Один на двоих

Шелест воды, затем отвёрнутый в сторону край – женщина аккуратно обращается со стеклом, натирая мокрые стаканы кубовидной формы. Низкие – обычно в таких подают самые заезжанные классические коктейли или алкоголь янтарного цвета, оседающий на стеклянные стенки. Готовится к очередной встрече этим поздним вечером – сегодня у них должен быть настоящий праздник, если дело жизни, к которому они так долго готовились, наконец завершится усилиями одной упрямой и сентиментальной девушки. Мрачнеет окружение – от дождевых туч всё небо заволокло серой ватой, луны почти не видно, а уличные фонари рассеивают грязный оранжевый свет на гниющие в траве листья. Почти все окошки уже погасли, многие пошли отдыхать после рабочего дня – только не Лиза, отчаянно ждущая любых новостей о своём муже. Она бросает вафельное полотенце на спинку стула и снова примыкает к столешнице с барным инвентарём, где оставила посуду. Ноябрьский холод проникает в помещение, невольно заставляет трепетать и зарываться в ткань большого барменского фартука сильнее. Всё ещё кажется достаточно нереальным, как сон под температурой – только к нестабильности женщине уже давно пришлось привыкнуть, потому что не раз приходилось принимать быстрые решения, руководствуясь импульсивностью и адреналином, своим желанием достичь лучшего при не самых лучших жизненных решениях, принятых ранее. По поводу семьи и мерзкого понятия союза с мужчиной. Минчи – это её не просто девичья фамилия, а единственная и по сей день, что трудно будет догадаться, был ли кто-то в её жизни: в ранние годы Лиза преуспевала в общественных движениях и научных мероприятиях, заработав не просто хороший авторитет, но и приличные деньги, чтобы позволить себе своими знаниями и связями купить неплохую квартиру и обставить её дорогими безделушками из других стран. Так что за её спиной есть то, на что можно опереться и не умереть с голоду, тем более, в её года, когда уже не получится брать на себя активную работу – только спокойный офис, такси, разговоры и одинокие вечера за собственным баром, встроенным в кухонные квадратные метры. Так что когда одним прелестным вечером до женщины дошли слухи, что этот говнюк ей, оказывается, уже какое-то время изменяет, – причин скандалить было уже не так много. К этому году совместной, вернее, подобию совместной жизни она усвоила, что любые разговоры приравниваются к выброшенному времени, и у её любимого мужа никогда не хватит смелости взять на себя ответственность и признать неправоту. Так было раз за разом, пока не получилось смириться и тихонько думать о своей жизни, ночами употребляя что-либо, способное увести мысли в другом направлении, более приятном. А связи этого человека, как нельзя ей подходяще, позволяли достать почти всё что угодно без ярых последствий. Постепенно любая работа перетекла в пассивный заработок, дела теперь означались постоянными встречами компанией, чтобы хорошо провести вечер, а личные "успокоительные" вызывали ломку и покупались в пакетиках через посредников на дорогих машинах. И всё бы оставалось таким до самого заката жизни, и не пришлось бы тревожить страх перемен, если бы не страшная ссора супругов, которая разрослась из какой-то самой базовой бытовой вещи – когда недоумок в очередной раз поднял руку на Лизу, она наконец задумалась о чём-то большем, будто мужчина не просто ударил в голову, а разломал череп пополам, разворошил мозг и порвал все нейронные связи. Вместо того, что приготовить на ужин к завтрашнему дню, она думала о том, как подать ему... свои чувства. Холодные. *** В оконном проёме, покачиваясь, сидит знакомая фигура, видимо, пытаясь сгруппироваться вновь и спрыгнуть. Наконец на слегка согнутых ногах она достаёт до пола и плетётся к Лизе. На одежде застыл запах мороза и дождя – Минчи водит носом по чужой щеке, чувствуя как девушка под ней крупно дрожит. Нужно скорее облегчить ей состояние. Сухие объятия лишь задерживают их – если что-то такое и хотеть, то только тогда, когда Джинн, пережившая в эту ночь свой самый большой мечту-кошмар, придёт в адекватное для себя состояние. — Моя дорогая. Расскажи мне обо всём, что сегодня произошло, — и отходит обратно к кухонному бару. Переломный момент. — Да ты, — громко вздыхает Джинн. — теперь точно вдова. — Расскажи... Но рука женщины застыла, больше не наливая виски по стаканам. Что-то в груди не ёкнуло, а зажгло её, освежило, заставило всё равно повернуться в сторону девушки, снимающей куртку. И когда одежды стало меньше, что ничего, кроме вьющихся светлых волос, больше не закрывало лица девушки, Лиза Минчи на секунду засмотрелась на игру света, которую образуют далёкие фонари и белые лампы у столешницы, включающиеся подсветкой: Джинн всё ещё пребывает в шоке, контуры лица блестят на свету, будто она вампир, тонкие руки всё ещё пытаются расправиться с обилием одежды, которая обеспечила ей скрытность. А потом она припадает к полу, пошатываясь на коленях, и закрывает руками глаза в попытках сдержать подступающие слёзы. Боком улавливает какие-то движения, а потом её голову поднимают – Лиза аккуратно держит девушку за подбородок и сразу кладёт ей на губы край стакана. — Тише-тише, — ласково шепчет, смотря на то, как из голубых глаз рисуются мокрые дорожки. — Выпей. Горло прожгло – хоть Гуннхильдр и отпила с чужих рук совсем малость, но не рассчитала свои силы и неустойчивость к алкогольной продукции. Она уже схватила Минчи за одежду, только женщина, сохраняя остаток спокойствия, быстро вложила ей между губ продолговатую таблетку, а затем снова прижала стекло, чтобы дать запить: Джинн ничего не успела сделать, как снова попала в уже знакомую ловушку успокоения. Потому разжала руки – перестала хвататься за Лизу. Ей не нравилось употреблять, даже не особо хотелось, но то-ли дело в романтизации жизни, чтобы продолжать держаться на плаву, то-ли слишком сильное доверие к этой замужней особе позволяло всё-таки опять и опять соглашаться на наркотики. И немного треска – маленькие красные кусочки стираются во рту в порошок, становится едко и невкусно. Минчи бормочет что-то поддерживающее, раз в какое-то время наклоняет стакан ко рту, помогая сделать глоток, пока Джинн жмурится и борется с накатывающей головной болью. И когда всё ненужное бережно оставляется на полу рядом, Лиза может позволить рухнуть на себя девушке: вот так, закрывая руками глаза, Джинн утыкается в чужую грудь, пытается стереть слёзы и перестать хоть на секунду думать о всяком подобии улик и вообще возможности, что она за чем-то не уследила и могла оставить за собой след. — Чш-ш-ш, сейчас полегчает, — отзывается женщина, прижимая ближе своёго наёмника. — Ты умница, просто не представляешь насколько, о, милая... Возможно сама едва держится от того, чтобы кинуться в яркие эмоции и ругать "подобие мужа", однако за столько проведённых в одиночестве ночей всё уже достаточно было обдуманно и продуманно. Скорбь ужасным бременем окутывала обеих, но сейчас было важней дать надежду на что-то хорошее в жизни ещё очень молодой девушке, которая явно не должна останавливать себя. Вот так, сидя на полу, они пытаются найти успокоение, на минутку забыть о том, сколько зла для них самих же совершил тот человек. Мужчина никогда не брезговал применять достаточно жестокие методы для достижения своих целей в бизнесе; за ним тянулась история из нескольких поломанных жизней, но, если учесть, что обычный человек живёт в обществе, а одиночек в современном мире не слишком много, – за одной личностью стоят ещё три, а за ними, соответственно, ещё и ещё. Человеческие взаимоотношения похожи на большую, детальную паутину с множеством чёрточек, пересекающихся в самых разных местах. Тихо расправившись с одним руководителем фирмы и обладателем приличной доли капитала, он и не думал дальше о том, что за этой женщиной потянется её дочь, что это столкновение будет стоить ему жизни в будущем. Не ближайшем, конечно, – пройдут года. Джинн Гуннхильдр изначально и росла как в золотой клетке – пусть и не полная, но обеспеченная семья. Девушка всяко была похожа на собственную мать, которая вечно пропадала на работе. Схожестью особо не гордилась, более того, она часто пыталась противостоять желаниям родителя, но мать большую часть времени ставила ограничения и свои собственные планы на жизнь Гуннхильдр-младшей. И Джинн тоже по большей части слушалась – приходилось. Была упрямой, решительной, пыталась что-то доказать и убедить себя, что все эти усилия не напрасны, обязательно пригодятся и родитель обязательно признает её: всё перечеркнула свежая могила на кладбище. Девушка понимала, что ломала себя зря – много времени и сил отдала на учёбу в полицейской академии, куда её перспективно и засунула мать, однако если той больше нет, на кой теперь попадать в рейтинги новобранцев, стараться доказать своё лидерство и страсть к жизни? Пусть она теперь и умеет обращаться с множеством видов оружия, знает некоторые техники из самообороны, её здоровье крепкое, чтобы бегать марафон и взбираться на несколько этажей ввысь – Джинн бросила учёбу, съехала не в самый благополучный район города и каждый день продолжала "завязывать" себе рот и руки, перестала пытаться что-либо предпринять после того, как поняла, что полиция пытается замять дело с убийством и подозреваемые останутся безнаказанными. А потом, через полтора года, её нашла мисс Минчи, – как по началу её называла Джинн, – пришла, в своём дорогом амплуа, прямо к порогу, долго ждала и грамотно, спокойно уточняла информацию. Затем привела в ресторан, заставила смущаться этой роскоши, накормила, привела в чувства. И из родительской инвестиции для бизнеса Гуннхильдр-младшая стала милой инвестицией для ожидаемой даже ей мести. *** Так, Джинн старалась одеться получше для их встреч: сначала откопала рубашки, потом начала их гладить, смотря на идеальное состояние тканей одежд её спутницы. Затем вовсе нашла широкий чёрный галстук, который являлся формой академии: и повезло, что нет никаких нашивок и знаков – можно носить просто так и вспоминать время, когда в голове были ещё хоть какие-то остатки здравого смысла. Минчи любила невзначай поправлять ей воротник, трогать ленту галстука, в конце концов, брать Джинн под руку, когда они шли после встречи обратно – Лиза имела возможность вообще не ходить пешком, но тут она полюбила провожать юную подругу до дома, а уже оттуда вызывать себе машину. Их тихие разговоры в подворотнях стоили как золото: крайне жестокие слова и выражения прекращали цензуриться в речи, а Гуннхильдр могла расслабиться и отдаться Лизе в руки, чтобы продолжать отвечать на вопросы о своих профессиональных умениях и, в свою очередь, задаваться такими же к мисс Минчи, пока та не прочь окунуться в воспоминания об академии или первой в жизни работе. Или же, наоборот, что Лиза молчаливо доверяла водителю дорогу, а сама наблюдала за стекающими по боковому стеклу дождевыми каплями – что-то сырое и тёмное напоминало как раз встречи с Гуннхильдр, так как в большинстве после посещения ярких мест всё скатывалось к этим прохладным улицам и плохой погоде. И сама не заметила, как её начало склонять в сторону напарницы по их мрачному делу: мужество, стойкость даже с сильно испорченным ментальным здоровьем, быстрая реакция и то, как она продолжала жить, словно росточек, пробивающийся через асфальт – всё это невозможно восхищало, заставляло уважать такую силу. Было что-то ласковое. Точно было. Если днём при посещении официального мероприятия, где нужно быть просто красивым манекеном для мужа, докасаться его рук, щёк, выражать заботу в фальше и том, чего никогда не было дома, то после всего, к ночи, где-то в старом парке, Минчи с настоящими чувствами могла поправить девушке выбившуюся из причёски прядь, осторожно потянуть за руку, догадаться, что Джинн старается немного ей соответствовать и быть помягче... Всё это лишь вызывало желание поскорее пережить день, на который они разработали план. На который Лиза применила абсолютно все свои связи, насколько могла себе это позволить и остаться непойманной. И острее всего стоял вопрос безопасности и иммунитета для исполнителя – жизнь Джинн Гуннхильдр нужно было спасти от этой истории и дать надежду на что-то светлое, а не поломать дальше. И хоть Лиза была превосходным стратегом, умела прятать информацию и безопасно её передавать, каждый раз придумывая всё более извращённые способы этого, женщина не могла дышать, как начинала думать "А вдруг Джинн всё-таки...". *** Взгляд помутнел, и Джинн, будто желая что-то сказать, отстранилась, застыла на какое-то время, смотря в чужие обеспокоенные ею глаза, – состояние, особенно после употребления, оставляло желать лучшего, но выше себя она, как обычно, ставила дело и хотела продолжить рассказ, успокоить женщину в том, что всё проделано с идеальностью и хладнокровием. — Я уверена в тебе, но всё же... — Всё хорошо, — перебивает Джинн, имея в виду, что она ни в чём не ошиблась. И прикусывает сильно губу, больше нечего сказать, сейчас ничего в мыслях больше не генерируется. Нежные руки трогают очертания лица, пальцы невесомо проходятся от висков к скулам, – Минчи фиксирует перед собой её лицо и вглядывается в чужое состояние снова, хотя у самой ещё всё остаточно затуманенно веществами. Была бы возможность не волноваться сейчас ни о чём... — Теперь ты заслужила награду, — почти шепчет женщина, склоняясь. — Спокойствие и... Все те разы было не совсем понятно, почему Гуннхильдр уклончиво отвечает или вовсе молчит, почему избегает прямого упоминания их взаимоотношений. Конечно, это не распространялось на наркотики, которые Лиза могла дозировано выдавать, будто щедро делится, угощает: такое девушка сразу сгребала, тянулась взять, незамедлительно забирала себе – потому что без этого не выживала, не могла нормально ночью уснуть и хоть час посидеть без гудящих тревог в голове. Иные ухаживания ощущались как просто плата за дорогую услугу. Как послабление и создание благоприятных условий, лишь бы она смогла своими руками убить, не заставляя этим заниматься более высокопоставленную в обществе особу. Со временем это начало всё больше задевать Минчи, которая не получила ответ – чуточку обратного внимания, действий, хотя, казалось бы, зачем девушке младше на десять лет заниматься таким в сторону замужней женщины, заинтересованной поддержанием хороших взаимоотношений с любимым человеком? Лизе тогда всё казалось по-другому, плавность в увлечении знакомой перетекла в привязанность раньше, чем женщина успела это осознать. И сейчас, в нынешней обстановке, когда перед ней сидит заплаканная, измотанная Джинн с помутнённым сознанием, Лиза понимает, что эта девочка доверилась в моменте, так как видит здесь потенциальную защиту. Именно прижимаясь к своей женщине, которая охотно готова любыми способами помочь заглушить состояние. Но это всё до сих пор ощущается как плата за деяние или...? Абстрагируясь от запаха алкоголя, который ещё оставался между ними после виски, Минчи подаётся вперёд, накрывая чужие губы в лёгком касании. Джинн едва скривилась, но когда женщина отстранилась, то не наблюдала от неё какой-либо негативной реакции. — М-м, мне кажется или, Лиза, ты правда хотела это сделать? — спрашивает, пытаясь отговорить. — Да, — признаётся честно. Чувство отпущения чего-то, что сильно и долго давило. Отпущения несчастливых долгих отношений и получение нового опыта, будто проблеск – они злодейки, но подумают об этом обязательно позже, да и то с облегчением. Гуннхильдр, к своему несчастью, сразу сообразила, что происходит, вскочила с места, желая уйти и не трогать сейчас их очень сложные взаимоотношения, которые ничем не классифицировать, кроме как объединением перед общей проблемой. Она ещё ни разу не давала себе размышлять об этом, но... Джинн оборачивается на Лизу. А она, на полу, такая подавленная и одновременно сильная, в фартуке, сжимает колени вместе, и смотрит Джинн вслед, продолжая тянуть к себе, за руку, на пол, обратно. Внутри всё съёжилось от желания защитить эту женщину, что Джинн, больше не теряя ни секунды на сомнения, поддаётся и падает на колено, пока Лиза, на пробу, снова, неспеша целует, больше не сдерживается, и получает на это неумелый, но ответ. — Передоз свободой? — Экстаз, — роняет улыбку Минчи. — и азарт, нарастающий. Будто в казино сходила. Были секреты. Теперь у них есть секрет. Один на двоих.