Двухфакторная аутентификация (2FA)

Пальцы Эндрю снова замерли над клавиатурой, а затем с тихим, ровным стуком начали отбивать монотонный ритм о лакированную кромку стола. Этот звук — сухой и пустой — был единственным, что нарушало гулкую тишину комнаты, если не считать навязчивого, низкочастотного жужжания серверов, которое, казалось, исходило не от компьютеров, а из самых стен, пропитывая воздух, входя в кости и становясь физической частью их заточения. Его взгляд, остекленевший и уставший, упирался в экран, где бесконечной вереницей ползли строки логов — разноцветные символы на черном поле, цифровая пустота, которая должна была обрести смысл, но упорно его не обретала. Опять. Очередной IP, призрачный и неуловимый, вел его по запутанному лабиринту через цепочку VPN-серверов и скомпрометированных прокси, пока не утыкался в цифровое никуда — в ВПС где-то на Барбадосе, арендованный на двенадцать часов через паутину подставных фирм и оплаченный криптовалютой. Все эти одноразовые адреса использовали техники низкоскоростного сканирования, чтобы его алгоритмы автоматического обнаружения аномалий, настроенные на откровенно враждебный трафик, попросту пропускали их как фоновый шум. Эндрю потратил на эту цепочку три — серьезно? — три часа кропотливого, методичного выстраивания связей, проверки временных меток, анализа протоколов — и все это привело его ровно к тому, с чего он начал. Все эти подставные почты и адреса — призрачные, одноразовые, созданные в теневых сегментах сети — использовали уже зарегистрированные ID пользователей, очевидно, слитые вместе с их с Нилом личными данными. Они пытались проникнуть в систему не грубой силой, не атакой извне, а тихо, почти незаметно, втиснувшись в общий поток трафика, и делали это на протяжении последних нескольких месяцев, как минимум. Их активность была настолько фоновой, настолько искусно вплетенной в рутинные процессы, что даже его отточенный до совершенства алгоритм автоматического обнаружения аномалий, настроенный на откровенно враждебные и массовые атаки, попросту пропускал их, классифицируя как статистический шум, как рябь на поверхности. Но теперь, когда Эндрю начал медленно, кропотливо, строчка за строчкой, разбираться во всей этой сложной, многоуровневой схеме, когда он увидел не отдельные точки, а всю картину целиком — холодное, неприятное осознание накрыло его с головой. Он понял, с каким именно расчетом работал их противник, и насколько эта тактика увеличивала объем работы. Глубокая, тягучая досада поднималась по пищеводу, отдавая кислым привкусом — чувство, что он попросту не может поймать того, кто играет по его же правилам, но нечестно, кто знает все его ходы и всегда на шаг впереди. Эндрю чувствует себя боксером на ринге, который бьет по теням, в то время как настоящий противник стоит в углу и просто наблюдает — через его же систему, помимо прочего. Эндрю пришлось передать управление текущими подключениями на плечи Рене, а самому потратить вот уже пятые сутки на разгребание всего, что происходило в системе за последние месяцы. Уже сто двадцать часов — ровно пять полных суток — они были заперты в этой герметичной, душной коробке, отрезанные от внешнего мира не столько стенами, сколько протоколом безопасности. Воздух в квартире стал густым и спертым, он был пропитан специфическим, въедливым коктейлем запахов — сладковатым ароматом пыли, осевшей в складках мебели и на решетках вентиляции; резковатым, холодным запахом остывшего металла от постоянно работающих серверных стоек; и чем-то еще, более личным и гнетущим — запахом их заточения, смесью мыла, порошка для одежды и вынужденного, непрерывного соседства, которое впитывалось в обои, в ковер, в самую ткань этого временного убежища. Эндрю выдохнул и с глухим стуком откинулся на спинку своего кресла, чувствуя, как позвоночник с неприятной тяжестью распрямляется, а мышцы спины затекли и одеревенели от многочасовой неподвижности. Он ущипнул пальцами переносицу и сильно зажмурился, так что перед глазами заплясали звезды, а после, проморгавшись, взгляд Эндрю, уставший от мерцания монитора, наконец оторвался от экрана и непроизвольно, почти против его воли, пополз по поверхности стола, через баррикаду из проводов и корпусов системных блоков, на противоположную сторону, уперевшись в макушку головы Нила — в беспорядок на его голове, от того как часто Нил проводил по волосам рукой в порыве раздражения или сосредоточенности. Казалось, что он и Нил бились в одну и ту же стену, но с разных сторон, применяя диаметрально противоположные методы — Эндрю шел лобовой атакой, выстраивая сложные алгоритмы и перепроверяя метаданные в поисках малейшей аномалии, в то время как Нил пытался подкопаться снизу, через грязные, пропитанные криминалом каналы даркнета, создавая легенды и провоцируя невидимых врагов. И результат был одинаково нулевым — система, которую они должны были защитить, отвечала им гробовым, издевательским молчанием, а все возможные цифровые следы кто-то тщательно и профессионально заметал, и этот кто-то знал внутренние процедуры ФБР не хуже, а возможно, и лучше их самих. Из массивных наушников Нила снова доносится приглушенный, но упрямо навязчивый, ритмичный бит и прихрипывающий, нарочито искаженный вокал, пробивавшийся сквозь звукоизоляцию. Стиль был узнаваем — мощные ударные, мелодичный, но агрессивный электронный фон — Эндрю поставил бы на Imagine Dragons, если бы, конечно, его когда-либо попросили сделать ставку. Эндрю прикрывает глаза, ощущая, как веки наливаются свинцовой тяжестью, и пытается погрузиться в привычный, почти медитативный ритм работы — в монотонное, отрывистое клацанье механической клавиатуры под пальцами и в глухую, отдаленную, едва уловимую мелодию маленького города, что доносилась сквозь герметичные стеклопакеты. Шум этот был относительным, сильно приглушенным из-за локации их убежища — в этом замкнутом со всех сторон, глубоком колодезном дворе-ловушке, где неделями, а может, и месяцами, не происходило ровным счетом ничего интересного или значимого — лишь редкий, шумный пролет голубей, да иногда — тень кошки, крадущейся по дальнему подоконнику в сумерках. Быть запертым здесь, в этих четырех стенах, без малейшей, даже гипотетической возможности сделать хотя бы один вольный шаг за порог, чтобы вдохнуть полной грудью порцию свежего воздуха — воздуха, не прошедшего через многоступенчатые фильтры кондиционера, — каждым новым днем, с каждым часом все больше и больше напоминало ему тюрьму. Пусть и с более комфортными условиями — с мягкой мебелью, горячей водой и круглосуточным доступом к высокоскоростному интернету. Но суть от этого не менялась — они были заключенными в золотой, технологичной клетке, пока не закроют дело. Ради всего святого, в исправительной колонии у него хотя бы была возможность видеть другие лица, общаться с кем-то кроме этого одного-единственного, вечно находящегося в поле зрения надоедливого коллеги. Нил, похоже, тоже не слишком комфортно чувствовал себя в роли затворника, запертого в квартире без права на прогулку. Эндрю не знал подробностей о том, как Нил проводил свои дни до этого принудительного заключения, но было совершенно очевидно, что тот как минимум регулярно и интенсивно занимался бегом — об этом недвусмысленно свидетельствовал постоянный, ритмичный шум шагов, доносившиеся из его комнаты ранним утром, едва первые лучи солнца касались подоконников. Бедняга, судя по всему, в отчаянии наворачивал круги по своему ограниченному пространству буквально каждое утро, пытаясь сжечь накопившуюся энергию и стресс, и Эндрю думал, что если бы их не перевезли в эту квартиру в таком срочном, авральном порядке, то Нил уж точно бы запросил у Кевина в качестве обязательного условия беговую дорожку — но что уж. Больше всего Эндрю, к своему собственному удивлению, было непривычно и по-настоящему тяжело быть настолько тотально отрезанным от своей команды, от того, что годами составляло основу его профессиональной и отчасти личной жизни. Он скучал по Рене и Робин — по их голосам в офисе, всегда полным едкого сарказма, неожиданной поддержки или просто привычной, успокаивающей человеческой суеты, которая была для него таким же саундтреком его рабочих дней, как и гул серверов. Он скучал по Бетси, по ее спокойной, несуетливой заботе, но особенно — особенно остро сейчас — он скучал по Аарону. По возможности просто взять телефон в любое время дня и ночи и услышать голос брата — не для того, чтобы обсуждать дела, а просто чтобы убедиться, что с ним все в порядке, что он в безопасности, что он дышит, живет своей обычной, мирной жизнью из американской мечты. Сейчас же даже этот крошечный, хрупкий, но такой важный мостик был безжалостно разрушен — все коммуникации, даже самые личные, были строго дозволены только через Кевина, по защищенным каналам, и то лишь в случае крайней необходимости — по крайней мере, пока это грёбанное дело не устаканится и не будут обезврежены те, кто охотится за ними. Ну и чёрт. Затаенная мысль, возникшая из ниоткуда, заставила Эндрю отвлечься — интересно, есть ли у Нила кто-то, о ком он переживает? Нил, безусловно, понимает, что не должен связываться ни с кем самостоятельно, но мог ли он нарушать эти правила ради друзей или, может быть, ради партнера? Взломать их закрытый канал не так уж и сложно — не для Нила, — так что и его и Эндрю останавливает скорее правило, но.. Эндрю не уловил точный момент, когда в наушниках Нила прекратилась музыка — тот едва различимый щелчок тишины, который предвещает движение. Он не заметил и самого движения — как Нил бесшумно поднялся с кресла, как его тень скользнула по стене, порывистая и призрачная. Но Эндрю заметил, как Нил выгнулся в дугу, потянувшись так, что хрустнули позвонки, и небрежно зевнул, прежде чем повернуть голову, и его взгляд — тяжелый, затуманенный многочасовым сосредоточением — уперся в Эндрю. Секунда молчаливого оценивающего контакта, и затем Нил коротко, почти незаметно кивнул в сторону кухни — не предложение, а скорее констатация общего намерения, которое Эндрю легко интерпретировал без слов. Все эти дни они существовали в разобщенном ритме, сменяя друг друга урывками, чтобы обеспечить постоянное, неусыпное присутствие в сети, обедая отдельно, что было логично, — кто бы ни охотился за ними, он мог активизироваться в любой момент. Но сейчас, в этот вечерний час, их работа зашла в глухой, беспросветный тупик, а они не продвинулись ни на миллиметр, и это бессмысленное сидение напротив друг друга, эта иллюзия бдительности, не приносила никакой практической пользы. Молча, чувствуя, как затекшие мышцы ног протестуют против резкой смены положения, Эндрю поднялся и последовал за Нилом, его тень скользнула по полу вслед за другой, более стремительной и небрежной. Они перемещаются по коридору, останавливаются у столешницы, не утруждая себя тем, чтобы сесть, и начинают есть прямо из заранее заготовленных пластиковых контейнеров. Еда внутри — вкусная, профессионально приготовленная, но уже порядком поднадоевшая своим однообразием и безликостью. Эндрю механически пережевывает кусок курицы, его взгляд скользит по холодильнику, и он думает о том, что мог бы приготовить что-то настоящее — нарезать свежих овощей, обжарить мясо с пряностями, создать блюдо, которое пахло бы едой, а не стерильностью и консервацией. У них полные запасы овощей в вакууме и есть мясо в морозилке, так что.. Нил нарушает его нестройные кулинарные размышления, заговорив первым. — Ну так и что, — произносит Нил, и его голос звучит непринужденно, почти обыденно, — Вышло найти хоть что-то? Эндрю смотрит на него, пытаясь прочитать скрытый подтекст в этих словах — насмешку, язвительность, притворный интерес, — но он не находит ни того, ни другого, ни третьего. В позе Нила, в его взгляде нет ничего, кроме нейтральной деловитости, как будто он просто задает обычный вопрос своему коллеге в офисе. Учится быть человеком — или притворяется им, как в той игре. Эндрю, однако, к собственному удивлению, решает не быть придурком. Он просто тяжело выдыхает, и в этом выдохе — вся накопившаяся за день — за все дни — усталость. — Нет, — говорит Эндрю, и его собственный голос звучит глухо и устало, — Пока все еще пусто. Снова ложные следы. Нил понимающе мычит, продолжая жевать свою веганскую лазанью, которая кажется Эндрю еще более безвкусной и пресной, чем его собственная еда. Потом Нил фыркает про себя, жует активнее, и бормочет что-то тихо, но намеренно четко и внятно, так что Эндрю прекрасно слышит каждое слово. — Может, ты просто не так хорош, как сам о себе думал, — поддразнивает Нил, судя по всему решивший быть придурком, и в его голосе снова проскальзывает знакомая, колючая нотка. Эндрю не ведется на эту очевидную, почти детскую провокацию, но медленно поворачивается и пристально разглядывает Нила — того человека, который сейчас притворяется беспристрастным и отстраненным, будто и не пытался его поддеть. Нил немного ссутулен, его голубая футболка болтается на острых плечах, неаккуратно собираясь складками на талии, сползая ниже, на пояс его джинс. В памяти Эндрю всплывает момент, секунда до того, как он узнал о существовании Нила Джостена; момент, когда Нил, точнее, его цифровой призрак, почти добрался до самого сердца хранилища внутренних дел их отдела. В итоге именно Рене оказалась той, кто выследила Нила, пока сам Эндрю был тем, кто держал оборону их сети двадцать четыре часа в сутки, несколько дней подряд, под его изматывающими, многоуровневыми DDoS-атаками. Это не был примитивный поток мусорного трафика, конечно нет, Нил действовал словно какой-то дирижер ада: он использовал ботнет из зараженных IoT-устройств для первичного шума, а параллельно наносил точечные удары по API-шлюзам их системы, вызывая цепные ошибки и лавинообразное потребление ресурсов. Самое мерзкое было в атаках на уровне приложений, когда тысячи ботов имитировали поведение реальных пользователей, заставляя серверы тратить последние силы на обработку бессмысленных, но проходящих запросов. Эндрю приходилось в реальном времени писать кастомные правила, отлавливая паттерны в этом хаосе, пока Рене по крошечным ошибочным логам в этом безумии вычисляла самого дирижера. Сейчас Эндрю с холодной ясностью думает, что если бы он тогда сдался, если бы позволил себе уснуть хотя бы на час — Нил определенно получил бы то, что хотел. — Ну, — говорит Эндрю, когда пауза затягивается, и Нил поднимает на него свои льдисто-голубые глаза, — Тебя-то я в итоге поймать смог, — парирует он, не скрывая самодовольства. Нил лишь коротко, почти беззвучно хмыкает в ответ — небрежный, отстраненный звук. Он отворачивается, разрывая зыбкий зрительный контакт, и погружается в молчаливое, методичное доедание своего обеда. Затем он поднимается, подходит к раковине, и звук льющейся из крана воды, ударяющей по пластиковым стенкам контейнера, кажется невероятно громким, почти оглушительным в давящей, звенящей тишине кухни. Потом Нил ставит вымытый контейнер на сушилку, движется к кофеварке, которая работает практически без перерыва, наполняя воздух горьковатым ароматом обожженных зерен, — и наливает себе очередную порцию черного, крепкого кофе, без сахара, без сливок, как извращенец, каким он, по мнению Эндрю, и является. И уже на пороге, стоя в дверном проеме, он вдруг оборачивается. Его поза по-прежнему кажется расслабленной, даже немного небрежной — плечо задевает косяк двери, кружка зажата в свободно висящей руке, — но его взгляд, острый и сфокусированный. — Ага, — кивает он, и его губы растягиваются в едва заметной, кривой ухмылке, — Ты меня поймал. И в этот момент он мелькает на Эндрю горячим, оценивающим взглядом — взглядом, который сканирует, взвешивает и оставляет на коже ощущение легкого ожога, но, как ни странно, не неприятного. Это не взгляд побежденного, это взгляд человека, который просто констатирует факт, за которым скрывается что-то еще, что-то более сложное и невысказанное, что Эндрю пока просто не способен прочитать. Затем Нил разворачивается и возвращается в комнату, к своему компьютеру, оставляя Эндрю на кухне в одиночестве. Эндрю старается не думать о том, что мог бы означать этот тяжелый, затяжной взгляд Нила, и какие скрытые смыслы, какие невысказанные послания могли таиться за его простыми, на первый взгляд, словами. Он моет свою посуду — движения угловаты, когда он с силой трет контейнер губкой, будто пытаясь стереть с нее не только остатки еды, но и назойливый осадок от странной сцены. Затем он наливает себе кофе — приличный, — и с тем же ощущением внутреннего, неотпускающего напряжения возвращается к своему монитору, в холодное, стерильное царство понятных, предсказуемых и абсолютно безразличных строк кода. День тянется дальше, проходя на удивление мирно и монотонно — гул компьютеров сливается в единый, низкочастотный гудящий фон, сухое, отрывистое щелканье клавиатур отбивает свой бесконечный ритм, редкие, дежурные, исключительно рабочие фразы, брошенные через стол, — все это растворяется в едином, размытом, почти сонном фоне. Но вечером, когда сумерки за окном сгущаются, превращаясь в цвет мокрого асфальта, а городские огни зажигаются тусклыми, размытыми точками вдали, по специальному, зашифрованному каналу на телефон Эндрю приходит короткое, лаконичное сообщение. Система безопасности дома Аарона только что зафиксировала попытку несанкционированного проникновения. Пальцы Эндрю замирают в воздухе, будто пораженные током, ему требуется секунда, а может, и несколько, чтобы сознание полностью обработало прочитанное. И следом, немедленно, почти на животном инстинкте, он пытается подключиться к камерам наблюдения дома Аарона — это опасно, это прямое нарушение, но сейчас ему плевать, абсолютно наплевать. Он должен увидеть, должен убедиться собственными глазами, но он обнаруживает, что доступ уже закрыт — заблокирован наглухо. Очевидно, Кевин или кто-то другой из их команды на том конце уже оперативно заблокировал все внешние подключения к системе, понимая весь катастрофический риск такого импульсивного действия. Они остаются без сети. Нил, сидящий напротив, мгновенно замечает это внезапное, резкое замирание, эту стремительную, почти осязаемую смену энергии в комнате — от расслабленной монотонности к сжатой, взрывной панике. Он отрывает взгляд от своего монитора и начинает внимательно, не отрываясь, следить за Эндрю, который лихорадочно хватает свой телефон, набирая личный, прямой номер Кевина. Он прижимает трубку к уху, но в ответ слышит лишь ровные, сухие, безразличные гудки, так что Эндрю сбрасывает вызов и почти тут же набирает спецномер — зарезервированный для экстренных случаев, который по уставу должен работать всегда, круглосуточно, при любых обстоятельствах. Та же история. Он убирает бесполезный кусок пластика и стекла в карман, его кулаки нервно сжимаются и разжимаются в немом бессилии, суставы белеют от неконтролируемого напряжения, а в груди поднимается черная, ледяная волна паники, с которой он уже почти не в силах бороться. — Эндрю? — голос Нила пробивается сквозь нарастающий шум в его ушах, густой, как мед, — Что происходит? — Кто-то пытается проникнуть в дом моего брата, — Эндрю выпаливает это быстро, почти не разжимая зубов, и разворачивается по оси, его глаза мечутся по комнате, действуя на чистом инстинкте. Он заходит в свою комнату, садится перед кроватью, вытягивая сумку и хватает несколько ножей — коротких, тщательно наточенных, — и с ловкостью, отточенной годами тренировок, засовывает их под ремни нарукавников, ощущая холод металла о кожу. Когда Эндрю выскакивает из спальни, Нил тоже уже встал из-за компьютера, его кресло неаккуратно стоит посреди комнаты, а он сам застыл в дверном проеме, создавая живую преграду. Эндрю бросает на него взгляд, от которого большинство людей отшатнулось бы, но Нил не большинство, так что он медленно приподнимает бровь — не впечатлённый — и осознанно отходит в сторону, пропуская его. Эндрю кажется, что он чувствует начало панической атаки, когда что-то начинает сжимать его грудь изнутри — становится трудно дышать, сердце колотится с бешеной, неровной частотой, ударяя где-то в основании горла. Он с силой запихивает эту накатывающую волну куда-то глубоко, на самое дно, запечатывая ее там грубым усилием воли. Его тело действует на автомате, пока сознание захлестывает адреналин. Широкими, решительными шагами он пересекает комнату, направляясь к входной двери, срывает с крючка ключи, и их холодный металл жжет ладонь. Ему тесно, душно, стены будто смыкаются, и на секунду Эндрю чувствует себя загнанным зверем, абсолютно беспомощным здесь, в этой проклятой квартире, в то время как его семья там, в неизвестности, в самой гуще опасности. В его перегретом мозгу уже созрел отчаянный, безрассудный план — подключиться к первой же попавшейся общественной сети, лишь бы узнать, увидеть, убедиться, что с ними все в порядке. Его рука тянется к замку, пальцы вот-вот коснутся холодной, отполированной стали, и только тогда, в последний миг, краем зрения он замечает движение. Нил каким-то бесшумным, кошачьим движением уже оказался перед дверью, став живым щитом, его спина плотно прижата к деревянной панели, а вся его поза, каждый мускул, говорит не об агрессии, а о спокойной, непоколебимой твердости, о непреодолимой стене. — Эндрю, — его имя звучит жестко, отточенно, без тени колебаний или сомнений. Голос Нила, низкий и спокойный, прорезает гул в ушах и заставляет Эндрю инстинктивно поднять голову, встретиться с ним взглядом. Эндрю чувствует, что он сам, наверное, скалится как дикая собака, готовясь к атаке, но Нил не шевелится, не отступает ни на миллиметр, и на его лице нет ни капли беспокойства — лишь чуть приподнятая бровь, выражающая скорее вопрос, чем испуг. — Нам нельзя выходить. — убедительно констатирует Нил, — И я не собираюсь позволить тебе сделать эту глупость. — Ты, — шипит Эндрю, и его голос практически срывается на озлобленный хрип, — не можешь заставить меня делать хоть что-либо. — Да ну? — Скептически, почти лениво спрашивает Нил, и его губы искривляются в усмешке, — Испытай меня, — говорит он с открытым, холодным вызовом. Эндрю не думает. Годами отработанный прием срабатывает на автомате — спасибо, Рене — он делает резкий рывок, захватывает Нила, и в следующее мгновение тот с глухим стуком оказывается на полу, а Эндрю прижимает его — колено впивается в грудь Нила, руки сковывают запястья. Он замечает, как на безупречно белом бинте вокруг слишком резко поднятой руки Нила мгновенно проступает алое, влажное пятно. — Не мешай мне, — шепчет Эндрю прямо над его лицом, его дыхание горячее и прерывистое, но он смотрит прямо в глаза Нила, наблюдая, как в их глубине зажигается опасный, холодный блеск, сопровождающий нахмуренные брови, — Или мне придется тебя заставить. Он пытается встать, чтобы наконец прорваться к двери, но вот уж чего он точно не ожидал — так это ответа. Нил, казалось бы, обездвиженный, совершает молниеносный, экономичный рывок. Его тело изгибается с неестественной гибкостью, и в долю секунды их позиции меняются. Теперь уже Эндрю с глухим выдохом прижат к холодному полу, затылок больно стукается о паркет, его запястье зажато в стальной хватке Нила, а колено Нила с неумолимым давлением впивается в его другое запястье, пригвождая его к земле. Ярость накатывает на Эндрю новой, ослепляющей волной — он пытается дернуться, вырваться, но Нил оказывается на удивление крепким, его хватка не ослабевает ни капли. И когда тело Эндрю с ошеломляющей ясностью понимает, что оно заперто в этом неестественном положении под другим мужчиной, когда его разум, отчаянно цепляющийся за контроль, окончательно осознает, что он все еще не знает, что происходит с Аароном, когда каждая мышца напрягается до дрожи, но не может сдвинуться с места — паника накатывает на него с новой, сокрушительной силой. Его грудная клетка сжимается, легкие отказываются работать правильно, и он начинает захлебываться воздухом, его дыхание превращается в короткие, поверхностные, бесполезные вздохи. Нил не совершает классическую ошибку и не отпускает его, понимая, что в таком состоянии Эндрю способен на все что угодно, но он меняет тактику. Он немного сдвигается и приподнимает свое тело, отрывая грудь от груди Эндрю, поднимает голову выше, так что теперь они соприкасаются только в точках захвата — там, где его пальцы все еще сжимают запястья Эндрю, прижимая их к холодному полу с неумолимой силой. — Дыши, — бормочет Нил, и его голос ровный и плоский, как поверхность озера в безветренный день: в нём нет ни капли паники, ни оттенка упрека, только холодная, инструктирующая уверенность, словно он много раз бывал в подобных ситуациях и точно знал алгоритм действий, — Эндрю, дыши, чёрт возьми, — говорит он снова, и на этот раз его слова, кажется, пробиваются сквозь белую, густую пелену ужаса, окутавшую сознание Эндрю, и находят крошечную трещину. Эндрю наконец-то делает глубокий, сдавленный, судорожный вдох — воздух обжигает легкие, будто ледяные осколки. Его веки плотно сжимаются, ресницы слипаются, как будто он пытается отгородиться от всего мира, спрятаться в темноте, которая кажется сейчас единственным безопасным местом. Нил, не отпуская его запястий, тоже начинает дышать — громко, нарочито ровно и размеренно, выстраивая четкий, слышимый, почти метрономический ритм. Он явно дает Эндрю акустический ориентир, протягивая ему звуковую нить, за которую можно ухватиться, возможность синхронизировать свой собственный сбившийся ритм с этим внешним, контролируемым паттерном. Эндрю хочет сопротивляться, хочет отвергнуть эту помощь из чистого, упрямого принципа, но его тело, измученное нехваткой кислорода и перегруженное адреналином, предает его — легкие начинают невольно расширяться и сжиматься, постепенно, рывками, подстраиваясь под размеренные вдохи Нила, пока их дыхание не начинает звучать почти в унисон, создавая в тишине коридора странный, гипнотический дуэт. И только тогда, когда грудь перестаёт болеть от спазмов, Эндрю открывает мутные, затуманенные глаза, которые сразу же натыкаются на пристальный, неотрывный, тяжелый взгляд Нила. — Если ты попробуешь подключиться к камерам твоего района, — начинает Нил, и он, очевидно, с легкостью вычислил его первоначальный, отчаянный и безрассудный план, — из первой попавшейся общественной сети, то ты буквально просигналишь каждому, кто тебя ищет, о твоем точном местоположении. Ты зажжешь для них неоновую вывеску с огромной стрелкой и уж поверь в то, что это никому не поможет, — говорит Нил, не отрывая от него своего пронзительного, почти физически ощутимого взгляда, и его пальцы, все еще сковывающие запястье, слегка, почти незаметно сжимаются, так что Эндрю начинает чувствовать нарастающее, неприятное, покалывающее онемение в кончиках собственных пальцев. — Я не позволю тебе так подставиться, пока мы остаемся напарниками, — заканчивает он, и в его голосе звучит не угроза, не просьба, а холодная, безжалостная, неоспоримая констатация факта, не оставляющая места для дискуссий. Они зависают так на несколько долгих, тягучих, выматывающих секунд. Лицо Нила находится так близко к лицу Эндрю, что тот может разглядеть каждую отдельную ресницу, каждую мельчайшую пору на его коже, каждый закрученный шрам. Нил, нависая над ним, выглядит словно живое, дышащее затмение — его волосы, выгоревшие до медовых прядей, подсвечены тусклым, желтоватым светом коридорной лампы, создавая вокруг его головы некое подобие размытого нимба, а его глаза, льдисто-голубые, кажутся светящимися изнутри, фосфоресцирующими, и устремлены прямо внутрь Эндрю, будто пытаются прочесть самые потаенные его мысли. Эндрю пытается снова дернуться, просто из принципа, чтобы оказать хоть какое-то, пусть и заведомо бесполезное, сопротивление, но Нил не отпускает, его хватка остается стальной, неумолимой, как тиски. И в итоге, исчерпав все физические и моральные силы, Эндрю сдувается и всё его сопротивление, наконец, уходит, оставляя после себя лишь пустоту и тяжесть. — Ладно, — тихо, почти неслышно, больше на выдохе, чем голосом, бормочет он, капитулируя. И Нил немедленно, без лишних слов, комментариев или вздохов облегчения, ослабляет свою железную хватку и отползает от него, отступая на безопасное расстояние, давая ему необходимое пространство, физическое и психологическое, чтобы прийти в себя. Эндрю садится на холодном, жестком полу, поджимая колени к груди, его спина прислоняется к ближайшей стене, и он медленно, глубоко, уже сознательно контролируя процесс, дышит, пытаясь восстановить контроль над телом и переживая остатки паники, которые еще долгой, неприятной, мелкой дрожью бегут по его конечностям, словно ток низкого напряжения. Нил всё это время сидит напротив, в полумраке коридора, прислонившись к противоположной стене, и просто смотрит на него — снова с каким-то странным, нечитаемым, почти отрешенным выражением на своем обычно маскообразном, скрывающем все эмоции лице. Он просто наблюдает, ожидает, оставаясь начеку — страж у ворот, который не уйдет, пока не убедится, что буря окончательно миновала. Эндрю медленно отклоняет голову назад, пока затылок не упрется в прохладную, шершавую поверхность стены. Это незначительное тактильное ощущение становится точкой опоры в хаосе, захлестнувшем его изнутри, так что он сосредотачивается на выравнивании дыхания, пытаясь вернуть ему хоть какую-то регулярность, вытесняя остатки панического спазма, который продолжал сжимать его легкие. Он заставляет себя дышать глубоко и медленно, чувствуя, как холодный воздух заполняет грудную клетку и постепенно вытесняет оттуда липкий, парализующий страх. В этой внезапно наступившей, звенящей тишине, нарушаемой лишь синхронизированным теперь дыханием — его собственный глубокий вдох и чуть более сдержанный выдох Нила — его взгляд, все еще мутный и несфокусированный от пережитого, находит и цепляется за деталь. Он вспоминает про рану. Его глаза поднимаются и фокусируются на руке Нила — на белом бинте, который теперь был испещрен крошечными алыми пятнами, проступившими наружу во время их короткой схватки. Он молча, почти незаметно, кивает в направлении повреждения. Нил, проследив за его взглядом, лишь безразлично, почти презрительно пожимает плечом, как будто это пустяковая царапина, а не вскрывшееся пулевое ранение, которое должно было бы болеть и причинять серьезный дискомфорт. Но Эндрю всё равно уже поднимается, его ноги кажутся ватными, неустойчивыми, едва держат тело, так что ему приходится заставлять их слушаться усилием воли, почти приказывая мышцам работать. Он тяжело переступает короткое расстояние, отделяющее их в узком коридоре, и пинает стопу Нила своим носком. — Давай, — хрипит Эндрю, и его голос все еще звучит сорванно и напряженно, будто натянутая струна. — Надо сменить твои бинты. Они оказываются в тесной, неуютной ванной комнате, освещенной слишком яркой, мерцающей лампой на потолке, которая отбрасывает резкие, неестественные тени. Хотя все эти дни Нил, судя по всему, самостоятельно и без лишних слов справлялся со своими перевязками, сейчас Эндрю чувствует на себе незримый груз ответственности, поэтому он действует осторожно и тщательно: включает теплую воду, промакивает старый, пропитанный запекшейся кровью и сукровицей бинт, стараясь аккуратно размочить его засохшие, прилипшие к коже края, а затем медленно разматывает его и снимает. Рана Нила, обнажившаяся под слоем марли, не выглядела катастрофически страшной — не было рваных краев или признаков болезненности, — но и пустяковой ее назвать было нельзя. Это был глубокий, воспаленный желобок, оставленный пулей, которая рассекла кожу и мышечную ткань достаточно глубоко, чтобы, по всем канонам медицины, ее следовало бы как минимум как следует обработать и зашить. Но Нил — бунтарь, судя по всему, — справился своими силами, вероятно с помощью каких-то полосок кожного скотча или чего-то еще столь же временного, ненадежного и совершенно неподходящего. Эндрю неодобрительно цокает языком, глядя на эту импровизированную, кустарную работу, и принимается стерильной салфеткой вытирать сочащуюся сукровицу и свежую кровь, которая не текла рекой, но упрямо, по капле, скапливалась вновь на воспаленной поверхности раны. Он старается не смотреть, игнорировать множество других, похожих, но давно заживших шрамов, покрывающих руку Нила и уходящих вверх, под закатанный рукав его футболки — целую молчаливую карту старых ран, битв и потерь, о которых он ничего не знал и в которые определённо не имел права вторгаться. Он накладывает свежую, чистую марлевую подушечку прямо на рану, аккуратно закрепляет ее по краям лейкопластырем, а затем плотно, но не туго, обматывает всю руку новым эластичным бинтом, стараясь обеспечить надежную и комфортную фиксацию. Нил не шелохнулся за все это время, не издал ни звука, ни единого стона или вздоха, и Эндрю остается лишь надеяться, что он все сделал верно. Затем он моет руки под струей прохладной воды, смывая с пальцев следы крови, запах антисептика и остатки пережитого напряжения, в то время как Нил молча поправляет рукав своей футболки, скрывая свежую, белую перевязку от посторонних глаз. И в тот самый момент, когда Эндрю выключает кран, и в маленькой комнате воцаряется тишина, Нил поднимается с бортика ванны. — Эй, — тихо, но очень отчетливо зовет его Нил, и голос звучит приглушенно, поглощенный кафелем и влажным воздухом маленького помещения. — Хочешь выпить? Эндрю, все еще стоя спиной к нему, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале, просто кивает в ответ. Они медленно, почти неохотно, проходят на кухню, и движения Эндрю все еще немного скованы, угловаты, будто его конечности не до конца слушаются, до сих пор находясь во власти отступающего адреналина. Он находит свое привычное, уже обжитое место у пустой стены, прислоняется к ней спиной, ощущая через тонкую ткань футболки прохладу и легкую шершавость штукатурки. Это ощущение кажется ему спасительным, помогающим унять остаточный жар, разлитый под кожей. Он чувствует, как мелкая, предательская дрожь в ногах понемногу стихает, уступая место тяжелой, гудящей, всепоглощающей усталости. Нил тем временем, словно ничего не произошло, присаживается на корточки перед нижним шкафчиком кухонного гарнитура — тем, который Эндрю мысленно пометил для себя как хранилище для круп, консервов и специй. С легким, едва слышным скрипом открывается дверца, и Нил, порывшись в ее глубине, извлекает полную, нетронутую бутылку бурбона — тяжелое, прозрачное стекло, внутри которого плещется густая, темно-янтарная жидкость. Вот чёрт. Эндрю следовало бы самому, в самый первый же день этого заточения, устроить ревизию всех ящиков и шкафов. Непростительная оплошность. Нил, поймав его взгляд, ухмыляется — довольный, почти мальчишески торжествующий, своей маленькой, но такой своевременной находкой. Он поднимается, берет с полки две кружки, подходит к Эндрю и молча, без лишних слов, протягивает одну из них. Его пальцы слегка задевают пальцы Эндрю при передаче — мимолетный тактильный контакт, но в напряженной тишине и полумраке комнаты он кажется почти что ударом тока. Затем Нил откручивает крышку бутылки, и резковатый, сладковато-дубовый, терпкий запах качественного алкоголя мгновенно распространяется по всему кухонному пространству, смешиваясь со спертым, застоявшимся воздухом и делая его еще более густым, тяжелым, почти осязаемым. Он наливает немного себе, затем — ровно столько же, аккуратно, в кружку Эндрю. Эндрю не смотрит на него. Он подносит кружку к губам и выпивает свою порцию залпом. Алкоголь обжигает горло, греет изнутри, и он чувствует, как по его жилам разливается волна тепла. Нил лишь фыркает — неодобрительно или с долей понимающего раздражения, — но без лишних слов наклоняет бутылку снова и доливает Эндрю еще, на этот раз — больше. Эндрю чувствует, как его кровь разгоняется, становится горячей, отгоняя последние следы леденящего страха. Он смотрит в никуда, в туманную точку на противоположной стене, и медленно, уже смакуя, потягивает свой второй напиток. Затем он поворачивает голову и смотрит на Нила. Тот прислонился к стене в полуметре от него, его взгляд уставлен в стакан, который он держит в обеих руках, все еще практически полный. Эндрю не думает, что обязан ему какими-либо объяснениями, но после всего этого — после его паники, его попытки сбежать, после того, как Нил его остановил, а потом помог ему отдышаться, — Нил, вероятно, заслуживает хоть каких-то слов. Эндрю допивает свою вторую порцию до дна, ставит пустую кружку на стол рядом с собой и медленно сползает по стене вниз, пока не оказывается сидящим на холодном паркете. Он прикрывает глаза, чувствуя тяжесть век и легкое приятное головокружение от выпитого. — Аарон, — начинает Эндрю, глядя в темноту под своими веками, но зная, что Нил, в любом случае, его услышит, — мой брат-близнец. — говорит он, как будто кивая самому себе, подтверждая эту простую и такую сложную истину. — Если кто-то знает мое лицо, то автоматически знает и его. — поясняет он, и в его голосе звучит горькая, неизбежная логика этой ситуации. Нил ничего не говорит. Он не издает ни звука, не делает ни одного лишнего движения, не пытается заполнить пространство между ними пустыми словами или ложным утешением. Он просто стоит там, где стоял, его присутствие ощутимо, но ненавязчиво. И эта его тишина — не осуждающая, не давящая, не требующая ответов или действий, а просто терпеливая, ожидающая, — создает вокруг Эндрю невидимый, но прочный кокон, некое подобие безопасного пространства, где можно было бы, наконец, выпустить наружу то, что так мучительно давило изнутри. — Я не хочу, чтобы он, или его дочки, или его жена пострадали из-за меня. Из-за моей работы, — говорит Эндрю в итоге, и его голос становится тише, глубже, наполненным той тяжестью, которую он обычно носит в себе молча. Сбоку от него Нил шевелится — не резко, а плавно, как будто его тело само по себе ищет новую точку опоры в этом тягучем временном промежутке. Эндрю жмурит глаза еще плотнее, превращая мир в тёмное пятно, и сосредотачивается исключительно на звуках, пытаясь угадать намерения по шороху одежды и едва уловимому смещению воздуха. Он слышит, как Нил отставляет свой стакан на столешницу, затем слышны его шаги — не уходящие, а возвращающиеся, тяжелые, но намеренно приглушенные. И затем — мягкий, почти бесшумный звук, когда Нил опускается на пол рядом с ним, их плечи оказываются в сантиметрах друг от друга в сгущающемся полумраке кухни. Эндрю чувствует исходящее от него тепло — смутную, почти физическую ауру, — хотя прямого касания так и не происходит. Эндрю медленно поворачивает голову и открывает глаза, чтобы увидеть его рядом. Поза Нила на первый взгляд кажется расслабленной, почти небрежной, но в этой кажущейся расслабленности сквозит напряженная, пружинящая собранность — готовность в любой момент сорваться с места. Одна его нога вытянута прямо вперед, а другая согнута в колене, образуя острый, четкий угол, а рука с почти полной бутылкой бурбона свободно свисает между ними, слегка раскачиваясь в такт его дыханию. Он медленно, почти гипнотически, покачивает бутылку, и янтарная жидкость внутри колышется, отражая тусклый свет и отбрасывая на стену подвижные золотистые блики. Его взгляд, тяжелый и пристальный, устремлен в эту колеблющуюся глубину, будто он пытается разглядеть в этих мелькающих отражениях и бликах смутные очертания собственного прошлого. Эндрю снова отворачивается, снова упирается затылком в шершавую, прохладную поверхность стены, и позволяет густой, тягучей тишине снова разлиться между ними, заполнить пространство, стать единственным посредником в их немом диалоге. Сначала это одно мгновение, растянувшееся до предела, потом минута, а может, и целый час — кто знает. Время теряет свою привычную, четкую структуру, оно растянулось, сплющилось, превратилось в бесформенную, вязкую субстанцию, где границы подчеркивает только свет на кухне, который постепенно становится все более призрачным и размытым, пока за окном окончательно не наступает полная, беспросветная, бархатная темнота, которая поглощает последние смутные очертания двора, выделяя лишь редкие, желтые прямоугольники окон в соседних домах, где чужие жизни идут своим чередом. И тогда единственным источником света в комнате становится бледный, пыльный прямоугольник, падающий на пол из приоткрытой двери в коридор. Этот слабый луч едва преодолевает порог, цепляется за неровности паркета и оставляет лицо Нила наполовину погруженным в густую, мягкую тень, наполовину — купающимся в этом сиянии. Нил наконец совершает движение — не резкое, а выверенное и медленное. Он подносит бутылку к своим губам, отпивает из горлышка один большой, обжигающий глоток и слегка морщится, когда алкоголь огненной дорожкой проходит по горлу. Затем он протягивает бутылку Эндрю, и тот, после короткой, почти незаметной паузы, принимает ее, чувствуя тепло стекла, впитавшее жар чужой ладони. И тогда Нил начинает говорить. Сначала он не говорит ничего нового — лишь сухие, известные факты, которые Эндрю уже видел в его досье и слышал в кратком пересказе от Кевина. Мальчик, сбежавший из дома отца-серийного убийцы. Мальчик без имени, без прошлого, находящийся в бегах дольше, чем нет. Его отец в итоге был убит в перестрелке, но Нил не остановился, не сдался властям — он буквально сбежал из-под опеки ФБР, из больницы, где его держали после поимки — то, что уже знал Эндрю. Но рассказ, звучащий из уст самого Нила, начинает обрастать плотью и кровью, мышцами и сухожилиями, становясь гораздо более мрачным, детализированным и оттого — невыносимо живым. Нил рассказывает, как учился хакерству прямо в дороге, в вечных переездах из одной страны в другую. Как один из случайных, мимолетных контактов его матери — такой же маргинал, но с головой и знаниями, — подарил ему потрепанную книгу по основам программирования и объяснил базовые концепции. Как он, тогда еще подросток, выпросил у матери крошечный, древний нетбук, с которым и занимался сутки напролет на заднем сидении их автомобиля, пока за окном мелькали безымянные города и чужие жизни. Затем Нил начинает рассказывать дальше, и его голос становится ровным, монотонным, будто он читает доклад о постороннем человеке. Он рассказывает, как отец нагнал их, когда ему было семнадцать. Он описывает это не как драму, а как констатацию фактов — они были неосторожны и его отец нашел их, они были недостаточно быстры и его отец ударил его мать. В голосе Нила впервые появляется трещина, почти незаметная, но глубокая, когда он говорит, что не заметил, не понял сразу, что этот удар, оказался смертельным. Он говорит об этом с какой-то леденящей душу простотой — пока не стало слишком поздно, пока она не умерла на соседнем сидении. Он рассказывает, как сжег ее тело на каком-то безымянном, заброшенном пляже, под холодными, равнодушными звездами. Он сделал это не из-за жестокости или безумия, а потому, что не доверял ни властям, ни больницам, никому в этом мире. Для него это был последний, ужасающий в своей жестокости долг, обещание, данное ей. Никому никогда не доверяй, Абрам. Он похоронил ее в песке, с тем же чувством потери, с каким хоронил все остальные обломки своей короткой жизни, превратив и ее пепел в память. Эндрю думает, что все это — слишком. Что эта исповедь, этот поток боли и ужаса, не стоит той истерики, которую он сам устроил из-за своей тревоги. Но у него нет сил и нет желания останавливать Нила. Поэтому он просто отпивает из бутылки, прогоняя кислый, тревожный привкус, снова подступивший к горлу при мысли об Аароне, и слушает дальше, чувствуя, как тяжесть чужих воспоминаний оседает где-то глубоко внутри него. — Я был один почти три года после, — говорит Нил, и его голос звучит ровно, без дрожи, — Закончил школу, сделал сам себе фальшивые документы и накопил кучу заначек по разным штатам. Мне просто не повезло. — Он горько усмехается, и в этом звуке хранится вся горечь многолетней беготни. — Я задержался в одном месте слишком надолго, расслабившись, уверенный в том, что хорошо замел следы. И меня заметили. Случайно. Это были... знакомые людей моего отца. Он сглатывает — резко, с усилием, и его кадык болезненно дергается, выдавая то напряжение, которое до этого так тщательно скрывалось за ровным, почти бесстрастным тоном. Эндрю молча протягивает ему бутылку, предлагая, но Нил лишь почти невесомо качает головой, отказываясь, словно боясь, что алкоголь сейчас размоет ту хрупкую защитную оболочку, что позволила ему говорить. — Лола... — имя вырывается у него со знакомой горечью, — ..работница моего отца, одна из самых верных. Она поймала меня и повезла к нему через несколько штатов. — Он снова качает головой, будто до сих пор не может поверить в цепкость тех щупалец, что тянулись за ним из прошлого. — Меня засунули в багажник в какой-то момент, но ФБР вытащили меня прямо оттуда, еще до того как мы успели доехать до Балтимора. Они перехватили машину на трассе, посреди ночи. Нил опускает взгляд на свои руки, лежащие на коленях, — на причудливое переплетение тонких, белых шрамов на ладонях и на сбитые, не раз заживавшие костяшки пальцев — архив былого насилия, вынесенного и причиненного. Затем он, передумав, сам тянется к бурбону, и Эндрю безропотно отдает ему бутылку. Нил запрокидывает голову и делает один большой, долгий глоток, и Эндрю смотрит, как капля темно-янтарной жидкости упускает горлышко и медленно, стекает по его подбородку, оставляя на коже влажный, блестящий след. Нил поднимает край своей простой серой футболки, обнажая упругие, рельефные мышцы живота, и всю ту сложную картографию из рваной кожи, старых, побелевших шрамов и следов былых повреждений, что навсегда останутся с ним. Сейчас, зная часть его истории, Эндрю не в силах оторвать взгляд от этого телесного архива, его собственные пальцы непроизвольно сжимаются, и он чувствует странное, почти неконтролируемое желание коснуться, почувствовать текстуру, как будто прикосновение может стереть память о них. Но Нил просто вытирает рот подолом футболки и опускает ее на место, скрывая все от глаз снова, так что Эндрю моргает, и наваждение рассеивается. — Я не поверил им, когда они сказали, что отец застрелен, — продолжает Нил, ставя бутылку на пол между ними с глухим стуком. — Так что я сбежал. Нашел свои заначки, а потом закрылся в случайной съемной квартире на несколько недель. — Нил моргает, словно прогоняя назойливый образ, и смотрит на Эндрю с такой пронзительной, неотрывной интенсивностью, что Эндрю не смеет отвести взгляд, чувствуя себя пригвожденным к месту. — Я увидел, что Мясник из Балтимора действительно убит, уже в новостях. Я не знал, как мне вообще реагировать на это, что я должен был чувствовать? — он машет рукой в неясном жесте, едва ли не сбивая бутылку, и отводит взгляд в сторону, — Так что я просто собрал свои вещи и уехал в Европу. — Заканчивает Нил без веселья. Он скользит взглядом по лицу Эндрю, выискивая что-то, и его глаза, мутные от выпитого, с огромными из-за темноты зрачками, кажутся бездонными. Его скулы покрыты легким румянцем, и он медленно опускает взгляд вниз — по рукам Эндрю, по его запястьям, сложенным на коленях, и Эндрю сглатывает вязкую слюну, ощущая, как под этим взглядом кожа на его руках начинает слегка гореть. — Ну ты, — говорит Эндрю, и его голос звучит слишком хрипло, слишком разбито, чтобы это было комфортно, — Сплошная печальная история. Нил фыркает в ответ, и его губы растягиваются в кривую, однобокую улыбку, лишенную всякой радости. — А сам-то, — бормочет он, и его взгляд становится острым, почти колючим. — Мистер Сирота. Хм. Кто-то, выходит, выполнил свое домашнее задание, пролистав его досье, не так ли? — На самом деле, — говорит Эндрю, чувствуя неожиданный и почти болезненный в своей честности порыв, — это Рене нашла тебя, а не я. — Он произносит это, глядя в пол, в точку где стыкуются панели паркета, — Ты был слишком настойчив, слишком быстр, а я не мог одновременно искать тебя и защищать систему. Нил улыбается — развязно, умилительно, и его глаза превращаются в две узкие, лукавые щелочки. Он издает короткий, бархатистый смешок, который больше похож на тихое хихиканье, и этот звук — теплый и немного хриплый — заставляет Эндрю почувствовать, как его уши наливаются жаром. Хорошо, что в кухне царит почти полная темнота, и этот предательский румянец остается его тайной. — Я приму это как комплимент, Эндрю Миньярд, — говорит Нил, и в его голосе сквозит неподдельное удовольствие. — В конце концов, ты правда лучший из тех, с кем мне приходилось сталкиваться в этом деле. Эндрю чувствует, как по его щекам и шее разливается смущение, но он тут же глушит его, натягивая на свое лицо привычную, безразличную маску. Они продолжают пить из одной бутылки, передавая ее друг другу через короткие промежутки времени, как эстафетную палочку в этом странном марафоне откровений. Их разговор, прерванный тяжелым воспоминанием, снова оживает, но теперь он течет по извилистому, бессвязному, почти сюрреалистическому руслу — они обсуждают все и ничего одновременно, перескакивая с технических деталей прошлых цифровых баталий на абсурдные бытовые мелочи их нынешнего положения, от иронии судьбы, запершей их в одной квартире, до воспоминаний о вкусе кофе в разных странах. Все это — просто фон, способ убить время, заполнить паузу и отогнать навязчивую, подспудную тревогу, все еще витающую в воздухе в ожидании вестей от Кевина. Сейчас, когда разум прояснился, Эндрю понимает, что повод для его волнения был, скорее всего, натянутым и искусственным — очередной провокацией, расчетом на такую вот реакцию. Ему этого прямо не говорили, но он был абсолютно уверен, что Кевин — человек предусмотрительный и дотошный — давно переселил Аарона и его семью в какое-то безопасное, секретное место на время всего расследования. Это же Кевин, в конце концов, он всегда думает на два, а то и на три шага вперед, его способность к паранойе и предвидению порой превосходила даже тревожность самого Эндрю. Он осознает, что если бы в порыве слепого отчаяния он попытался бы подключиться к системе видеонаблюдения дома брата, то действительно, как живой маяк, раскрыл бы если не свое точное местоположение, то по крайней мере цифровой след, ведущий к ним — как и предупреждал его Нил, остановивший его у двери. И вероятно, именно поэтому доступ был так молниеносно и оперативно перекрыт с той стороны, и именно поэтому Кевин не взял трубку по рабочему, официальному номеру — скорее всего он сразу же был занят ликвидацией возникшей угрозы. Может быть, он уже даже поймал злоумышленников, выследил их и обезвредил — кто знает. Эта мысль, пусть и зыбкая, приносила слабое, но все же ощутимое утешение в этой неопределённости. Какое-то время спустя поток их бессвязного разговора прерывается — сначала Эндрю улавливает короткий, отрывистый звук уведомления, доносящийся с телефона Нила, лежащего где-то на столе, а через мгновение он чувствует знакомую вибрацию в собственном кармане. Он с трудом, движениями, ставшими вдруг неповоротливыми от усталости и алкоголя, выуживает устройство — на экране мигает сообщение от Кевина. Он не успевает его прочитать, сформулировать в голове смысл, потому что экран тут же заливает резкий, холодный свет входящего вызова. — С Аароном все в порядке, — это первое, что говорит Кевин, его голос звучит устало, но твердо. — Прости, что не ответил раньше, — добавляет он следом, и в его тоне слышатся извинения, за которыми стоит целая история событий. Эндрю мычит в ответ, не желая раскрывать свое пьяное, замедленное состояние, и дает Кевину продолжить. — Это была ложная тревога, — начинает тот, и Эндрю замечает Нила, который уставился на него, так что Эндрю отводит телефон от уха и включает громкую связь, — Сигнализацию заставили среагировать удаленно, это была дистанционная атака, — его голос, теперь усиленный динамиком, разносится по кухне, наполняя тихое пространство эхом, — Робин нашла источник подключения у нас в штате, мы сразу же выехали туда, но... — голос Кевина на мгновение обрывается, он будто отворачивается от телефона, чтобы что-то сказать кому-то другому. Эндрю использует эту секунду, чтобы посмотреть на Нила. Тот сидит, сосредоточенно ковыряя собственный ноготь, но поднимает глаза, когда чувствует на себе взгляд Эндрю, чтобы посмотреть на него долгое многозначительное мгновение, прежде чем из динамика снова раздается звук, — В общем, э-э, — красноречиво говорит Кевин, возвращаясь к разговору, — никто не пойман, но мы нашли подставную квартиру, полную оборудования. Я уже выслал тебе все данные, ладно? Эндрю снова мычит в ответ, и Нил фыркает — тихо, но выразительно. Кевин в ответ цокает языком, явно раздраженный его лаконичностью. — Эй, — говорит Кевин, и его голос становится тише, почти обеспокоенным, — Как ты? Все в порядке? — М-м, — произносит Эндрю, пожимая плечами и кивая, но тут же вспоминает, что Кевин не может его видеть. — Ага, — тянет он, чувствуя тяжелый язык в своем рту, — Нил помог. — О, — вырывается у Кевина, и в его голосе слышится неподдельное удивление. — Хорошо, да, хорошо... — Он замолкает, вероятно, не зная, что еще добавить, и когда на заднем фоне кто-то зовет его по имени, он использует эту возможность, чтобы пробормотать: — Ну, спокойной ночи, Эндрю, — и быстрее положить трубку. Эндрю еще несколько секунд слушает прерывистые гудки, а затем убирает телефон в карман медленным движением. С ним происходит странная метаморфоза — он чувствует, как окончательно успокаивается, чувствует, как остатки паники, словно туман, рассеиваются, уступая место теплой, тяжелой волне алкоголя, которая греет его изнутри. Он откидывает голову, закрывает глаза и делает глубокий, ровный вдох, ощущая, как невероятная, всепоглощающая усталость накрывает его с головой. Когда он снова открывает глаза, то видит, что Нил уже стоит над ним, его силуэт вырисовывается на фоне светлого коридора. — Эй, — говорит Нил, его голос звучит приглушенно в ушах Эндрю, — Не спи на полу, ладно? Почему? — хочет спросить Эндрю, но из его горла вырывается лишь невнятное бормотание. Нил в ответ мило фыркает и протягивает ему ладонь — открытую, ожидающую. — Давай, — настаивает Нил, и в его тоне слышится не столько приказ, сколько усталая забота, — Пора спать. В своей кровати. Эндрю хмурится — чисто для проформы, чтобы сохранить остатки своего достоинства, — но в итоге сдается. Его пальцы смыкаются вокруг ладони Нила. Хватка Нила жесткая, но то, что казалось угрозой днем, когда Нил прижал его к полу, теперь кажется чем-то надежным и твердым. Нил легко поднимает его на ноги, и они, немного покачиваясь, направляются в сторону спальни Эндрю. Перед тем как погрузиться в глубокий, бессознательный сон, Эндрю думает, что должен приготовить Нилу ужин.