы пробежали мурашки. — Моя любимая, — голос Присциллы стал ниже, горловым, в нём клокотала непрожитая, старая боль, превратившаяся в яд. — Моя любимая сражалась на северных рубежах. Вы, северные крысы, убили её. И ты, — она сделала шаг вперёд, — ты поплатишься за то, что сделал твой народ. Она не сводила с Ивы горящих глаз, словно пыталась сжечь её этим взглядом, прочесть в её чертах черты всех тех, кого ненавидела всем своим существом. — Вы пришли на нашу землю! — выдохнула Ива, и отчаянная, безумная смелость рождалась из самого дна страха. — Вы приходите в наши деревни и убиваете нас! Сжигаете наши дома! Это вы напали! Это вы захватчики! — Это НАШИ земли, северная мразь, — прошипела Присцилла, наклоняясь так близко, что Ива почувствовала её дыхание, пахнущее вином и тяжёлыми, удушающими духами. — Вам не место под солнцем. Вообще. И её рука вновь обожгла лицо Ивы резким ударом. На этот раз боль была острее. Ива отшатнулась, почувствовав, как по губе течёт тёплая, солёная кровь. Она инстинктивно прижала ладонь к носу, пытаясь остановить кровотечение, но Присцилла была уже рядом, и её пальцы, сильные и холодные, впились в шею Ивы, сдавили горло, перекрывая воздух, и с силой притянули её так близко, что Ива различила каждую пору на её лице, каждый лучик ненависти в её глазах. — Вы красивые, северные крысы… — Присцилла всматривалась в её лицо, в её широко распахнутые от ужаса и нехватки воздуха глаза. — И перед тем как я убью тебя, я воспользуюсь тобой. Ива забилась в её железной хватке, пытаясь вырваться, оттолкнуть эту женщину, но пальцы Присциллы не ослабевали ни на миллиметр. — Отпустите! Отпустите меня! — воскликнула она, и её голос сорвался на фальцет, став тонким и детским. — Слишком красивая… — ухмыльнулась Присцилла, и её руки рванули тонкую ткань ночной рубахи. Хлопок затрещал по швам, обнажая плечо, ключицы, часть груди. Стыд обжёг Иву сильнее, чем боль. — Отпустите! — закричала она снова, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз ручьями, смешиваясь с кровью на лице, оставляя горькие, солёные дорожки. — Отпустите… Кайлен! Имя, вырвавшееся как молитва, как последний, отчаянный крик о помощи единственному, кто хоть как-то мог её защитить. — Кайлен? — Присцилла фыркнула, и в её коротком, беззвучном смешке прозвучала неподдельная, глубокая злоба. — О нет, дрянь… Моя кузина сейчас далеко. Скорее всего, она вырезает очередную деревню твоих вонючих соотечественниц. И пока её нет здесь, я сделаю с тобой всё что захочу… А захочу я многого. Одной рукой она по-прежнему прижимала Иву к кровати, всей тяжестью своего тренированного тела, а другая её рука, грубая и настойчивая, пустилась в методичное исследование, в осквернение. Она шарила по рёбрам, скользила по животу, задерживалась на бёдрах. Ива извивалась, упиралась локтями в продавленный матрас, пытаясь отодвинуться, создать хоть какую-то дистанцию между собой и этим кошмаром. — Не прикасайтесь ко мне! Новый удар обрушился на неё, оглушающий, заставляющий мир поплыть перед глазами и наполовину оглохнуть. Присцилла, рыча что-то невнятное, полное ненависти и похоти, удерживала её. Её руки опустились на бёдра Ивы, сжимая их с жестокой, почти что звериной силой. Колено Присциллы, твёрдое и неумолимое, нажало между её плотно сжатых ног, пытаясь раздвинуть их, сломать эту последнюю защиту. И тут на Иву накатила волна. Не мысли, не страха — память. Яркая, обжигающая, парализующая, вышибающая почву из-под ног. Тёмная, залитая отсветами пожара комната. Едкий, въедливый дым, перекрывающий дыхание. Тяжёлый, сладковатый запах гари и крови, которую она узнавала даже спустя годы. Тела. Холодные, неподвижные тела её матери, её старших сестёр. И над ней — другая женщина. В потрепанных, запачканных дымом и чужой кровью доспехах, с лицом, испачканным сажей и потом. Кайлен. Её руки, сильные и безжалостные, срывают с неё одежду. Её прикосновения грубы, лишены малейшей жалости, они исследуют, оценивают добычу. Тот же всепоглощающий ужас. Та же абсолютная, беспомощность перед лицом чужой, неумолимой силы. Та же тёмная, холодная бездна, готовая поглотить её целиком, стереть её личность, оставив лишь испуганное, дрожащее тело. — Нет! Нет! — закричала Ива, и это был вопль абсолютного отчаяния, яростный протест против того, чтобы ужасная история повторилась, против того, чтобы её снова превратили в вещь. Она отчаянно забилась, её свободная рука отчаянно, беспорядочно оттолкала Присциллу, а другая, судорожно шарила вокруг себя в поисках хоть чего-то… чего угодно, что могло бы стать оружием, могло бы дать ей шанс. И её пальцы, скользнувшие по прикроватному столику, наткнулись на холодный, тяжёлый металл. Подсвечник. Массивный, чугунный. Пустой. В этот вечер служанки так и не принесли ей свечу, оставив в полной темноте. Инстинкт, древний и неумолимый, сжал её пальцы на шершавом, холодном металле подсвечника. Мысли, страх, расчёт — всё это исчезло, остался только слепой порыв — выжить. Она слегка приподнялась, преодолевая давление, и с силой, которую сама не знала откуда взяла, ударила. Тупой, глухой удар пришёлся по голове Присциллы. Та замерла на мгновение, её тело напряглось, глаза, полные ненависти, вдруг округлились от непонимания и шока, что кто-то посмел дать отпор. Из небольшой ранки на виске тут же, медленно, как будто нехотя, выступила тёмная в полумраке кровь. — Ты… — начала она, голос сорвался, стал хриплым, но Ива, не давая ей опомниться, не давая прийти в себя, ударила снова. И снова. И ещё. Она не целилась, не думала о последствиях. Она вкладывала в каждый удар, в каждое движение всю боль, весь свой страх, всю ярость за свою разрушенную жизнь, за погибшую семью, за то осквернение, что происходило с ней сейчас и происходило тогда, в горящем доме её детства. Это была месть за всё. Она била, пока тяжёлое, инертное тело Присциллы не рухнуло на неё всей своей массой. Ива с отвращением, с силой, рождённой паникой и омерзением, скинула женщину с себя, отползла по мокрой от крови простыне к стене и вскочила на ноги. Она стояла, тяжело и прерывисто дыша, воздух со свистом и хрипом входил и выходил из её пересохшего горла. Истерические, сдавленные всхлипывания разрывали ей грудь, мешая дышать. Она инстинктивно прижимала к себе остатки своей разорванной рубахи, пытаясь прикрыть наготу, вернуть себе хоть крупицу достоинства. Потом её затуманенный, дикий взгляд упал на кровать. Присцилла лежала на её узкой кровати лицом вниз. Её голова, её когда-то тщательно уложенные волосы — всё было залито тёмной, липкой кровью, которая медленно впитывалась в грубое одеяло. — Я убила её, — прошептала Ива, и её собственный голос показался ей чужим. Она смотрела на свои руки, испачканные кровью, липкие и тёплые. — Убила… Я убила Баронессу. Осознание обрушилось на неё с леденящей, абсолютной ясностью, смывая остатки адреналина и оставляя после себя лишь пустоту и ужас. — Теперь мне конец. Кайлен… Кайлен не сможет защитить меня теперь… Мысли закрутились вихрем, рисуя самые страшные картины. Неминуемая, мучительная, публичная казнь. Её ждала именно казнь. Рабыня, поднявшая руку на знатную Баронессу, на родственницу её госпожи. Её будут долго и изощрённо пытать на площади, её четвертуют на потеху толпе. Страх перед мучительной смертью оказался сильнее, острее, реальнее даже того страха перед насилием, что она только что пережила. Она обернулась, её взгляд, блуждающий и невидящий, упал на простое белое платье, висевшее на спинке стула. Платье наложницы. Символ её положения, её принадлежности Кайлен, её статуса, который был чуть выше, чем у простой рабыни. Теперь оно было просто куском ткани, одеждой. Она сбросила с себя окровавленные разорванные лохмотья ночной рубахи и натянула платье. Чистая ткань прилипла к влажной от пота и крови коже, холодная и неприятная. Затем она схватила свою старую, тёплую, немного подтрёпанную накидку, висевшую на гвозде в углу, и набросила её на плечи, пытаясь скрыть окровавленное платье и дрожь, которая пробивала всё её тело. Последний раз она окинула взглядом комнату: свою тюрьму и своё убежище, свою жёсткую кровать, превратившуюся в место убийства, и неподвижное, бездыханное тело Присциллы, и выбежала в коридор, захлопнув за собой дверь. Коридор был пуст и погружён в предрассветную, зыбкую дремоту. Ива, прижимаясь к холодным стенам, прячась в глубоких, неровных тенях от косых лучей луны, замирая на месте при малейшем шорохе или скрипе половиц, двинулась вперёд, не в силах мыслить здраво. Она не думала о направлении, ноги несли её сами — туда, где был выход, где была хоть какая-то призрачная надежда. Хозяйственный двор. Сад. За те долгие месяцы, что она ухаживала за садом, полола грядки и собирала травы, она невольно узнала все мелкие, незначительные секреты поместья. В том числе и то, где старая садовница хранила запасной ключ от маленькой калитки, которой пользовалась прислуга для выхода в ближайший лес за хворостом. Ключ был в старой пристройке у конюшни, в ящике с ржавыми, никому не нужными инструментами, под грудами ветоши. Ива крадучись, как тень, пробралась туда, сердце готово было выпрыгнуть из груди, разорвать рёбра. Запах сена, лошадей и навоза, обычно раздражающий, показался ей сейчас единственным знакомым и потому — спасительным, запахом свободы. Дрожащими руками она отыскала тот самый ящик, нащупала среди железного хлама холодный, грубый, покрытый ржавчиной ключ. Схватив его, она выскользнула обратно в ночь и, прижимая свою находку к груди, как самое дорогое сокровище, бросилась к задней калитке в глубине сада. Каждый шорох, каждый скрип старых деревьев, каждый крик ночной птицы заставлял её замирать, вжиматься в стену или припадать к земле, зажмуриваться от ужаса, что вот сейчас, сию секунду, её найдут. Но двор был пуст. Калитка. Низкая, деревянная, вся потрёпанная непогодой и временем, почти заросшая диким плющом. Ключ с усилием вошёл в замочную скважину. Ива повернула его, услышав громкий, как выстрел в ночной тишине, щелчок. Она в последний раз обвела взглядом спящее, тёмное поместье — знакомые, ставшие почти родными очертания стен, тёмные квадраты окон, место, которое за долгое время стало для неё почти домом. Ива изо всех сил рванула дверцу на себя и выскользнула в узкую щель наружу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, заставив её вздрогнуть. Девушка сделала несколько неуверенных шагов вперёд, на мягкую, мокрую от ночной росы траву за оградой. И побежала. Ива бежала без оглядки, сломя голову, подгоняемая всепоглощающим, слепым страхом, который гнал её вперёд. Она бежала от поместья, от Присциллы, от своего прошлого, от неминуемого, страшного будущего. От Кайлен, которая не спасла её и в этот раз. «Если поймают — казнят», — стучало в висках, сливаясь с ритмом бега и ударами сердца. «Рабыня убила госпожу. Знатную госпожу. Это смерть. Это не порка. Это мучительная, позорная смерть на площади… меня ждёт казнь…» Слёзы текли по её лицу, высыхая на холодном ветру, солёные и горькие. — Прости, Кайлен, — шептала она, спотыкаясь о кочки, цепляясь своей тёплой накидкой за колючие ветки кустов, падая и снова поднимаясь. — Я обещала не убегать… я дала слово… но я не хочу умирать. Я не хочу такой смерти. Прости… И она бежала. Всё дальше и дальше, в незнакомую, враждебную темноту, в неизвестность, которая казалась ей сейчас меньшим, гораздо меньшим злом, чем та страшная участь, что ждала её в поместье. Она была всего лишь испуганной, затравленной девушкой в разорванном платье, с окровавленными руками и навсегда разбитым сердцем, в одиночку против всего мира.