Мой враг

Кайлен ворвалась в поместье на рассвете. Её плащ был покрыт дорожной пылью, а лицо застыло в ледяной, непроницаемой маске. Она пронеслась по коридорам, не удостаивая взглядом прислугу, жмущуюся в тени стен, и распахнула дверь в покои Присциллы. Боронесса лежала в постели. Голова её была туго забинтована, кожа приобрела болезненный, сероватый оттенок. При малейшей попытке пошевелиться её охватывали приступы головокружения, за которыми следовали мучительные спазмы тошноты. Увидев Кайлен, она попыталась приподняться, опираясь на локти, но тут же рухнула на подушки с тихим, сдавленным стоном. — Вон из моего дома, — голос Кайлен прозвучал негромко, но с такой сконцентрированной силой, что Присцилла инстинктивно отшатнулась. — Когда окрепнешь настолько, чтобы держаться на ногах — убирайся. И чтобы твоя нога никогда больше не ступала на порог моего поместья. Никогда. Она развернулась на каблуках и вышла из комнаты, не удостоив кузину ни единым дополнительным словом. В коридоре её поджидала Бриот. Девушка не могла поднять глаз, её тело била мелкая, непрекращающаяся дрожь, вызванная гнетущим осознанием собственного бессилия и провала. — Простите, госпожа… Я не смогла её защитить… Я подвела ваше доверие… Кайлен прошла мимо неё тяжёлым шагом, без колебаний направляясь в маленькую комнату наложницы. Бриот поспешила следом, бормоча путаные, заранее заготовленные оправдания: — Баронесса Присцилла требовала всё больше и больше, её прихоти сменяли друг друга с невероятной скоростью, я едва успевала управляться с её бесконечными приказами и следить за остальными делами. В тот самый момент, когда произошёл инцидент в зале, меня рядом не оказалось, я была в кладовых… Комната Ивы предстала перед ними в нетронутом, зловещем виде. На помятых простынях узкой кровати застыли бурые, почти чёрные пятна запёкшейся крови, безмолвно кричавшие о случившемся насилии. Кайлен замерла посреди этого хаоса, её пальцы сжались в тугой, белый от напряжения кулак. Плечи напряглись, а в глазах, обычно таких холодных и собранных, вспыхнула настоящая, неконтролируемая ярость. — Меня не было месяц, — произнесла она, и каждое слово падало в гробовой тишине комнаты с весом свинцовой гири. — Всего один месяц. И в моём доме, в моих стенах, бесчинствовала и хозяйничала моя чокнутая, невменяемая кузина. Моя тётушка, последний родной человек, слегла, подкошенная болезнью. Моя прислуга, которую я считала преданной, прячется по углам, перепуганная до полусмерти. А моя наложница… моя Ива… в бегах! Проклятые пекла! Бриот молчала, опустив голову так низко, что её рыжие волосы скрывали выражение лица. Кайлен резко повернулась к ней: — Я не виню тебя, Бриот. Не виню. Поняла? Надо подавать в отставку. Официальную. Поместье, несмотря ни на что, приносит стабильный, неплохой доход. Мне хватит. Я подам в отставку. — Госпожа? — Бриот подняла на неё широко раскрытые, полные недоверия глаза. — Вы… вы столько лет отдали службе… ваша карьера, ваше положение… — Я устала, Бриот. Устала до самого основания своей души. Я устала от вида крови, которую приходится проливать. Я устала от немого ужаса в глазах северянок, дома которых мы обращаем в пепел. От вездесущего запаха дыма и гари, который въелся в мою кожу и волосы навечно. И каждая моя поездка в гарнизон, каждое, даже самое короткое отсутствие, заканчивается новой, чудовищной проблемой здесь, в моём же доме! Я перевелась поближе, я пыталась быть рядом, но устав обязывает меня появляться на северных рубежах хотя бы раз в полгода! Что случится в очередной мой отъезд? Моё поместье превратится в дымящиеся руины? Все, кто мне дорог, будут мертвы? Она отвернулась и подошла к маленькому запылённому окну, глядя на ухоженный, но теперь казавшийся пустынным сад, который так любила и за которым так заботливо ухаживала Ива. — Я подаю в отставку, — твёрдо, без тени сомнения, повторила Кайлен. — Присцилла… эта извращённая, больная на голову сука… Как она посмела? Как она посмела прикоснуться к Иве? Зная и понимая, что она моя! Моя собственность! Моя… — она запнулась, не в силах подобрать нужное слово. — Баронесса Филиппа пыталась её удержать, вразумить… — тихо произнесла Бриот. — Моя тётушка слишком добра. Слишком мягкая, слишком верит в доброту людей. Она не смогла убедить в чём-либо мою мать много лет назад, когда та спустила все наши доходы на ветер. Она не смогла остановить бесчинства и выходки моей кузины сейчас. Моя тётушка не должна страдать из-за этого. Ей нужен покой, а не новые потрясения. Её слабое, больное сердце слишком мягкое и хрупкое для этого жестокого, беспощадного мира. — Надо найти Иву, — выдохнула Бриот, и в её голосе прозвучала слабая, но упрямая надежда. — Если она… если она ещё жива… — Она жива, — Кайлен обернулась от окна, и в её глазах, помимо ярости и усталости, горела непоколебимая, почти фанатичная уверенность. — Она жива. Она невероятно упрямая. Она будет бороться до самого конца. Она отчаянно боролась с нами, когда мы были её врагами, а столкнувшись с реальной, физической угрозой, её воля к жизни и борьбе станет только сильнее и острее. Я боюсь лишь одного, через какие страдания проходит эта хрупкая душа. Я найду Иву, Бриот. Ты же заботься о баронессе Филиппе, обеспечь ей полный покой. А я… я буду искать Иву. Я не остановлюсь. Следующие двенадцать месяцев превратились для Кайлен в сплошную, изматывающую дорогу. Северянок редко отправляли на рудники, они были слишком хрупкими для физической работы. Хрупкие, не приспособленные к каторжному труду девушки быстро гибли в шахтах, не принося дохода. Северных девушек предпочитали сбывать в притоны южных и западных городов, и не многие оставались на Востоке. Их держали в публичных домах, и Кайлен методично, с солдатской педантичностью, обошла все подобные заведения в ближайших городах, крупных посёлках и даже в самых гнилых районах. Но Ивы нигде не было. Следы, на которые она выходила, обрывались один за другим. Кайлен узнавала от случайных свидетелей, что молодая северянка с невероятным, почти безумным упрямством пыталась наняться на работу — в прачечные, на кухни, даже просто поденщицей. Но её отовсюду гнали, часто с бранью и угрозами. Её образ, её след растворялся в дорожной пыли и потоках чужих людей, словно мираж, недостижимый и призрачный. Стоя посреди очередной нищей, богом забытой деревушки и смотрела на серое, низкое, давящее небо. Губы Кайлен шептали с болью, что копилась все эти месяцы: — Где же ты, Ива? Где ты… Где ты… Изредка, выбиваясь из сил, она возвращалась в поместье, чтобы лично проверить хозяйственные дела и, что важнее, состояние здоровья тётушки. Филиппа медленно, с трудом шла на поправку, но в её глазах, всегда таких добрых, теперь поселилась постоянная, глубокая тревога. Кайлен проводила с ней несколько дней, стараясь быть опорой, а затем, с новыми силами и с ещё большим упрямством, снова отправлялась в путь, в свою бесконечную дорогу. Она щедро платила за любую, даже самую бредовую информацию, проверяла все места, где по слухам появлялись девушки северного происхождения, хотя бы отдалённо похожие на Иву возрастом или внешностью. Но все её усилия, вся её настойчивость разбивались о безразличие мира. Всё было тщетно. Все попытки заканчивались ничем. Уставшая морально и физически опустошённая, Кайлен зашла в очередную портовую таверну «Гнилой парус». Надеясь просто выпить крепкого вина, чтобы привести в порядок разгорячённые бесплодными поисками мысли, послушать местные сплетни и разговоры в тщетной, уже почти привычной надежде уловить хоть что-то, хоть единое слово о светловолосой северянке. Эта призрачная, почти безумная надежда жила в её сердце все эти долгие месяцы. Она помнила каждую, даже самую мелкую чёрточку лица Ивы, каждый оттенок её голоса, каждую улыбку, каждую слезу. Помнила, как та сначала искренне, пламенной ненавистью ненавидела её, потом постепенно, нехотя привыкала, а затем… Затем между ними возникла та странная, невысказанная, связь, которую Кайлен не могла и не пыталась определить словами. Это было нечто большее, чем долг владельца перед собственностью. Нечто, что заставляло её сейчас, измученную и потерянную, продолжать искать. Она сидела в углу тускло освещённого, прокопчённого зала. Мысли путались, усталость давила на плечи невыносимым, тяжёлым грузом. И в этот самый момент, краем глаза, она заметила хрупкую фигурку служанки с короткими, чёрными, неумело остриженными волосами, которая направлялась к её столику с большим глиняным кувшином в руках.