Мой враг

Год спустя Ива тащила тяжёлый глиняный кувшин, обходя столы, где шумно распивали дешёвый эль и вино наёмницы. Тяжесть кувшина, грубого, неглазурованного, ощущалась ею как постоянное напоминание о её нынешнем положении. Плечи её были приподняты от постоянного напряжения, как будто она ежесекундно ждала удара, а спина болела от усталости, ноющей, тянущей болью, которая не проходила даже ночью. Вот уже почти год её жизнью безраздельно владел этот старый портовый притон — «Гнилой Парус». Сам портовый город, в котором находилась таверна, был скоплением грязи, порока и безнадёжности. Это было место, куда не дотягивался длинный меч Закона, а единственным правилом было выживание. Сюда, в этот кишащий мошкарой и грязью порт, пропитанный запахом тухлой рыбы, пролитого спиртного и нечистот, стекались отбросы со всех четырёх королевств. За столами сидели дезертиры, те, кто нарушил присягу и был заклеймён калёным железом. Рядом с ними сидели наёмницы с пустыми, равнодушными глазами, в которых погас огонь человечности, и полными кошелями, добытыми кровью и жестокостью. Контрабандисты, от которых всегда пахло солёным ветром, йодом и чужими бедами, громко обсуждали свои нелегальные сделки. Пираты с зычными голосами и грубыми шутками составляли самую шумную часть посетительниц. Притон был их убежищем, их грязной гаванью. Первый месяц после бегства из поместья был самым страшным испытанием для Ивы. Она начала свой путь в полном, изматывающем ужасе. Сначала она шла только ночами, скрываясь в густой тени деревьев, питаясь кореньями и дикими ягодами, которые удавалось нащупать в лесу. Каждый шорох в листве, каждый хруст ветки под её ногой заставлял её замирать, прижиматься к земле, сливаясь с тенью, ожидая, что вот-вот из темноты выйдут охранницы Присциллы. Её сердце колотилось, отдавая стуком в висках, но лес вокруг неё был нем. Постепенно страх перед погоней сменился острым голодом. Её тело начало стремительно терять запасы. Мышцы девушки ослабли и подводили её на каждом шагу. Её белая северная кожа, не знавшая южного солнца, покрылась болезненными ожогами и множеством мелких ссадин и царапин. Белое платье стало грязным, истёрлось и порвалось в нескольких местах, превратившись в жалкие, серые лохмотья. После побега из поместья Алтан, Ива отчаянно пыталась вырваться за пределы владений Кайлен. Её путь был полон отчаяния. Она шла, пряталась в тёмных, зловонных подворотнях и холодных амбарах, крала еду с огородов, стараясь быть незаметной тенью, и пила мутную воду из грязных луж, превозмогая тошноту и страх заболеть. Первую же повозку, которую она попыталась остановить, вела крупная, загорелая женщина-фермер. Увидев бледную, оборванную фигуру с горящими лихорадочным блеском глазами, фермерша лишь пришпорила лошадь, крикнув что-то о прокажённой. В деревне у колодца на неё смотрели с откровенной враждебностью, как на заразу. Женщины отворачивались, прижимая к себе детей. Дети бросали в неё камни, выкрикивая ругательства, которые переняли от взрослых. «Северная ведьма» — это был самый мягкий и распространённый эпитет. Девушка искала работу, любую, самую чёрную и низкооплачиваемую. Она мечтала просто получить кров и миску тёплой еды. Но её выдавшее происхождение — платиновые, невероятно светлые волосы, бледная кожа и особенный, северный акцент, который она не могла скрыть — кричали о ней громче любых слов. «Северянка! Беглая!» — слышала она то презрительное, то жадно-алчное шипение. Эти слова стали её постоянным спутником, её приговором. Её гнали из таверн, куда она приходила просить хотя бы миску похлёбки за уборку. Её вышвыривали из прачечных, где она готова была день и ночь стоять над чанами с едким щёлоком, который разъедал кожу на руках. Из домов, где светловолосую дикарку боялись пустить даже на порог. Она была изгоем отовсюду. Многие чуяли в ней добычу. Это было очевидно в их взглядах: одни норовили схватить её и сдать властям за награду, другие — продать в рабство на далёкие рудники, где она быстро бы умерла. Третьи, самые отвратительные, мечтали оставить её себе, чтобы использовать в самых гнусных целях, пока от неё не останется лишь безвольная тень. Ива пыталась наняться на ферму — её гнали, боясь, что она принесёт чуму или засуху. Предлагала мыть полы в трактире — её вышвыривали, обвиняя в воровстве, которого она не совершала и даже не помышляла. Мир за пределами поместья Алтан оказался жестоким. Там, где должны были быть свобода и новые возможности, она нашла цепи из предрассудков, ненависти и глубоко укоренившегося страха. Её происхождение было клеймом, которое она не могла стереть. Ива научилась бегать. Бежать, пока в груди не начинало резать острой болью, пока ноги не подкашивались от усталости. Она научилась прятаться так, что её не находили даже натасканные собаки. Её попыталась схватить группа пьяных грузчиц с городского склада. Они были сильными, грубыми женщинами, с привычкой к насилию, её окружили в глухом, тёмном переулке. В их глазах была потребность сломать то, что казалось им хрупким и слишком чистым, потребность унизить красоту. Ива отбивалась, кусалась, царапалась. Она боролась отчаянно, как раненый зверь. Ей удалось вырваться, оставив в руках одной из нападавших клочья своих серебряных волос. Она бежала, не разбирая дороги, пока в лёгких не осталось воздуха, а в ногах — сил. Девушка упала только тогда, когда тело окончательно обессилело. Ива лежала в зловонной канаве и смотрела в грязное, равнодушное небо, понимая, что её жизнь ничего не стоит. Что её могут избить, осквернить и убить, и никто даже не всплакнёт по ней. Она была одна в мире, который её ненавидел. Человеческие силы не безграничны, и на обочине разбитой дороги, ведущей в никуда, её тело окончательно отказалось ей подчиняться. Она упала в придорожную пыль, ощутив холодную, влажную грязь щекой. В этот момент больше не было страха, не было и надежды. Была лишь пустота и тихая, почти благодарная готовность к тому, что милостивая богиня, Великая Мать, наконец заберёт её к себе. Иву подобрала на дороге, полумертвую от голода и изнеможения, хозяйка портового трактира «Гнилой Парус» — пожилая женщина по имени Иса. Иса была женщиной суровой жизни: её тело было испещрено татуировками и шрамами — картой её долгого и опасного пути. Она привезла девушку в свою таверну, отпоила крепким, наваристым бульоном и дала кров. А потом — работу. Тяжёлую, грязную, неблагодарную работу служанки и поломойки в самом злачном месте порта. Ива терпела. Она научилась игнорировать похабные, грубые шутки и тяжёлые взгляды, скользящие по её телу с неприкрытым вожделением. Терпела грубые шлепки по заду, от которых вздрагивала, но не смела сопротивляться. Терпела попытки насилия в тёмном углу коридора, отбиваясь ногтями и зубами, как загнанная волчица, без крика, без мольбы, и понимая, что идти больше некуда. У неё не было ни единой монеты на дорогу на далёкий, заснеженный Север, к своим. Не было возможности примкнуть к торговому каравану — северян ненавидели слишком сильно, чтобы доверить ей даже охрану. Путешествовать в одиночку через враждебные земли было равносильно самоубийству. Ива была благодарна Исе за крышу над головой и миску тёплой похлёбки в конце дня. Старая женщина, вся в морщинах и шрамах, прониклась к ней странным, почти материнским сочувствием. Именно Иса остригла её прекрасные, светлые волосы, избавив от самого яркого признака её происхождения. Их перекрасили в чёрный цвет, используя едкую, вонючую смесь из коры и сажи, которая оставляла на коже головы жжение и зуд. «Чтобы скрыть твоё проклятое происхождение, девочка, — хрипло говорила Иса, втирая чёрную грязь в её волосы. — Чтобы дать тебе шанс». Но ничто не могло скрыть белоснежную, нежную кожу Ивы, которая казалась светящейся изнутри в этом полумраке таверны, среди грязи и копоти. Ничто не могло спрятать её чистые, нежно-голубые глаза, цвета зимнего неба над Холмами Скорби. Они выдавали её с головой. И те, кто хотел увидеть в Иве северянку, видели её. Всегда. Её внешность была её нестираемым клеймом, её судьбой. Ива закончила обход зала. Она поставила пустой, липкий от пролитого вина кувшин на стойку и посмотрела на Ису. Молча, только взглядом, вопрошая, что ей делать дальше. Её движения были сдержанными и механически точными. Таверна гудела, как потревоженный улей. Стоял оглушительный, пьяный шум. Кто-то играл на лютне, напевая похабные, низкие песни, кто-то громко ругался, деля добычу и планируя новые авантюры, а в дальнем углу уже завязалась очередная потасовка из-за неосторожного слова или слишком жадного взгляда. Иса, не отрываясь от своих подсчётов, кивнула в самый тёмный угол зала. Там, за пустым столиком, только что устроилась новая посетительница. Женщина была в длинном, плотном дорожном плаще, с накинутым на голову капюшоном, который скрывал её лицо. Она сидела, не привлекая внимания, что само по себе уже выделяло её среди шумной публики. — Обслужи, — коротко бросила хозяйка, снова углубившись в свои расчёты, выводя жирные, неразборчивые цифры на промасленной бумаге. Ива молча взяла с полки за стойкой чистый, грубый кувшин, наполнила его тёмным, густым вином из большой, старой бочки и направилась через зал. Этот путь, заполненный пьяными телами и тяжёлыми взглядами, стал для неё привычным. Она научилась не встречаться глазами, не провоцировать, её тело двигалось плавно, стараясь быть максимально незаметной в этом опасном месте. Подойдя к столу, она без слов поставила перед женщиной глиняный стакан. Он был таким же грубым и некрасивым, как и всё в этом заведении. Она начала наливать вино, и в этот момент её взгляд невольно скользнул по фигуре посетительницы. Женщина под плащом сидела совершенно неподвижно, с прямой спиной. Это не была наёмница, не пират и не контрабандистка. Это была кто-то другая. Кто-то, кто не должен был сидеть в этом грязном притоне, полном пьяных голосов и опасных тайн. Ива почувствовала, как её сердцебиение слегка участилось. Это было не паническое состояние, а предупреждение — инстинктивный сигнал, который её тело научилось посылать после месяцев выживания на грани. Она знала, что некоторые посетительницы таверны могут быть опаснее и гораздо хитрее, чем пьяные наёмницы. Она до краёв наполнила стакан густым вином и выпрямилась. В темноте таверны её бледная, чистая кожа под чёрными, крашеными волосами казалась ещё более невероятной и уязвимой. Она ждала, что посетительница сделает заказ, спросит о чём-то, или просто возьмёт стакан. Но женщина молчала. Единственным движением было то, что посетительница медленно, неторопливо протянула руку из-под широкого рукава плаща и взяла стакан. Ива отметила, что рука была тонкой и изящной, совсем не такой, как грубые, рабочие руки большинства женщин здесь. Всё в этой посетительнице говорило о скрытой власти и о том, что она явно не принадлежала к этому миру.