Правила игры.

      Комната погружена в таинственный полумрак, и первое, что улавливает обоняние, — это едва уловимый, сладковатый аромат.       Горят свечи, но не простые, а с феромонами, их дымок стелется призрачными шлейфами, опьяняя и сбивая с толку. Воздух густой и неподвижный, будто специально застыл, чтобы хранить все звуки и шепоты.       Стены здесь — не просто стены, это бархатный мрак. Глубокий, почти черный бордовый цвет поглощает свет, а кое-где на них сделаны мягкие вставки из того же бархата, чтобы можно было прислониться и не ощутить холод.       Взгляд скользит дальше и натыкается на кровать. Она массивная, вытесана из темного, почти черного дерева, и от нее веет чем-то первобытным и надежным. В изголовье заметны массивные точки крепления — металлические кольца, холодные и неумолимые на ощупь.       Свет здесь играет свою особенную роль. Он не льется откуда-то сверху, а струится из множества источников.       Мерцание десятков свечей отражается в позолоте рам, создавая на стенах пляшущие тени. Эту игру дополняют точечные светильники, чьи лучи направлены не просто так, а выхватывают из темноты строго определенные зоны, как будто режиссер выстраивает сцену.       Повсюду висят зеркала — на стенах, а может, и на потолке. Они не просто отражают, они умножают пространство, дробят его и добавляют сюрреалистичную визуальную стимуляцию, заставляя участника действа видеть себя с неожиданных, подчас шокирующих ракурсов.       И вот взгляд цепляется за детали, от которых по спине пробегает холодок.       В углу застыл козел для порки, его лакированная деревянная поверхность кажется неестественно гладкой.       Рядом высится крестовая стойка, и на ней болтаются наручники для рук и ног — кожаные и холодные, металлические. Это не бутафория, все выглядит серьезно и основательно.       У одной из стен притаились шкафы с приглушенной внутренней подсветкой.       За их стеклянными дверцами ровными рядами выстроились секс-игрушки. Блестит металл, переливается силикон, пестрит кожа — целый арсенал для исследования границ и возможностей.       Чтобы взгляд отдохнул, он может обратиться к картинам с эротичными сюжетами, но и они здесь — не для отдыха, а как часть общего замысла, нагнетающая нужное настроение.       Под ногами пружинит шикарный ковер, такой густой, что в нем тонут ступни.       И конечно, здесь есть мини-бар.       Строгий и деловой уголок, где начищенный хром соседствует с бутылками дорогого алкоголя и простой водой. Все для того, чтобы в перерыве можно было восстановить силы, утолить жажду и.. продолжить.       Тишину в комнате нарушало лишь потрескивание свечей да их призрачное мерцание в зеркалах.       На краю массивной кровати, погруженные в полумрак, сидели двое.       Один — мужчина с могучей фигурой, заполнявший собой пространство вокруг.       Его волосы, коротко стриженные, были зачесаны назад, открывая высокий лоб и уставшее лицо с заметными мешками под глазами. Но в этих карих глазах таилась не сонная усталость, а сосредоточенная, тяжелая энергия.       Широкая спина, облаченная в простую рубашку с закатанными до локтей рукавами, выдавала проступающие мышцы. Строгие классические брюки и, что особенно странно, белые перчатки на крупных руках довершали его портрет, создавая тревожный контраст между формальностью и самим местом.       На его коленях, грудью вниз, покоился второй молодой человек.       Его стройное тело казалось еще бледнее в скупом свете.       По спине, до самых лопаток, огненным водопадом струились распущенные красные волосы. Лица не было видно, но в зеркале на противоположной стене, если бы он посмотрел, отразились бы его глаза — необычного, красно-карего оттенка, полные подавленного напряжения.       Бикрос не спешил.       Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользил по обнаженной спине Кейла, задерживаясь на выступающих позвонках, на тонкой талии.       Его рука в безупречно белой перчатке медленно, почти гипнотически, поглаживала кожу. Ткань была прохладной и шершавой, и она оставляла за собой мурашки.       Он словно изучал карту, которую сам же и нарисовал. Его ладонь замерла на ягодице, ощущая под собой легкую, сдерживаемую дрожь. Мир застыл.       А потом рука резко оторвалась и с коротким, звонким шлепком обрушилась вниз.       Звук удара, сухой и отчетливый, разорвал застывший воздух. Кейл крупно вздрогнул, все его тело напряглось и выгнулось в едином порыве.       Сдерживаемый стон застрял у него в горле, вырвавшись лишь коротким, прерывистым выдохом. И в этот миг его возбужденный член, который он тщетно пытался контролировать, предательски пульсировал и выпустил прозрачную каплю, пачкая безупречную ткань брюк на коленях Бикроса.       Пятно расплылось, маленькое, но красноречивое, ставшее молчаливым признанием полной утраты контроля.       Бикрос наблюдал за этим, и в его карих глазах мелькнуло что-то удовлетворенное. Он не стал вытирать пятно, не сделал и замечания.       Вместо этого его перчатка вновь легла на уже покрасневшую кожу. На этот раз прикосновение было иным — не предвестником, а констатацией. Он медленно оглаживал место удара, ощущая исходящий от него жар, чувствуя, как под его пальцами пульсирует налитая кровью плоть.       Это был жест, полный двусмысленности: и утешение, и напоминание о только что пережитой боли, и подготовка к следующей.       И снова его рука взметнулась.       Второй удар прозвучал чуть громче, отозвавшись глухим эхом в тихой комнате.       Кейл снова дернулся, его плечи сжались, а пальцы впились в складки брюк Бикроса, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом водовороте ощущений. Сдержать крик на этот раз было сложнее — он вырвался приглушенным, сдавленным стоном, в котором смешалась острая боль и странное, унизительное удовольствие.       По его спине пробежала крупная дрожь, и он бессильно опустил голову, чувствуя, как по щекам сами собой текут слезы. Он не плакал от горя — это были слезы катарсиса, полного физического и эмоционального подчинения.       А Бикрос продолжал.       Он вел этот немой диалог кожей и болью, словно отбивая такт на барабане. Каждый новый шлепок был четче и тяжелее предыдущего. Белая перчатка, этот символ чистоты и отстраненности, теперь стала орудием страсти и наказания.       Кейл уже не пытался сдерживать свои реакции. Его тело стало живым откликом на действия Бикроса.       Оно выгибалось, когда боль достигала пика, и расслаблялось, когда ее сменяло успокаивающее поглаживание. Его рыжие волосы растрепались и прилипли к влажному лбу, а по спине, которая из бледной превратилась в ярко-розовую, а кое-где и в багровую, струился пот.       Он потерял счет времени и ударам, существуя лишь в промежутке между болью и последующим за ней странным умиротворением. Его возбуждение, несмотря на испытываемые страдания, лишь нарастало, становясь мучительным и всепоглощающим.       Бикрос же был подобен машине — невозмутимой и точной.       Его дыхание оставалось ровным, лишь тень напряжения легла на его лицо.       Он наблюдал.       Он изучал каждую судорогу, каждый сдавленный вздох, каждый вздрагивающий мускул на спине юноши. Он видел, как тело Кейла постепенно перестает сопротивляться и полностью раскрывается перед ним, перед этой болью, перед этим унижением.       И в этом зрелище была своя, мрачная эстетика — в контрасте его собственной строгой, почти официальной одежды и обнаженного, залитого румянцем страдания тела на его коленях; в игре приглушенного света на вспотевшей коже и бархате постели; в тишине, нарушаемой лишь хлопками и прерывистыми стонами.       Наконец, он остановился.       Его рука, уже разгоряченная работой, легла плашмя на самую чувствительную, самую покрасневшую часть. Он просто держал ее там, позволяя теплу и боли пульсировать под его ладонью.       Кейл замер, его дыхание было частым и прерывистым, все его тело трепетало от пережитого. Он был полностью разбит, опустошен и при этом невероятно жив.       Он знал, что это только начало их совмесной ночи.       Воздух в комнате стал густым и тяжелым, наполненным запахом кожи, воска и пота.              Под ладонью Бикроса, все еще облаченной в безупречную белую перчатку, кожа Кейла пылала ровным жаром. Румянец, оставленный его шлепками, лег ровным пятном, и теперь Бикрос медленно, почти задумчиво, водил по нему пальцами, ощущая под тканью перчатки горячую, налитую кровью плоть.       Его движения были гипнотически медленными, лишенными всякой поспешности. Его большой палец провел по влажной ложбинке, разделяющей ягодицы, едва касаясь, вызывая новую волну дрожи у лежащего юноши.       Затем его пальцы, сильные и уверенные, мягко, но неумолимо раздвинули две половинки друг от друга, обнажив то, что было скрыто.       И тут в скупом свете свечей что-то сверкнуло.       Внутри, в самом сокровенном месте Кейла, находилась анальная пробка, но это была не прочная безделушка.       Ее основание, выполненное из гладкого серебряного железа, надежно удерживалось сфинктером, а на конце сиял инкрустированный драгоценный камень.       Темно-вишневый гранат или, может быть, рубин — он ловил отсветы пламени и отбрасывал в полумрак крошечные кровавые блики, мерцая словно тайный, порочный глазок.       Бикрос замер на мгновение, рассматривая эту картину: воспаленная, нежная кожа, сжатое мышечное кольцо и это сверкающее сокровище внутри, откровенное и неприличное.       Он снова прикоснулся к коже вокруг, чувствуя, как Кейл задерживает дыхание в ожидании.       Затем он приноровился.       Указательный и большой палец его правой руки в перчатке, ещё не потерявшей свою девственную белизну, мягко, но твердо уперлись в растянутую кожу ануса, прямо по бокам от основания пробки.       Он не тянул ее сразу. Сначала он просто приложил давление, растягивая отверстие, заставляя мышцы напрячься еще сильнее, ощущая их сопротивление.       Кейл издал длинный, сдавленный стон, его пальцы вцепились в ткань брюк Бикроса. Дискомфорт от растяжения смешивалась с уже знакомым, глубоким возбуждением.       И только тогда, почувствовав, как мышцы немного поддаются, Бикрос начал извлекать пробку. Медленно, мучительно медленно.       Железо, скользкое от смазки, с легким сопротивлением скользило наружу, заставляя кольцо сфинктера растягиваться, обнажая все большую часть гладкого стержня.       Камень сверкал, выходя из темноты, и каждое миллиметровое движение отзывалось в теле Кейла судорожным вздохом.       Он был полностью во власти этого процесса, его сознание сузилось до одного этого ощущения — неумолимого, стыдного и невероятно возбуждающего извлечения.       Пробка была почти извлечена, её основание уже покинуло пределы тела, и Кейл, казалось, на мгновение расслабился, испуская дрожащий выдох.       Но это была лишь жестокая передышка.       Бикрос, не дав ему опомниться, тем же плавным, непрерывным движением тут же засунул пробку обратно, быстро, но без резкости.       Железный наконечник легко вошел обратно в уже подготовленное, податливое отверстие, проскользнул внутрь, и камень снова скрылся в теле, упершись в основание.       Но на этом Бикрос не остановился. Он не просто вставил ее назад, он начал двигать ей.       Обхватив большим, указательным и средним пальцами основание пробки, он начал ритмично вводить и извлекать ее.       Сначала неглубоко, всего на сантиметр-другой, заставляя мышцы сжиматься и разжиматься вокруг инородного предмета.       С каждым движением раздавался тихий, влажный звук, приглушаемый перчаткой и телом. Стоны Кейла стали громче, непрерывнее, они уже не были сдавленными — теперь в них слышались откровенные нотки удовольствия, смешанного с толикой стыда.       Бикрос постепенно увеличивал размах. Он вытягивал пробку почти полностью, давая камню блеснуть на свету, и затем снова загонял ее внутрь, глубже, до самого основания.       Его движения были отлажены, как у машины, лишены какой-либо грубости, но от этого — лишь более неумолимы. Он не трахал Кейла в привычном смысле, он трахал его этой пробкой, превратив ее в инструмент целенаправленного, изощренного удовольствия.       Он менял ритм — то ускоряясь, заставляя Кейла метаться и хрипеть, то замедляясь до мучительной, почти статичной игры, когда пробка лишь едва шевелилась внутри, вызывая томительное, щекочущее напряжение.       Он нажимал на основание, вкручивал ее, слегка смещал в сторону, находя самые чувствительные точки внутри.       Кейл был полностью раздавлен этим натиском.       Его тело обмякло, он больше не пытался сдерживать звуки. Его рыжие волосы растрепались по бархатному покрывалу, а по бледной спине, контрастируя с красными отметинами, струился пот.       Его собственная эрекция была болезненной и пульсирующей, но Бикрос игнорировал ее полностью, сосредоточив все свое внимание на одной-единственной цели.       В зеркалах, висящих на стенах, отражалась эта сюрреалистичная картина: могучая, одетая фигура мужчины, методично работающего своей рукой, облачённой в белую перчатку, работал между ягодиц лежащего юноши, и сверкающая вспышка рубина, то появляющаяся, то исчезающая в такт его движениям.       Сознание Кейла плавало в густом тумане, где боль и наслаждение слились воедино.       Его тело, разгоряченное и покорное, жило своей собственной жизнью, повинуясь, животным инстинктам.       Он почти не осознавал, как его бедра начали совершать мелкие, постыдные толчки, как он с отчаянной, непроизвольной потребностью терся своим возбужденным, томительно пульсирующим членом о грубую ткань брюк Бикроса.       Это было низко, и унизительно, но он не мог остановиться — его тело, как у настоящей суки, искало хоть какой-то точки опоры, хоть малейшей стимуляции, чтобы сбросить невыносимое напряжение.       Бикрос заметил это мгновенно.       Его внимательные, тяжелые глаза, казалось, видели все. Ритмичные, жалкие потуги Кейла не ускользнули от его взгляда. И в тот же миг его рука, все в той же белой перчатке, резко, почти грубо, вогнала едва двигавшуюся пробку обратно, до самого упора.       Железо с неприличным влажным звуком заполнило его внутренности, а сверкающий камень вновь скрылся в глубине.       Следом, без паузы, на уже пылающую кожу обрушилось несколько коротких, хлестких шлепков. Они не были похожи на предыдущие, размеренные — это было резкое и отрезвляющее наказание.       — Разве я разрешал тебе делать это? — его голос прозвучал грубо и низко, без единой нотки ласки. Он не дожидался ответа, а схватил Кейла за рыжие волосы у самого затылка и грубо откинул его голову назад, заставляя выгнуть шею. — Отвечай.       Боль от дергания за волосы и жжение от ударов на секунду протрезвили Кейла. Он попытался сглотнуть, его губы дрожали.       — Нет.. — выдохнул он, почти шепотом, в котором читался и стыд, и страх.       Бикрос тут же нанес еще один шлепок, звонкий и болезненный. Кожа под его перчаткой горела огнем.       — Нет кто? — потребовал он, и в его интонации была сталь.       Еще один удар, заставивший Кейла вздрогнуть всем телом и сжать зубы, чтобы не закричать. Унижение и боль добивали его, ломали последние остатки сопротивления.       — Х-хозяин.. — выдавил наконец Кейл, и в этом слове было все — и признание его положения, и полное поражение.       Бикрос замер и напряжение спало так же внезапно, как и возникло. Его пальцы разжали хватку в волосах Кейла, и та же рука, что только что наносила удары, теперь легла на его затылок уже почти с нежностью.       Он медленно, тяжело провел ладонью по взмокшей спине, ощущая под перчаткой вздрагивающую кожу.       — Умница, — произнес он, и его голос вновь стал низким и властным, но теперь в нем слышалась удовлетворенная теплота.       Это было поощрение — странное, извращенное, но именно то, в чем сейчас отчаянно нуждался Кейл.       Он позволил Кейлу пару секунд просто дышать, чувствуя, как его тело постепенно перестает биться в мелкой дрожи под этим новым, одобряющим прикосновением.       Пальцы Бикроса медленно скользнули с затылка на шею, задерживаясь на пульсе, который отбивал частую, испуганную дробь. Затем его рука вновь опустилась на ягодицы, но теперь не для удара.       Он снова принялся медленно, почти гипнотически, водить по коже, разминая разгоряченные мышцы, заставляя Кейла бессознательно выгибаться навстречу прикосновениям.       Боль постепенно перетекала в глубокое, ноющее удовольствие, и стоны, которые теперь вырывались из груди Кейла, были уже совсем другими — полными облегчения и ожидания.       Влажный хлюп вырвавшейся пробки прозвучал непристойно громко в застывшем воздухе.       Сверкающий камень, теперь мокрый и сияющий, Бикрос безразлично отложил в сторону, и тот закатился куда-то в складки бархатного одеяла. В следующее мгновение его мощные руки перевернули Кейла, как тряпичную куклу, заставляя того встретиться с ним лицом к лицу.       В глазах рыжеволосого юноши плескалась взбудораженная смесь подчинения и немого вопроса.       Вопросу не дали прозвучать.       Бикрос грубо, без прелюдий, притянул его к себе, захватывая его губы своими в поцелуе, который был далек от нежности.       Это был акт обладания, агрессивный и требовательный. Его язык, грубый и влажный, вторгся в рот Кейла, подавляя, заполняя собой все пространство, заставляя того задыхаться.       В этом поцелуе был вкус соли, власти и чего-то металлического — возможно, крови, из прокушеной губы.       Кейл на мгновение замер, а затем с глухим, сдавленным стоном ответил, его собственные губы и язык начали двигаться в ответном яростном танце.       Он сам, повинуясь незримому приказу, сел прямо на напряженный пах Бикроса, и жесткая ткань брюк впилась в его нежную кожу, посылая новый разряд огня по всему телу.       Его стон, смешавшийся с поцелуем, был поглощен ртом мужчины.       Затем, словно ему наскучила эта краткая ласка, Бикрос разорвал поцелуй.       Он легко, как перышко, поднял Кейла на руки, и тот беспомощно обвил его ногами, все еще дрожа от пережитого. Несколько широких шагов — и они оказались перед крестообразной конструкцией, холодной и безжалостной на вид.       Но Бикрос прошел мимо нее, к странному приспособлению — сидушке с зияющим отверстием посередине, за которой угадывался механизм секс-машины.       Он посадил Кейла на холодный винил.       Тот инстинктивно попытался встать, но его уже прижали. Сильные руки схватили его запястья, и кожаные манжеты с щелчком застегнулись на руках, приковывая их к стальным стойкам.       То же самое произошло и с лодыжками — теперь он был растянут и обездвижен, сидя на этом троне с дыркой, полностью открытый.       Затем пальцы Бикроса грубо разжали его челюсти. Кейл попыталось сопротивляться, закатывая глаза, но было поздно.       На его язык лег холодный, уже покрытый его слюной силикон — кляп-шарик. Ремешок грубо прошел по его щеке, защелкнулся на затылке, и мир Кейла сузился до его собственного тяжелого, свистящего дыхания через нос.       Все мольбы, все стоны теперь были надежно заперты внутри.       И последний штрих. Бикрос взял с полки маску для глаз — простую, черную, из мягкой кожи.       Он натянул ее на глаза Кейла, и свет свечей, отблески зеркал, сам образ мужчины — все исчезло, погрузившись в абсолютную, бархатную тьму. Теперь он не мог видеть, не мог знать, откуда прикоснется следующая ласка, где родится следующая боль, что за механизм скрывается под ним.       Оставалось только ждать и чувствовать. И от этого ожидания, от этой беспомощности, его тело затряслось в новой, леденящей и одновременно пьянящей дрожи.       Абсолютная тьма — бархатная, густая, всепоглощающая.       Лишенный зрения, Кейл ощущал мир лишь через звуки и прикосновения, и от этого каждое из них казалось в десять раз острее, громче, значимее. Он слышал тяжелые, размеренные шаги Бикроса.       Слышал, как тот остановился у шкафа с подсветкой, как с тихим шелестом открылась дверца, как что-то легкое и металлическое звякнуло о стеклянную полку.       Сердце Кейла забилось чаще, предвкушение сжало его горло сладким спазмом. Он не видел, что взял в руки Бикрос, и эта неизвестность заставляла все его тело напрячься в сладком, мучительном ожидании. Он согласился на это, он жаждал этого.       Каждая частица его существа, несмотря на страх неизвесности, кричала «да».       И тогда пришло первое прикосновение.       Теплая, уверенная рука в грубой перчатке обхватила его напряженный, истомленный член. Касание было на удивление нежным, почти ласковым.       Большой палец принялся медленно, ритмично проводить вдоль ствола, от основания к самой головке, заставляя кожу натягиваться и пульсировать.       Стоны, которые Кейл не мог издать из-за кляпа, превратились в глухое, хриплое урчание, вырывавшееся из самой глубины груди. Это было блаженство, чистое и безоговорочное, награда за терпение.       Но Бикрос не собирался останавливаться на ласках.       Его палец, все так же облаченный в перчатку, нашел уздечку — самую нежную, сверхчувствительную кожу под головкой. Легкое, целенаправленное давление заставило Кейла вздрогнуть, его бедра непроизвольно дернулись, натягивая кожаные ремни.       Боль, смешанная с острым, почти невыносимым наслаждением, пронзила его.       И тогда он почувствовал нечто новое. Холодное и твердое. Игла? Нет, не игла — острие было тупее, и чуть толщё.       Это была тонкая, специально обработанная палочка из хирургической стали, которую Бикрос выбрал из своего арсенала.       Он держал ее несколько секунд, давая Кейлу прочувствовать холод металла на своей раскаленной коже, давая страху и предвкушению достичь своего пика.       Затем, без предупреждения, но и без резкости, он начал вводить ее.       Первый миллиметр был шоком.       Острое, инородное ощущение, непривычное и пугающее. Боль, но не разрывающая, а скорее.. распирающая, глубокая и непривычная.       Палочка медленно, с неумолимым постоянством, скользила внутрь уретры, проталкивая себя сквозь узкий, сверхчувствительный канал. Кейл замер, его дыхание перехватило.       Каждый микрон движения отзывался в нем вихрем противоречивых ощущений — жгучее сопротивление плоти, щекочущее раздражение изнутри и странное, извращенное чувство наполненности.       Бикрос не торопился, он был очень осторожен, Его движения были плавными и уверенными, он чувствовал малейшее сопротивление тела Кейла и аккуратно его преодолевал.       Палочка скользила все глубже, и боль понемногу начала трансформироваться. Острая вспышка сменилась нарастающим, глубоким, почти медитативным жжением. А вместе с ним пришло и другое чувство — невероятное, почти шокирующее удовольствие.       Каждое движение палочки внутри него задевало нервные окончания, о которых он даже не подозревал.       Волны жара расходились от самого центра его существа, растекаясь по животу, сжимаясь в низу живота. Его член, и без того возбужденный, затвердел еще сильнее, пульсируя вокруг холодного стального стержня.        Это была не просто стимуляция. Это было проникновение в самую суть, в сокровенную, интимную глубину, о которой он сам не догадывался. Унизительно? Невероятно. Больно? Да. Но эта боль была сладким нектаром, который он жаждал испить до дна.       Он чувствовал, как палочка проходит все дальше, и с каждым сантиметром его тело отвечало новой судорогой наслаждения, смешанного с легкой паникой.       Он был полностью во власти Бикроса, доверяя ему свои самые уязвимые, самые болезненные границы.       И в этой полной отдаче, в этом доверии, рождалось самое острое удовольствие — удовольствие от растворения себя, от позволения другому человеку открывать в тебе такие глубины боли и наслаждения, о которых ты и не подозревал.       Бикрос, видя — или, скорее, чувствуя по дрожи в теле Кейла — его реакцию, на мгновение замер, позволив ему полностью прочувствовать инородное тело внутри себя.       А затем, так же медленно, он начал двигать палочкой вперед-назад, создавая неприличный, влажный звук и умножая эти странные, пронзительные ощущения в геометрической прогрессии. Для Кейла в этой темноте не существовало ничего, кроме этого проникающего, растягивающего движения и огненного вихря, бушевавшего в его плоти.       Бикрос оставил палочку на месте, и это бездействие было почти мучительнее, чем само проникновение.       Инородное, холодное тело, засевшее в самой уязвимой глубине, продолжало посылать волны странного, распирающего жара. Каждая пульсация члена, каждая попытка тела инстинктивно сжаться отзывалась резким, щекочущим сигналом, заставляя бедра Кейла мелко и часто дрожать, как натянутые струны.       И тогда прикосновение сместилось.       Шершавая ткань перчатки вновь обхватила его член, но уже не для ласк, а просто так, словно проверяя его состояние, ощущая его пульсацию вокруг стального стержня.       Это легкое, почти невесомое движение вызвало новый виток дрожи — теперь уже не только в бедрах, а во всем теле. Чувствительность, обостренная до предела, превращала каждый контакт в электрический разряд.       Затем рука ушла, скользнула вверх по животу, оставляя за собой мурашки, и остановилась на груди.       Пальцы Бикроса медленно, словно картограф, исследующий неизвестную территорию, провели по нежной коже, обходя ареолы, и наконец замкнулись на сосках.       Они были уже твердыми и налитыми от возбуждения. Большие пальцы принялись сдавливать их, сначала легко, потом все сильнее, выжимая из Кейла приглушенные, хриплые мычания сквозь кляп.       Боль была острой, яркой, и Кейл инстинктивно попытался отстраниться, выгнув спину, но кожаные ремни жестко удерживали его на месте. Его сопротивление было тщетным, и он знал это.       Более того, в этой тщетности была своя, горькая сладость.       Потом он почувствовал новое ощущение — холодное, металлическое прикосновение к левому соску.       Что-то твердое и безжалостное обхватило нежную кожу, а затем — резкая, точечная боль, когда пружинный механизм щелчком зафиксировал прищепку на месте.       Кейл замычал громче, его тело напряглось. И почти тут же та же участь постигла правый сосок.       Боль, острая и жгучая, разлилась двумя пылающими точками по его груди. Он был пойман, отмечен.       Но настоящая пытка, сладкая и невыносимая, началась через мгновение. Бикрос взял в руки тонкую металлическую цепочку, соединяющую обе прищепки и медленно потянул.       Белая, обжигающая боль пронзила его, заставив все внутренности сжаться. Он рванулся вперед, в порыве животного, абсолютно искреннего желания ослабить это мучительное натяжение.       Но его движение лишь сильнее натянуло цепь, усилив давление.       Его тело, обманутое инстинктом, пыталось бежать от боли, но узы не отпускали. Он замер, дрожа, с каждым прерывистым вдохом ощущая, как тяжелые прищепки тянут его за плоть, напоминая о своей власти.       И в этом подвешенном состоянии между болью и наслаждением, между желанием вырваться и жаждой подчиниться, его разум начал сдаваться. Он сосредоточился на этом жгучем натяжении, позволил ему заполнить собой все сознание.       Каждое микроскопическое движение цепи, вызванное его собственным дыханием, отзывалось в нем эхом — уже не просто болью, а глубоким, пронзительным ощущением, которое странным образом приближало его к оргазму.       Он был полностью во власти этих ощущений: холодной стали внутри себя, жгучего огня на груди и абсолютной, добровольной беспомощности.       Бикрос отступил.       Его шаги отдалились, оставив Кейла одного в бархатной тьме, привязанного, пронзенного и отмеченного жгучей болью в сосках. Одиночество в его положении было особым, мучительным видом близости — он оставался наедине с собственным телом, с каждой пульсацией, с каждым напоминанием о том, что с ним только что проделали.       А потом новые звуки. Бикрос опустился на колени прямо перед ним, и Кейл услышал, как что-то происходит в том самом месте, куда он был посажен.       До него донеслись тихие, деловые щелчки, сухое перекручивание какой-то рукоятки, звяканье металла о металл. Это были звуки подготовки, настройки механизма.       Его сердце забилось чаще, предвкушение смешалось со страхом. Он знал, что сейчас произойдет что-то новое, и эта неизвестность сводила с ума острее любой боли.       Потом послышался отчетливый механический звук — мягкий гул моторчика, и он почувствовал, как что-то холодное и твердое приблизилось к его уже растянутому и чувствительному входу, едва касаясь кожи.       В следующий момент — щелчок откручивающейся пластиковой бутылки и снова шаги. Бикрос перемещался по комнате, и Кейл с затаенным дыханием ловил каждый звук, пытаясь угадать, что последует дальше.       Затем мужчина снова склонился над механизмом. Послышался влажный, неприличный звук — обильное нанесение смазки.       Холодная, скользкая волна тут же размазалась по его ягодицам и самому отверстию, заставляя его вздрогнуть от неожиданности. Но на этом Бикрос не остановился.       Его пальцы, все в тех же перчатках, теперь мокрые и липкие, не просто смазали его снаружи — они проникли внутрь. Один, потом два.       Они двигались глубже, с практичной, безэмоциональной точностью, убеждаясь, что холодная смазка покрывает его внутренние стенки. Это было не ласка, это была техническая подготовка, и от этого осознания по коже Кейла пробежали мурашки.       Его тело готовили к использованию, как инструмент.       Пальцы вышли так же внезапно, как и вошли, оставив после себя неприятное, пустое ощущение. Шаги Бикроса вновь отдалились, и в наступившей тишине Кейл услышал тихий щелчок — вероятно, включение машины.       И тогда оно началось.       Что-то твердое, упругое и на удивление теплое, смоченное смазкой, мягко уперлось в его растянутое отверстие. Машина не спешила.       Она начала движение с медленной, неумолимой настойчивостью. Фаллоимитатор среднего размера, выбранный Бикросом, начал заполнять его.       Кейл чувствовал, как его мышцы, уже уставшие и возбужденные от предыдущих игр, вновь вынуждены были растягиваться, принимать в себя этот новый объект.       Он был не таким жестким, как палочка, но гораздо большего объема, и он заполнял его совсем по-другому — плотно, основательно, вытесняя все внутреннее пространство.       Он не мог видеть, но мог чувствовать каждую миллиметровую победу машины над сопротивлением его тела. Это была не скорость, а сила — постоянное, равномерное давление, которое не оставляло выбора.       Его дырочка растягивалась, обхватывая силиконовый стержень, и это ощущение растяжения, смешанное с глухим давлением на простату, заставляло его издавать хриплые, бессвязные звуки в кляп.       Боль от прищепок на сосках отступила на второй план, растворившись в этом новом, всепоглощающем чувстве заполненности.       Машина работала ровно и методично, входя в него все глубже, и с каждым сантиметром Кейл терял последние остатки контроля, полностью отдаваясь во власть механизма и воли человека, который им управлял.       Сначала это было лишь медленное, глубокое скольжение внутрь и обратно. Монотонный, почти гипнотический ритм, который заставлял тело Кейла привыкнуть к вторжению, принять его. Но это была лишь иллюзия покоя, тихая перед бурей.       Машина начала набирать скорость.       Плавные, размеренные толчки сменились более резкими и целенаправленными.       Силиконовый стержень уже не просто заполнял его, а принимался за работу — методичную, безжалостную и невероятно эффективную.       Каждое движение вперед заставляло мышцы сжиматься в тщетной попытке вытолкнуть инородное тело, а каждое движение назад — болезненно растягивало чувствительный вход.       Звук стал другим — не просто влажным, а откровенно хлюпающим, громким и неприличным, ритмично отбивающим такт в звенящей тишине комнаты.       Для Кейла мир сузился до этого одного ощущения.       Он был привязан, ослеплен, заглушен, и теперь его трахала машина. Не человек, чьи движения могли быть непредсказуемы, а идеальный, бездушный механизм.       И в этой механистичности была своя, особая жестокость и свое, извращенное наслаждение.       Его тело вздрагивало и подавалось навстречу каждому толчку, повинуясь древним рефлексам. Натяжение цепочки на сосках стало частью этих ощущений — с каждым толчком прищепки дергались, посылая в мозг новые острые сигналы, которые смешивались с глубоким давлением внутри.       А та самая палочка, все еще засевшая в уретре, при каждом движении фаллоимитатора отзывалась щекочущим, пронзительным жжением, будто пропуская через него разряды тока.       Он не мог кричать, но его горло рвало хриплые, надрывные звуки, которые кляп превращал в утробное мычание.       По его лицу, скрытому маской, текли слезы — слезы перегрузки, полного физического и эмоционального подчинения.       Его собственный член, зажатый и пронзенный, стоял колом, пульсируя в такт ударам машины, и с него по капле стекала прозрачная жидкость, пачкая его живот.       Он не контролировал ничего, он мог только принимать и чувствовать.       Чувствовать, как его тело используется, как его растягивают, как его заставляют испытывать наслаждение, граничащее с болью, и боль, перетекающую в экстаз.       Это была полная потеря себя, и в этой потере он находил странное, оголтелое освобождение. Каждый толчок машины был обещанием, каждое движение — наказанием и наградой одновременно.       И он принимал все, его тело отвечало судорожными волнами удовольствия, приближая его к краю, о котором он уже почти забыл, но который теперь маячил перед ним, неумолимый и пугающий, как следующий удар механизма.       Внутри Кейла бушевал огненный вихрь.       Каждый толчок машины, отлаженный и бездушный, достигал самой его сердцевины, растягивая, заполняя, доводя до исступления. Боль от прищепок на сосках слилась воедино с глубоким, нарастающим давлением внизу живота, создавая невыносимый коктейль, из которого рождалось наслаждение.       Он чувствовал, как все его тело сжимается в тугой, раскаленный узел, как мышцы бедер и живота напряглись до дрожи. Нарастающее, неумолимое давление в яичках кричало о близости разрядки.       Он был на грани, вот-вот, еще секунда..       И в этот миг, когда волна уже готова была накрыть его с головой, у самого основания его члена сомкнулись чьи-то пальцы.       Жесткое, безжалостное кольцо из большого и указательного пальца, уже облаченных в новую, сухую и на удивление чистую перчатку, перекрыло путь. Это был физический щелчок выключателя в самый разгар фильма. Экран гаснет, и ты остаешься в темноте.       Одновременно с этим палочка, все еще засевшая глубоко в уретре, напомнила о себе резким, колющим сигналом.       Она была той самой заглушкой, которая не давала бы ему кончить в любом случае, но теперь, с этим внешним зажимом, ощущение стало невыносимым.       Его бедра задрожали с новой, отчаянной силой, пытаясь инстинктивно вырваться, продолжить те самые движения, что вели его к облегчению.       Но машина продолжала свою работу, ее поршень методично входил и выходил, доводя его до безумия, но не позволяя достичь цели. Это была пытка, самая изощренная из всех, что он знал, — пытка невыпущенным наслаждением.       Слезы текли из-под маски, смешиваясь с потом на его щеках. Его дыхание стало свистящим, прерывистым, он задыхался от переизбытка ощущений, которые не находили выхода.       И тогда его подбородок оказался в тисках.       Та же рука в перчатке грубо взяла его за лицо, заставляя слегка приподнять голову. Он не видел Бикроса, но чувствовал его близость, ощущал его дыхание.       Низкий, спокойный голос прозвучал прямо перед ним, пробиваясь сквозь гул машины и его собственное хрипение:              — Ну, Кейл? Чего ты хочешь?       Вопрос повис в воздухе, простой и в то же время невозможный. Что он мог ответить?       Он был лишен дара речи, его рот был заполнен кляпом. Все, что он мог издать — это надрывное, умоляющее мычание, пока его бедра продолжали мелко и часто подрагивать в такт работе механизма, его тело умоляло о пощаде на языке, понятном без слов.       Бикрос слегка повернул его голову, будто пытаясь поймать невидимый взгляд.       — Ты хочешь кончить? — Голос был лишен насмешки, в нем была лишь холодная констатация.       Отчаянный, судорожный кивок был его ответом. Он замычал снова, громче, вкладывая в этот звук всю свою мольбу, всю агонию. Да, да, ради всего святого, да!       И тогда голос Бикроса приобрел легкий, почти неуловимый оттенок чего-то хищного, удовлетворенного.       — Так.. Похотливая сучка хочет кончить?       В этих словах не было оскорбления, скорее — определение, клеймо, которое в данный момент было чистой правдой.       И Кейл с этим согласился, снова замычав, уже почти в истерике, его тело выгнулось в тщетной попытке приблизиться к тому, что было так недостижимо близко.       Он услышал короткую, тихую усмешку. И затем — приговор, который стал милостью.       — Можешь.       Мир взорвался. Пальцы, сжимавшие его член, разжались. В тот же миг он почувствовал, как палочка быстрым, но все еще аккуратным движением была извлечена из него.       И почти синхронно гул машины стал выше, ее ритм участился, толчки стали более резкими, более настойчивыми.       Этого оказалось достаточно.       Контроль был полностью уничтожен.       Волна, которую так долго сдерживали, обрушилась на него с сокрушительной силой. Его тело затряслось в мощной, неконтролируемой судороге.       Сперма вырвалась из него тугой струей, брызгами пачкая его живот и грудь. Из его горла, сквозь кляп, вырвался сдавленный, хриплый крик, в котором смешались невыразимое облегчение, боль, стыд и триумф.       Он кончил, всего на минуту его сознание уплыло в белое, пульсирующее ничто, оставив лишь дрожащее, беспомощное тело на милость машины и человека, который знал, как довести его до этого края и позволить упасть.       Сознание возвращалось медленно, как прилив, накатывая волнами усталости и разрозненных ощущений.       Первым пришло осознание пустоты. Внутри не было ни палочки, ни фаллоимитатора — лишь призрачное, ноющее эхо, напоминавшее о недавней интенсивности. Потом он услышал звуки.       Тяжелые, размеренные шаги Бикроса, расхаживающего по комнате. Шелест открывающейся дверцы шкафа, мягкий стук какого-то предмета о дерево.       Его тело было разбитым, изможденным, каждая мышца кричала об истощении. Но, к его собственному удивлению, где-то в глубине, в ответ на эти деловые, уверенные звуки, его член предательски, почти заинтересованно дернулся.       Тело, казалось, уже забыло о пережитом потрясении и жаждало нового.       Потом шаги приблизились и Кейл замер, слушая. Он почувствовал, как пальцы Бикроса нашли застежку кляпа у него на затылке.       Раздался щелчок, и силиконовый шарик, мокрый от слюны, выпал из его рта. Он сглотнул, его горло было сухим и саднящим. Затем одна за другой, с тихими щелчками, расстегнулись манжеты на его запястьях и лодыжках.       Кровь хлынула в онемевшие конечности, вызывая знакомое неприятное покалывание. Он был свободен.       Ну, почти.       Прежде чем он успел что-либо понять, мощные руки подхватили его.       Кейл инстинктивно обвил Бикроса руками и ногами, прижавшись к его широкой груди, к еще не расстегнутой рубашке. От нее пахло кожей, дорогим мылом и чем-то неуловимо металлическим — возможно, его потом.       Это тепло, эта твердая опора были невероятно притягательными после холодной безжалостности машины. Он уткнулся лицом в шею мужчины, позволяя тому нести себя, чувствуя, как его собственное измотанное тело безвольно повисает в этих надежных руках.       Его положили на мягкую, прохладную поверхность бархатного покрывала.       Маска оставалась на его глазах. Мокрая от слез ткань неприятно прилипла к коже, вызывая зуд, но он даже не подумал прикоснуться к ней. Правила были правилами.       Он лежал, приходя в себя, слушая, как Бикрос перемещается по комнате. Потом что-то мягкое и, судя по звуку, не тяжелое, упало на кровать рядом с ним.       Пружины под ним прогнулись под новым весом — Бикрос забрался следом.       В тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, прозвучал его низкий, спокойный голос, не терпящий возражений:       — Раздвинь ноги.       Приказ был простым и прямым.       И тело Кейла отреагировало на него мгновенно, еще до того, как мозг полностью его осознал. Мышцы бедер расслабились, и его ноги разъехались в стороны, сгибаясь в коленях.       Он лежал распахнутый, обнаженный и уязвимый, прекрасно понимая, какой вид открывается перед Бикросом. Его розовое, растянутое отверстие, все еще влажное от смазки, мелко подрагивало, чувствительное и воспаленное.       А чуть выше, его член, уже не такой твердый, как несколько минут назад, но и не мягкий, лежал на бедре, будто вопрошая о том, что же будет дальше.       Он снова замер в ожидании, и эта смесь стыда, покорности и предвкушения заставила его сердце биться чаще.       Бикрос приблизился, и его дыхание стало теплым пятном на коже Кейла.       Первым прикосновением были не пальцы, а губы. Мягкий, почти невесомый поцелуй лег на выступ ключицы, заставив Кейла вздрогнуть.       Затем последовали другие — влажные, медленные, оставляющие прохладные следы на разгоряченной коже. Он спускался ниже, и каждый его поцелуй был словно обжигающая капля, растопляющая остатки напряжения.       Пальцы нашли прищепки. На секунду боль вернулась, острая и яркая, когда пружины разжались, но почти сразу ее сменило волна облегчения, такая мощная, что по телу Кейла пробежали мурашки.       Кровь хлынула обратно в зажатую плоть, и это ощущение было почти болезненно приятным. Бикрос, однако, не стал задерживаться на сосках, лишь скользнул губами мимо, как бы милуя их.       Его путь лежал ниже — сильные руки обхватили бока Кейла, крепко удерживая его, и в этом была своя, странная безопасность.       Его губы и язык исследовали кожу живота — то нежные поцелуи, то влажный, шершавый след языка, то внезапный, прохладный поток воздуха в пупок, от которого все тело Кейла сжалось в сладкой судороге.       Наконец, он опустился до самого лобка.       Кейл чувствовал его дыхание там, в самом интимном месте, и его член, будто почувствовав это, напрягся окончательно, болезненно пульсируя.       Рука в перчатке обхватила его, и начались медленные, размеренные движения. Это была не просто стимуляция, а утверждение власти — Бикрос вновь демонстрировал, кто контролирует его наслаждение.       И так же внезапно, как начал, он остановился, оставив член налитым и томящимся.       Кейл бессильно ахнул, но протестовать не посмел. Вместо этого он услышал легкий, переливчатый звук — будто терлись друг о друга несколько стеклянных или пластиковых шаров.       Затем последовали новые ощущения.       Холодное, гладкое, яйцевидное прикосновение к его все еще чувствительному, растянутому входу. Первый шарик, покрытый прохладной смазкой, мягко, но настойчиво проскользнул внутрь.       Ощущение было странным — наполняющим, но не таким, как от фаллоимитатора. Потом второй, и внутреннее пространство начало расширяться.       Третий.. Кейл уже не мог сдерживать стоны. Каждый новый шарик, входящий в него, заставлял его мышцы сжиматься, а низ живота — гореть.       Вибрация, исходящая от них, была не сильной, а глубокой, рассредоточенной, она наполняла его изнутри содрогающимся гудением.       Его ноги задрожали, но он упрямо, почти с мазохистским упоением, держал их раздвинутыми, подчиняясь приказу, данному ранее.       Голос Бикроса прозвучал прямо над его ухом, низкий и властный:       — Не выпускай их, пока я тебе не скажу.       Кейл лишь закивал, не в силах вымолвить и слова, и снова застонал, когда вибрация внутри него, казалось, усилилась от его собственного сдавленного звука.       Потом он услышал другие звуки.       Металлический шелест ремня, расстегивающуюся молнию. Шуршание ткани.       Он понял, что происходит, еще до того, как почувствовал. Бикрос встал на колени над его головой, его тень накрыла Кейла, даже сквозь маску.       Воздух сдвинулся, и с глухим, влажным шлепком на его лицо, на его сжатые веки под маской, опустился тяжелый, напряженный член.       Он был горячим, пульсирующим, и от него пахло чистотой, кожей и чем-то неуловимо мужским, животным. Он просто лежал там, грубый и требовательный, на его лице, и это молчаливое утверждение власти было сильнее любого слова.       Кейл инстинктивно приоткрыл рот, и этого оказалось достаточно.       Бикрос вошел в него резко, без прелюдий, заполняя собой все пространство.       Он был большим, упругим, и его солоноватый, мускусный вкус моментально заполнил сознание Кейла. Та самая рука, что недавно держала его за подбородок, теперь вцепилась в рыжие волосы, запутавшись в прядях, и начала задавать ритм.       Это не было нежным движением — Бикрос двигал его головой, направляя, контролируя глубину и скорость, используя его рот как инструмент для собственного удовольствия.       Кейл пытался дышать через нос, его слюна обильно текла, смачивая входящий и выходящий член.       Звуки, которые он издавал, были глухими, хлюпающими, полными подавленного рвотного рефлекса и странного, унизительного возбуждения.       А в это время внизу, в его глубине, продолжали свою работу вибраторы.       Они жужжали, словно разъяренный рой пчел, запертый внутри его тела.       Вибрация, усиленная множеством шариков, не была точечной — она растекалась волнами, сотрясая его изнутри, выжимая из него непроизвольные стоны прямо вокруг члена Бикроса.       Каждый толчок в его горло отзывался эхом внизу живота, и наоборот — каждое содрогание от вибраторов заставляло его мышцы горла рефлекторно сжиматься.       Это была петля обратной связи из наслаждения и подавления. Он был полон, он был использован, и он был на грани.       Его главной задачей теперь было сдержать данное обещание. «Не выпускай их».       И он старался изо всех сил, сжимая мышцы, пытаясь противостоять навязчивому, томительному желанию вытолкнуть инородные предметы.       Его ноги напряглись до дрожи, пальцы впились в бархатное покрывало. Он чувствовал, как внутри него нарастает давление, жар, дикое, животное желание облегчения, но мысль о нарушении приказа удерживала его.       Эта внутренняя борьба — между телом, жаждущим освобождения, и волей, стремящейся к послушанию, — была почти мучительнее любого физического воздействия.       Бикрос, чувствуя по напряжению всего тела Кейла и его сдавленным стонам, как близок тот к краю, лишь ускорил движения.       Его дыхание стало тяжелее, ритм — более резким и беспорядочным.       Он глубже входил в его горло до самой глотки, и Кейл, уже почти теряя сознание от нехватки воздуха и переизбытка ощущений, лишь слабо постанывал, отдаваясь на волю этого шторма.       И тогда Бикрос замер, его тело напряглось.       Он резко вынул свой член изо рта Кейла, оставив того задыхаться и облизывать опухшие губы.       Последовала серия коротких, мощных толчков в его собственную сжатую в кулак руку, и теплое, густое семя густыми каплями выплеснулось на кожу Кейла.       Оно попало ему на щеки, на подбородок, на веки под маской, растеклось липкими дорожками по его разгоряченной коже. Запах, густой и терпкий, заполнил ноздри.       Кейл лежал неподвижно, тяжело дыша, чувствуя, как эта жидкость медленно стекает по его лицу.       Вся вселенная Кейла сжалась до одного-единственного, невыносимого пункта — до жгучего, пульсирующего напряжения внизу живота. Это было массивное, живое существо, готовое разорвать его изнутри.       Волны от вибраторов сотрясали его, каждая клетка тела вибрировала в унисон с этим жужжанием, подталкивая его к краю, к тому самому освобождению, которого он так отчаянно жаждал.              Воздух свистом вырывался из его легких короткими, прерывистыми порциями. Он был там. Вот оно. Сейчас..       И в этот миг, когда тело уже начало непроизвольно сжиматься в спазме надвигающегося оргазма, у самого основания его члена сомкнулось холодное, безжалостное кольцо из пальцев в перчатке.       Это было похоже на то, как если бы на полном ходу дернули за поводья.       Тело Кейла, уже начавшее движение в свободное падение, резко, с сокрушительной силой ударилось о невидимую стену. Спазм, которому некуда было вырваться, развернулся внутрь.       Его глаза закатились, и тьма под маской стала абсолютной.       Горло свела судорога, челюсть отвисла в беззвучном, застывшем крике, в котором было все — и шок, и агония, и непонимание. Звук застрял где-то в грудной клетке, так и не сумев прорваться наружу.       Вместо обжигающей разрядки его пронзила сухая, безжизненная вибрация.       Его тело затряслось в серии мелких, судорожных конвульсий, бедер и живота, которые не приносили никакого облегчения, лишь выжимая из него последние силы.       Это было похоже на мощный электрический разряд, прошедший через него и не нашедший выхода. Ощущение было леденящим и пугающим — полный сбой системы, тело, кричащее от наслаждения, которое было у него украдено в самый последний миг и обращено против него самого.       Он не чувствовал ничего, кроме этой пульсирующей, развороченной изнутри пустоты.       Не было ни капли семени, ни сладкого истощения — лишь оглушительная тишина после внутреннего взрыва и дрожь, которая, казалось, никогда не прекратится.       Он лежал, беспомощный и опустошенный, в то время как вибраторы внутри него продолжали свое безжалостное жужжание, словно насмехаясь над его тщетной попыткой найти завершение.       Тело Кейла обмякло, отдавая остатки напряжения прохладному воздуху комнаты. Бикрос позволил вибраторам один за другим покинуть его, выключая их на ходу.       Каждое легкое извлечение отзывалось в Кейле смутной волной, последним эхом пережитой бури. Он все еще мелко подрагивал, когда последний шарик с тихим щелчком освободил его воспаленное тело.       Бикрос молча снял маску. Влажные ресницы Кейла слиплись, он поморгался, его взгляд был мутным и несобранным, уставшим до самого дна.       Не говоря ни слова, Бикрос вновь легко подхватил его на руки — теперь уже не как инструмент для игры, а как нечто хрупкое и ценное — и понес в сторону ванной.       Там уже ждала готовая вода, пар мягко стелился под потолком.       Сначала Бикрос поднес к губам Кейла стакан, поддерживая его затылок, и терпеливо помог ему сделать несколько глотков. Потом осторожно погрузил их обоих в обжигающее, почти целебное тепло.       Вода приняла их, смывая липкий блеск пота, следы слез и семени.       Бикрос сел, прислонившись к стенке, и усадил Кейла спиной к своей груде, между своих расставленных ног.       Он взял мягкую губку, и его движения стали лекарством — медленными, омывающими, смывающими не просто грязь, а саму усталость, слой за слоем.       Он смывал с его кожи остатки напряжения, следы унижения, оставляя лишь чистое, гладкое ощущение покоя.       Кейл откинул голову ему на плечо, полностью доверив свое изможденное тело этой силе и этой тишине. Бикрос обнял его, его большие ладони легли на еще влажную кожу груди Кейла, просто держа.       Потом его губы коснулись макушки — сухого, мягкого, почти невесомого поцелуя. Это был не страстный жест, а нечто иное — утверждение, знак, молчаливое «ты молодец».       Прошло несколько минут, может, больше.       Они просто лежали, и тепло воды проникало глубоко внутрь, размягчая оставшиеся зажимы. Потом Кейл слабо повернул голову, и их взгляды встретились. И тогда Бикрос наклонился и коснулся его губ своими.       Первый поцелуй был просто прикосновением, вопросом. Второй — чуть дольше, увереннее. К третьему Кейл начал отвечать — медленно, лениво, без той исступленной жажды, что была раньше.       Поцелуи стали глубже, теплее.       Кейл лениво закинул руку за голову, запустил пальцы в короткие волосы Бикроса и потянул его ближе.       Тот ответил тем же — его руки скользнули по мокрому телу Кейла, но теперь это были не грубые хватки, а скорее нежные поглаживания.       Он нашел большими пальцами воспаленные, уставшие соски Кейла и принялся водить по ним — не щипая, а скорее медленно прокручивая подушечками.       Боль смешалась с приятным, и Кейл простонал прямиком в рот Бикросу.       Задницей Кейл почувствовал, как между его ягодиц снова уперся твердый, знакомый член.       Он инстинктивно приподнял таз и притерется к нему ложбинкой. Этого оказалось достаточно.       Бикрос крепко обхватил его за талию и одним плавным, уверенным движением посадил его сверху на себя.       Кейл легко принял его в себя — тело, уже разогретое и подготовленное, охотно открылось.       Он издал долгий, сдавленный стон, откинув голову назад на плечо Бикросу.       Тот не спешил, начав с медленных, глубоких движений, попадая точно туда, куда нужно. Вода плескалась вокруг них тихими всплесками.       Через некоторое время, достаточное, чтобы ритм стал ровным и влажное тепло ванны смешалось с внутренним жаром, Бикрос поменял позу.       Он приподнял Кейла, помог ему развернуться и встать на четвереньки, уперевшись руками в прохладный бортик ванны. И без лишних слов, крепко взявшись за его бедра, снова вошел в него сзади, теперь уже в новом, более глубоком угле.       Кейл протяжно застонал, когда Бикрос вошел в него сзади.       Тот начал двигаться не спеша, почти лениво, давая Кейлу привыкнуть к каждому сантиметру. Но это спокойствие длилось недолго.       Вскоре его движения стали резче, быстрее, превратившись в бешеный ритм, от которого у Кейла перехватывало дыхание.       Он уже не стонал, а кричал, упираясь ладонями в скользкий край ванны, и каждый толчок выбивал из него очередной надрывный звук, чистый и бездумный.       Кончил Кейл неожиданно для себя — с резким выдохом, всем телом содрогнувшись в судорогах, пока сперма размазывалась по стенке ванны.       Но Бикрос не остановился.       Он продолжал двигаться, и через несколько мгновений Кейл снова застонал, на этот раз глубже и тише, чувствуя, как внутри него разливается тепло.       Бикрос на несколько секунд замер, вжавшись в него, затем медленно вышел.       Он снова усадил Кейла спиной к своей груди, но на этот раз полубоком, так, чтобы было удобнее.       Вода вокруг них помутнела.       Бикрос провел рукой между ягодиц Кейла и начал медленно, почти лениво выскребать свое семя из его расслабленной дырочки.       Пальцы скользили легко, вымывая белые следы, и Кейл, уже совершенно безвольный, лишь слабо вздрагивал, чувствуя, как мутная вода смывает с них остатки всего, что только что произошло.