Двухфакторная аутентификация (2FA)

Эндрю действительно готовит ужин на следующий день — не просто разогревает заранее заготовленные, безликие порции, а готовит по-настоящему, с погружением в процесс: его руки уверенно нарезают овощи ровными, аккуратными ломтиками, он внимательно следит за тем, чтобы соус на плите не пригорел, тщательно подбирает и смешивает специи, пытаясь уловить нужный баланс. После ночи с бурбоном и тяжелыми историями, вывернутыми наизнанку до самых потаенных, болезненных и темных уголков, после совместного ужина, что-то в незримой, но отчетливо ощутимой динамике между ними сдвинулось с мертвой точки, сковывавшей их все предыдущие дни. Теперь между ними возникло негласное, нигде не озвученное перемирие, которое расставило новые, более мягкие акценты в их вынужденном, тесном сосуществовании. Ужины, например, лишенные прежнего напряженного, колючего подтекста — быстро и органично вошли в традицию последних нескольких дней, став своеобразным якорем стабильности и предсказуемости в этом монотонном, лишенном внешних ориентиров и четких границ потоке времени. Приготовление еды всегда было для Эндрю своеобразной медитацией, отдушиной — в этом простом, бытовом процессе всегда был ясный, предсказуемый и осязаемый результат — в отличие от их зашедшего в тупик расследования, где каждый, даже самый многообещающий след бесследно растворялся в бездонной, безмолвной цифровой пустоте, не оставляя после себя ничего, кроме разочарования. Приятно сконцентрироваться на чем-то ещё. Они с Нилом сближаются — не резким скачком, не внезапным эмоциональным прорывом, а скорее медленным, почти незаметным для них самих, постепенным сползанием в некую новую, пока еще непривычную, но уже не столь неудобную форму совместной привычки, в общий, стихийно возникший ритм, заданный простыми бытовыми жестами — совместным мытьем посуды, молчаливым разливом кофе по утрам, обменом парой фраз о ничем не примечательном дне. И сейчас, вечером десятого дня их заключения, они перемещаются в комнату Нила — чтобы посмотреть кино на его планшете, устроившись на неубранной кровати и расставив прямо на помятом одеяле тарелки с ужином, что Эндрю приготовил на этот раз. Нил комментирует каждую третью сцену того бессмысленного, но динамичного боевика, который он выбрал для их импровизированного сеанса, и это своим постоянным фоновым звуком и бесцеремонной непосредственностью напоминает Эндрю о Ники. Но в отличие от его кузена и его ничем не сдерживаемого лепета, комментарии Нила — едкие, дотошно точные, безжалостно подмечающие абсурдность диалогов и дыры в сценарии — находят неожиданный, глухой отклик где-то в глубине Эндрю, заставляя его то и дело негромко фыркать или коротко, почти машинально кивать в молчаливом согласии, в странном, рождающемся на глазах интеллектуальном резонансе. Они сидят поперек кровати Нила, в удобных позах, их ноги частично болтаются с края, носки не достают до прохладного паркета, и Эндрю ловит себя на мимолетной, ускользающей мысли о том, что мог бы уснуть прямо сейчас, сидя вот так, будь у него на коленях его кошка — живой, теплый комочек, согревающий их своим знакомым, умиротворяющим весом и мерным, убаюкивающим мурчанием, что всегда действовало на него лучше любого снотворного. Он думает о том, как там Бетси — справляется ли она с его вечно голодной и своенравной питомицей, не слишком ли та докучает ей своими настойчивыми требованиями... Он с глухой, ноющей тоской думает о тех простых, казавшихся раньше такими обыденными радостях своего старого, налаженного быта — о веселом, быстром топоте маленьких ног, о довольном, громком мурлыкании на своих коленях долгими вечерами, о знакомом, уютном тепле его собственной кровати, о запахе домашнего кофе и свежей выпечки, которую приносила ему Рене. Всё это казалось теперь не просто далеким, но и существующим в какой-то параллельной, недостижимой реальности, отделенной от него не просто расстоянием, а настоящей бронированной стеклянной стеной — прозрачной, но абсолютно непреодолимой. Иногда ему приходится напоминать себе, что эта жертва — это чувство потери, эта вынужденная аскеза — всего лишь временная, необходимая цена за их с Нилом безопасность, за возможность вообще когда-нибудь вернуться к тому, что было. Эндрю стал таким изнеженным с возрастом. Фильм быстро наскучивает ему — сюжетная линия предсказуема, как восход солнца, а трюки, несмотря на всю свою зрелищность, не могут скрыть пустоты за ними, — хотя Нил, кажется, искренне и безраздельно увлечен разворачивающимся на экране тщательно поставленным хаосом, так что Эндрю, наконец, сдается и позволяет своему взгляду бесцельно блуждать по комнате, покачивая остатки виски в своей кружке. Его глаза, скользя по полу, по стенам, по беспорядку на тумбочке Нила, вновь и вновь непроизвольно возвращаются и опускаются к тонкой, почти невесомой повязке на руке Нила — там, где их плечи разделяет лишь пара сантиметров надуманного, но пока еще не преодоленного пространства. Нил уже снял объемные, стягивающие бинты, оставив только стерильную марлю и эластичный нарукавник, расположенный выше, чем нарукавники Эндрю, почти у самого плеча, и не угольно-черный, а светло-бежевый, пыльный, почти сливающийся с бледным, золотистым оттенком его кожи в тусклом свете экрана. Эндрю не уверен, откуда Нил его взял — может, это была часть их скудного аварийного запаса, а может, он прихватил его с собой заранее. Восприятие Эндрю, до этого по большей части сфокусированное исключительно на содержании их беседы, внезапно расширилось, вобрав в себя тысячи мелких, ничего не значащих и оттого самых интересных деталей. Он заметил, как Нил смеется — негромко, глуховато, скорее внутренней вибрацией, от которой вздрагивают его плечи и слегка взмывают вверх уголки губ — не просто звук, а нечто осязаемое; низкий, бархатный гул, зарождавшийся где-то глубоко в груди и вырывавшийся наружу сдержанным, но беззащитным выдохом, от которого по коже Эндрю бегут мурашки. Он уловил, как Нил щурится, вглядываясь в экран, отчего у внешних уголков его глаз собирается густая паутинка мимических морщин — следы постоянной концентрации и, скорее всего, множества часов, проведенных перед мониторами в полумраке. Его взгляд скользнул вниз, к оголенным коленям Нила, к дырке у края его потертых хлопковых шорт, которую тот сейчас бессознательно, длинными нервными пальцами теребит и расширяет, закручивая торчащие нити в тугие узлы. Взгляд Эндрю задерживается и на самих пальцах — шрамы на костяшках, неровный, чуть обломанный ноготь на мизинце.. Каждые из этих деталей не просто делали Нила реальным, физически ощутимым, но и сплетали вокруг него невидимую, но невероятно прочную сеть притяжения, превращая его из цифрового призрака в сложного, дышащего, бесконечно интересного человека, присутствие которого в этой комнате, на расстоянии вытянутой руки, вдруг стало для Эндрю единственной точкой отсчета в искаженной реальности их заточения. Нил шевелится рядом с ним, беспечно и плавно сползая чуть ниже по смятому одеялу, устраиваясь поудобнее, и в этом движении его простые хлопковые шорты задираются заметно выше по мускулистым, загорелым бедрам, обнажая длинные, сильные, идеально очерченные ноги. Кожа на них покрыта густым, рыжеватого оттенка пухом, который невольно, почти магнетически, притягивает взгляд Эндрю, заставляя его следить за этой линией. Этот пух идет выше, образуя соблазнительную дорожку, но у самых краев ткани, там, где заканчивается грубая ткань шорт, он уступает место более гладкой, почти безупречно ровной и, как внезапно кажется Эндрю, на удивление мягкой коже внутренней поверхности бедер. Коже, которая выглядит именно такой — нежной, бархатистой и податливой, — что у Эндрю молнией проносится навязчивая мысль о том, как он мог бы прикусить это место, легонько, почти неощутимо, а потом всосать, чтобы небрежно, оставить временный, исчезающий всего за пару часов розовый след — маленькую, никому не видимую метку, молчаливое свидетельство этого... Что за мысли, Эндрю Джозеф Миньярд? Он дает себе мысленную, оглушающую пощечину и с усилием, требующим настоящего волевого напряжения, заставляет себя сфокусироваться на гребаном фильме, на том, как главный герой с нечеловеческой ловкостью уворачивается от бесконечного ливня пуль, летящих из всех видов оружия одновременно. Тебе-то легче, Джон Уик. В конце концов, фильм заканчивается — взрывы стихают, злодей повержен, справедливость торжествует под мелодраматичную музыку, — развязка предсказуема до зубной боли и не оставляет после себя никаких вопросов, по крайней мере у Эндрю. Но Нил по какой-то непонятной причине не шевелится, не делает ни малейшей попытки встать, потянуться, вернуться в реальность. Он просто продолжает сидеть, уставившись в теперь уже абсолютно темный, отражающий лишь очертания комнаты экран планшета, а потом, медленно его взгляд отрывается от черного зеркала и переползает на Эндрю. В его глазах читается какое-то сложное, немое, нерешительное ожидание, будто он хочет что-то спросить, произнести, но не может найти нужных слов или просто не решается, не хватает смелости нарушить хрупкое равновесие, установившееся между ними. Эндрю ждет — секунду, другую, третью, — ощущая, как тишина в комнате сгущается, становится тягучей и плотной, но в итоге сдается под гнетом этого молчаливого, давящего напряжения, этого висящего в воздухе невысказанного вопроса. — Спокойной ночи, Нил, — говорит он, и его собственный голос звучит неестественно. Он поднимается, его мышцы слегка затекли от неудобной позы, и забирает свою пустую тарелку, стараясь не смотреть больше на Нила. — Да, — отвечает Нил немного рассеянно, тоже поднимаясь, словно очнувшись, и принимаясь механически собирать разбросанную посуду, — Спокойной ночи, Эндрю.

***

За эти семь дней, прошедших после попытки выманить их из укрытия с помощью ложной тревоги, Эндрю не считал, что в их расследовании произошло нечто грандиозное, способное одним махом переломить ход всего дела. Не было громких прорывов, не было ошеломляющих разоблачений, которые можно было бы сразу упаковать в аккуратный отчет и отправить на стол какому-нибудь высокопоставленному чину, однако кое-что все же изменилось — расследование, до этого топтавшееся на месте, наконец-то сдвинулось с мертвой точки, преодолев состояние полного цифрового ступора. По крайней мере, теперь у них начали появляться первые, пока еще зыбкие и неуверенные фамилии — призрачные тени, выловленные из бездонного, безликого океана данных, крошечные островки смысла в бескрайнем море информационного шума. Все началось с короткого, но весомого сообщения от Кевина, пришедшего на второй день этого вынужденного семидневного затишья — периода, когда внешняя активность словно замерла, оставив их в напряженной, звенящей пустоте. Сообщение касалось результатов обыска — ФБР вскрыли подставную квартиру, набитую до потолка серверным оборудованием. Коммутаторы, мощные маршрутизаторы, стойки с модифицированными ноутбуками, к которым крепились наружные жесткие диски — к сожалению, большая их часть была унесена еще до прихода группы, — пачки сим-карт, аккуратно упакованные в фабричные блистеры. Всё, что удалось изъять, было немедленно отправлено в лабораторию на срочный, приоритетный технический анализ. Именно этот сухой, технический анализ стал их новой, хрупкой, но единственной путеводной нитью. Кевин сбросил им длинный, скучный, монотонный список — серийные номера материнских плат, MAC-адреса сетевых карт, идентификаторы чипов — весь тот цифровой скелет, то самое уникальное ДНК, что осталось от их невидимого противника. Сам по себе этот список был просто грудой бессмысленных символов — по крайней мере для Эндрю. Их работа на эти несколько дней, тем не менее, обрела наконец довольно четкий, хоть и узкий, фокус. Теперь у них была конкретная цель. Пока цифровые криминалисты в стерильных лабораториях вскрывали корпуса устройств, изучая пайку и прошивки в реальном, осязаемом мире, Эндрю и Нил делали то же самое, но в безвоздушном пространстве виртуального. Нил, с его инстинктивным чутьем и упрямой, дотошной настойчивостью, полностью погрузился в ворох этих данных. Он рыскал по зашифрованным, тщательно скрытым каналам, пробирался в архивы заброшенных форумов, мониторил черные рынки данных, выискивая малейшие совпадения, следы прошлых продаж, отголоски теневых сделок — все, что могло бы связать эти цифры с реальными людьми. Его метод напоминал глубинную ловлю рыбы в мутной, непредсказуемой воде — он забрасывал свою цифровую сеть, сплетенную из сложных запросов и скриптов, в темные воды даркнета и терпеливо ждал, пока в ней что-нибудь, хоть какая-то мелочь, забьется. Его упорство, в конце концов, было вознаграждено — ему удалось вычленить и установить нескольких конкретных, полумифических поставщиков оборудования, виртуальных торговцев, чьи ники мелькали в запутанных цепочках этих сомнительных сделок. И сразу после этого, не теряя ни секунды, эти имена, добытые с таким трудом, были без промедления перепакованы в зашифрованный файл, с помощью Эндрю, и отправлены прямиком Кевину для дальнейшей проверки. После наступила самая мучительная, выматывающая душу часть — ожидание. Несколько долгих, тягучих дней, заполненных давящим бездействием, где они оба, Эндрю и Нил, находились в состоянии изматывающего нервы подвешенного положения, словно заключенные в камере смертников, приговор которым уже вынесли, но забыли огласить. Они ждали заветной отмашки от Кевина — звонка или сообщения, которое подтвердило бы, что на том конце провода оперативники нашли что-то осязаемое — арестовали курьера, вскрыли склад с техникой, вышли на след подставных фирм. Им нужно было какое-то физическое, неоспоримое подтверждение их пока еще чисто цифровых, умозрительных догадок, какая-то зацепка, которую можно было бы пощупать руками и от которой можно было бы оттолкнуться для дальнейшего, более глубокого исследования. Пока известий не было, их дни по-прежнему были до краев, до самого верха, заполнены однообразной, монотонной рутиной, ничуть не отличающейся от предыдущей недели — бесконечным анализом логов, механическим перебором гигабайтов сырых, необработанных данных, тщетными, изматывающими попытками разглядеть хоть какой-то, пусть самый призрачный, но осмысленный узор в абсолютном, казалось бы, хаотическом нагромождении цифр и кода. Но вот, сегодня утром, как раз когда Эндрю с трудом разлепил глаза, оторвавшись от подушки, на экране его заблокированного телефона уже мигало долгожданное уведомление. Сообщение от Кевина. Эндрю щелкает по нему, и на экране разворачивается длинный, на первый, беглый взгляд, абсолютно бессвязный и хаотичный текст — настоящее нагромождение незнакомых, ничего не говорящих имен, безымянных, стертых названий подставных интернет-магазинов и никому не известных ООО со случайными, казалось бы, наборами цифр и бессмысленными датами. Это выглядело как случайная выдержка из какой-то старой, никому не нужной бухгалтерской отчетности, по ошибке попавшей не в те руки — бессмысленный, бесполезный набор символов, не несущий в себе, для непосвященного человека, ровным счетом никакой особой смысловой нагрузки или скрытого послания. Но когда Эндрю выходит из своей комнаты, он застает Нила уже на его привычном месте за столом — и тот буквально горит, напряжённый до предела, пока его глаза, сузившиеся от концентрации, бегают по строкам какого-то текста. Кружка с кофе на краю стола Нила опустела в рекордные сроки — он, видимо, выпил ее залпом, едва прикоснувшись к клавиатуре, — и, помимо прочего, он начисто проигнорировал свой завтрак, чтобы полностью, без остатка, с головой погрузиться и углубиться в сложную, кропотливую, ювелирную работу по расшифровке и анализу полученного сырья. Он вглядывался в этот кажущийся, обманчивый хаос, выискивая в бессвязном, на первый взгляд, списке скрытые маркеры, определенные последовательности символов, которые могли быть условным рукопожатием для установления связи на теневых форумах, или специфические паттерны, напоминающие обрывки шифрованных логов переписки, или цифровые подписи, характерные для определенных групп. Нил изучает список с такой интенсивностью и самоотдачей, с какой работает взломщик, вставляющий отмычки в сложнейший, многоуровневый замок, и по его сгорбленной, напряженной спине, по его пальцам, порхающим над клавиатурой с лихорадочной, но точной скоростью, по самому его замершему, почти недышащему положению тела — становится абсолютно ясно и очевидно — он нашел что-то стоящее. Какую-то зацепку, ниточку, невидимую для неподготовленных глаз Эндрю, но ясную, очевидную и многообещающую для него самого. Эндрю чувствует острое, щемящее, почти физическое любопытство — жгучее желание подойти, заглянуть через плечо и спросить, что же такого особенного, какую именно иголку в этом цифровом стоге сена он сумел разглядеть. Но его собственная профессиональная выдержка и глубинное, обоюдное понимание важности момента и необходимости полной концентрации заставляют его подавить этот импульс и не отвлекать Нила, не вторгаться в его мыслительный процесс. Так что Эндрю, отложив свой собственный анализ в сторону, еще раз механически перебирает несколько свежих дат в логах, не найдя в них ничего нового или подозрительного, и в конце концов позволяет себе редкие, вынужденные минуты безделья, выходя на кухню, чтобы в полном одиночестве, в гнетущей тишине, нарушаемой лишь навязчивым, монотонным гулом работающего холодильника, спокойно приготовить и съесть свой обед. Он отвлечён, почти не ощущая вкуса, жует тщательно разделенный на ровные, аккуратные кусочки сэндвич, пока его мысли бесцельно блуждают где-то между строчками знакомого кода и смутным, давящим, но в то же время щекочущим нервы чувством азарта — предвкушением возможного прорыва. Нил врывается на кухню примерно час или полтора спустя — его обычно непослушные волосы теперь всклокочены и стоят дыбом, словно он постоянно проводил по ним рукой, а его глаза горят особым, лихорадочным, почти неестественным блеском, словно у сумасшедшего ученого или одержимого изобретателя, стоящего на пороге величайшего в своей жизни открытия. Он молча, не глядя по сторонам, наливает себе еще кофе, а затем его взгляд, острый, сфокусированный и требовательный, наконец находит Эндрю, неподвижно сидящего за столом с уже пустой тарелкой. — Лэйн, — выпаливает Нил, обжигая губы о край кружки, но не обращая на это ни малейшего внимания, — Это известная тебе фамилия? Эндрю замирает на секунду, его мозг с привычной скоростью начинает перебирать гигабайты своей памяти — базы данных, сотни лиц, тысячи профилей, бесконечные списки сотрудников и контрагентов. Конечно, он знает кучу Лэйн — фамилия более чем распространенная, он видел ее десятки, если не сотни раз в самых разных отделах и подразделениях, хотя.. — Мужчина или женщина? — уточняет Эндрю, стараясь сузить круг поиска, и глаза Нила загораются еще ярче, но он лишь раздраженно, почти беспомощно пожимает плечом, ясно давая понять, что сам не уверен и не располагает такой информацией. Хм. — Мне нужно посмотреть в базе, провести перекрестный анализ, — тут же комментирует Эндрю, — Я припоминаю, что в логах корпоративного шлюза мелькало несколько Лэйн, но нужно сопоставить их внутренние IP-адреса с временными метками подставных подключений. Если найти совпадение по времени, когда их машина была активна в сети, а снаружи в это же время шел запрос к их личным делам — это будет почти улика. Эндрю встает, и все его существо — каждая мышца, каждая мысль, каждое нервное окончание — мгновенно переключается, фокусируясь на новой задаче с той самой лазерной точностью, что всегда была его отличительной чертой. Он возвращается к своему компьютеру, и его пальцы уже печатают, запуская заранее подготовленные скрипты для сортировки и фильтрации, чтобы найти среди сотен записей нужную иголку в цифровом стоге сена. Краем уха, сквозь щелканье клавиш и тихий гул системы, он улавливает, как на кухне включается микроволновка — Нил наконец-то разогревает свою еду, — и этот простой, бытовой, почти домашний звук по какой-то необъяснимой причине странно успокаивает Эндрю, на мгновение возвращая ему ощущение почвы под ногами. Путь Нила к этой фамилии был долгим, извилистым и сложным — настоящей цифровой охотой, растянувшейся на несколько часов напряженной, монотонной работы. Он не нашел ее напрямую, не выудил магическим образом из того первоначального списка Кевина — тот список был лишь отправной точкой, картой сокровищ, на которой зияли пустоты и не было отмечено точное место, где зарыт клад. Нил взял эти разрозненные, ничего не значащие по отдельности имена подставных фирм и анонимных поставщиков и, словно терпеливый археолог, вооруженный лопатой и кисточкой, медленно, слой за слоем, раскопал их цифровые следы, уходящие вглубь. Сейчас Эндрю, наблюдая со стороны, может видеть, что Нил за все эти часы погрузился в пыльные архивы электронных регистрационных палат, вскрывал хитроумные, многослойные конструкции офшорных компаний-прокладок, выискивая малейшие совпадения в именах директоров, учредителей, даже виртуальных, наемных юристов, которые фигурировали в документах нескольких фирм одновременно. Это была ювелирная, кропотливая работа по соединению разрозненных точек в единую картину, и в конечном итоге она привела его к одному конкретному, вполне осязаемому юридическому лицу — небольшой, ничем не примечательной консалтинговой фирме, которая когда-то, несколько лет назад, фигурировала в качестве подрядчика в нескольких старых, давно закрытых и благополучно забытых проектах ФБР по модернизации внутренней ИТ-инфраструктуры. И вот там, в списке сотрудников этой фирмы, которые в свое время имели легитимный доступ к внутренним системам бюро по официальным, но давно истекшим и аннулированным пропускам, он и наткнулся на эту фамилию — Лэйн. Она была всего одной из многих в общем списке, но ее присутствие в этом конкретном, узком контексте — фирмы-призрака, так или иначе связанной и с подпольными поставками оборудования через цепочку посредников, и с официальными, закрытыми проектами ФБР — делало ее кричаще подозрительной, выделяло из общего ряда. Это всё еще не было железной уликой, но теперь эта тончайшая, почти невидимая нить в паутине, где они до этого не видели абсолютно ничего, кроме пустоты и молчания, вдруг показалась им прочнее и надежнее стального троса. Эндрю понимает, что теперь его задача — найти точки соприкосновения догадки Нила с реальными, актуальными данными ФБР. Так что он быстро, почти на автомате, находит в общей, доступной ему базе с десяток сотрудников с фамилией Лэйн, разбросанных по разным отделам и региональным отделениям. Но после применения строгих, последовательных фильтров — проверка связи с их конкретными текущими операциями, анализ уровня доступа к их секторам, сверка по подозрительным временным меткам — первоначальный список стремительно сокращается всего до трех персон, чьи профили требуют пристального, детального изучения. Эндрю, не мешкая, быстро формирует срочный, приоритетный запрос на получение полных, развернутых личных дел этих трех сотрудников и отправляет его прямиком Кевину. Только Кевин в текущей параноидальной обстановке является человеком, имеющим прямой и беспрепятственный доступ к полным, неподвергнутым цензуре и редактированию личным досье всего персонала, поскольку эта критически важная часть базы данных была временно, но строго и бесповоротно закрыта для всех остальных — жесткая, но абсолютно необходимая мера предосторожности в сложившейся взрывоопасной ситуации, когда предатель мог оказаться кем угодно. Эндрю откидывается на спинку своего кресла, чувствуя, как напряжение медленно стекает с его плеч, и его взгляд непроизвольно фиксируется на экране, где в служебном чате мигает заветный индикатор «печатает...» рядом с именем Кевина. Ожидание ответа всегда было самой мучительной частью — время в такие моменты растягивалось, а каждый щелчок системы или случайный скрип за окном заставлял вздрагивать. Эндрю ловит себя на том, что бессознательно копирует нервную привычку Нила — отстукивать ритм песен носком ботинка. А ведь они едва ли несколько недель знакомы лично. Одновременно с этим до него доносится приглушенный через стену звук льющейся в ванной комнате воды — Нил, судя по всему, решил наконец смыть с себя дневную усталость. Эндрю переводит взгляд в угол экрана — уже почти шесть вечера, так что их официальный рабочий день подходит к логическому концу, что могло бы значить скорые совместные планы, но Эндрю быстро с легким, почти неуловимым чувством разочарования понимает, что сегодня не будет ни их совместного ужина, ни вечернего сеанса кино — Нил, судя по его утренней одержимости, сел за работу едва ли не с рассвета и только сейчас позволил себе перекусить, так что его энергия и концентрация должны скоро иссякнуть. Эндрю отвлекается, получая от Кевина запрошенный пакет данных — чистые, детализированные досье — и немедленно принимается за их анализ, отсекая лишнюю информацию, выстраивая тонкие, почти невидимые связи между фактами. Он как раз мысленно исключал одного из Лэйн — молодого парня из тех-поддержки. Его MAC-адрес корпоративного ноутбука стабильно появлялся в сети во время окон планового техобслуживания, что было легитимно, — оставляя в фокусе своего внимания только двоих: Майкла и Жасмин Лэйн, аналитики из смежных департаментов. Оба их служебных идентификатора периодически мелькали в журналах входов в странное, нерабочее время, но ни один из них не был напрямую, в лоб, связан с теми самыми, как черти, ускользающими подставными IP-адресами. Впрочем, если отойти от дат, непосредственно примыкающих к покушению, и предположить, что вся операция могла быть спланирована и запущена гораздо раньше — может, месяцев шесть, а то и больше назад, — и если начать прослеживать не прямые, очевидные подключения, а лишь косвенные цепочки — совпадения по времени их активности с другими, уже помеченными как подозрительные событиями в системе.. Эндрю слышит, как дверь в ванную с глухим, решительным стуком захлопывается, и до него доносятся быстрые, шлепающие по деревянному полу шаги босых ног. Он начинает говорить, намеренно повышая громкость, чтобы Нил услышал его еще в коридоре, даже не отрывая взгляда от сложных, переплетающихся графиков и временных линий на своем мониторе. — Эй, я нашел нескольких Лэйн, которые попадают под наши параметры, — говорит он, и его голос звучит ровно, профессионально и деловито, без каких-либо посторонних эмоций, — Я думаю, к завтрашнему обеду, после более глубокого анализа метаданных их подключений, я смогу выделить конкретного человека, который с наибольшей вероятностью мог бы быть связан с.. Он поднимает глаза, когда Нил пересекает порог гостиной, и его мысль обрывается на полуслове, застревая в горле комом немого, абсолютного изумления, растворяясь в тишине. Нил.. голый. Нет, погодите, не совсем так, если быть точным — на нем есть шорты, да, те самые, простые, хлопковые, в которых он ходил весь день. Но он абсолютно точно без футболки. На его плечи небрежно, кое-как накинуто банное полотенце, с мокрых, темных от воды волос стекают отдельные капли, оставляя на загорелой, золотистой коже извилистые, блестящие следы, пролагая соблазнительные дорожки по сложному лабиринту старых, побелевших шрамов, которые лишь частично, словно стыдливо, скрыты сместившимся краем полотенца. Эндрю за одну секунду успевает подсознательно зафиксировать и следы от давно зажившей дорожной сыпи на животе и груди, и несколько тонких белёсых линий — вероятно, следы от ножевых порезов, — но если честно, его аналитический мозг в этот момент отказывается работать. Потому что еще лучше, еще ярче, выжигая сетчатку, его сознание регистрирует рельефные, идеально очерченные шесть кубиков пресса, проступающие под натянутой кожей, изящную, узкую линию талии, пояс Адониса, темно-рыжую дорожку волос, неумолимо уводящую взгляд от углубления пупка вниз, под резинку тех самых шорт, которые.. — Я, эм, — доносится до Эндрю голос Нила, и звук этот кажется приглушенным, будто доходит сквозь толстый слой ваты или плотный туман, застилающий сознание. — Я забыл взять запасную футболку в ванную, так что.. — он делает небольшую, почти незаметную паузу, и его взгляд, прямой и вопрошающий, скользит по лицу Эндрю, — Всё нормально? — уточняет он, и в самой интонации слышится легкая, едва уловимая нотка неуверенности, может быть, даже смущения. Эндрю с силой, с физическим усилием, заставляет себя оторвать взгляд от того места, где загорелая кожа сходится под резинкой шорт, и медленно, преодолевая какое-то странное сопротивление, поднимает глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ага, — выдыхает Эндрю, и его собственный голос звучит непривычно хрипло и глухо, а горло внезапно пересыхает так, словно он несколько часов провел в самой безводной пустыне, — Ты просто меня отвлек. — Он пытается вложить в эти слова ноту легкой насмешки, перевести все в шутку, атаковать, чтобы скрыть замешательство, но при этом ярко чувствует, как по его щекам и ушным раковинам разливается предательский, горячий румянец, выдающий его с головой. Он отчаянно надеется, что Нил сегодня достаточно уставший, или погруженный в свои мысли, или просто невнимательный, чтобы не заметить этот дурацкий, детский румянец, пылающий на его обычно бледной коже. — Я-я поставлю стирку позже, — почти бормочет он первое, что приходит в голову, лишь бы заполнить повисшую паузу и хоть как-то разрядить невыносимо сгустившуюся атмосферу. Нил кивает, и на его лице на мгновение появляется какое-то странное, немного растерянное выражение, но он не произносит ничего в ответ, не задает лишних вопросов, не пытается развить тему. — Я сегодня вымотался, так что, наверное, пойду сразу в комнату, ладно? — спрашивает он, и в его голосе явственно проскальзывает что-то похожее на вину, на немое извинение за то, что он прерывает их негласный вечерний ритуал. Эндрю лишь пожимает плечами, делая вид, что это его совершенно не задевает, что ему абсолютно все равно, хотя глубоко внутри, в самой груди, что-то знакомое и неприятное болезненно сжимается, оставляя после себя чувство пустоты и легкой досады. Нил поворачивается, чтобы уйти, и на одно короткое, ослепительное, как вспышка, мгновение Эндрю получает возможность в деталях рассмотреть просторы его обнаженной до пояса спины, удачно подсвеченные лучами отраженного от окон солнца — редкие, побелевшие шрамы и тонкие, как паутинка, белые линии, да, но в основном его взгляд выхватывает идеально ровную, сильную, рельефную линию позвоночника, проступающие под тонким, натянутым слоем загорелой кожи контуры нижних ребер, и дьявольски притягательные, симметричные ямочки на пояснице, прямо над линией шорт. В эти ямочки ему до физической боли, до судороги, хочется вдавить большие пальцы рук, чтобы почувствовать, как в ответ напрягутся и задрожат под его прикосновением мощные, скрывающиеся под кожей мышцы, почувствовать их упругое сопротивление и отдающуюся по всему телу вибрацию. — Спокойной ночи, Эндрю, — доносится голос Нила уже из глубины его комнаты, приглушенный расстоянием и стеной, и Эндрю, кажется, улавливает в его тоне нечто новое, незнакомое, несвойственное ему — почти что игривую, намеренно дразнящую, томную нотку, — но, вероятнее всего, это просто галлюцинации, наваждение, порожденное перегруженным за день сознанием, накопленной усталостью и этим... видом. Эндрю дает себе несколько долгих, тягучих минут передышки, сидя неподвижно, прислонившись горячим лбом к прохладной, гладкой поверхности стола, и пытаясь унять нестройный стук собственного сердца, который отдается глухими, навязчивыми ударами в висках, сливаясь с гулом в ушах. А затем он с силой, почти яростно, выпрямляется перед компьютером и начинает работать с утроенной, яростной силой, с почти маниакальной, болезненной, саморазрушительной концентрацией, пытаясь загнать, вбить себя в состояние полного физического и умственного истощения. Он принимает холодный душ — капли, словно острые иголки, впиваются в разгоряченную кожу, а дыхание перехватывает от шока. Он стоит под ледяными струями до тех пор, пока губы не посинеют, а тело не затрясется крупной, неконтролируемой дрожью, пытаясь заморозить, выжечь на корню это навязчивое, разъедающее его внутренности желание. Потом он загружает вещи в стиральную машину, как и обещал, тщательно сортируя белье, хотя в этом нет никакой практической необходимости. Он запускает сушилку, прислушиваясь к ее монотонному, убаюкивающему гулу, и возвращается к монитору, чтобы поработать еще один лишний час — вымученный, непродуктивный, выжимающий последние соки, — пытаясь довести себя до полного, изнеможения, до состояния, когда мозг отключится сам собой, не оставив места для посторонних образов. Но это не имеет абсолютно никакого смысла, и он прекрасно понимает это, когда в итоге откидывается на спинку кресла, чувствуя лишь оглушающую пустоту за глазами и то же самое, неумолимое напряжение, свернувшееся тугой пружиной внизу живота. Физическое истощение оказалось бессильно против того, чего Эндрю хотел. Эндрю знает это, с каждой минутой все острее и нестерпимее чувствуя знакомое, тягучее, навязчивое напряжение, разливающееся по всему телу горячей, густой волной и намертво, с мучительной точностью, концентрирующееся где-то внизу живота, в самой его основе. Поэтому, как только он заканчивает развешивать постиранное белье — механически, с рассеянным видом, — он снова запирается в ванной и включает душ — на этот раз горячий, более тщательный и продолжительный. Как только Эндрю оказывается в замкнутой, давящей тишине своей спальни, приглушенный, желтоватый свет ночника и гнетущее, абсолютное одиночество обрушиваются на него всей своей физической тяжестью, словно мокрая, тяжелая шерстяная ткань, обволакивая со всех сторон и сжимая грудь, не давая дышать полной грудью. Он с силой, до боли, прикрывает веки, пытаясь найти в непроглядной темноте под ними успокоение, забвение, но под тонкой кожей век немедленно, с пугающей, фотографической четкостью, всплывает тот самый, преследующий его, проклятый образ — золотистая, гладкая, загорелая кожа, усыпанная россыпью мелких, едва заметных веснушек в области плеч и ключиц, четкие белые полосы — следы от краев футболки, и едва заметные, но такие выразительные вмятины, оставленные тугими ремнями эластичного бинта. Он снова, будто наяву, с ошеломляющей яркостью видит выступающие, хрупкие на вид ключицы и напряженный, идеально очерченный рельеф мышц живота, и эту темную, манящую, роковую линию, неумолимо уводящую взгляд вниз, под ткань шорт... Блять. Он медленно подходит к своей черной сумке, все еще стоявшей в углу комнаты, частично нетронутой. Эндрю помнит, как после подстрела, после краткой проверки его сохранности в стерильной больничной палате, он, Кевин и Бойд — слишком улыбчивый, на вкус Эндрю, оперативник — отправились в его дом. Это была не просьба, а необходимость, потому что Эндрю наотрез отказался улетать куда бы то ни было, не посетив предварительно свой дом, не убедившись лично, что с ним все в порядке, и не собрав хоть какие-то вещи своими руками. У Эндрю было в распоряжении всего пятнадцать минут — жесткий, безжалостный лимит, отмеренный Кевином, но для него, с его выверенным до мелочей, почти обсессивно-компульсивным подходом к организации пространства, это оказалось до смешного просто. Каждая его вещь в доме — от носков до зарядных устройств — всегда лежала в строго определенном, им же самим назначенном и выверенном до миллиметра месте. Он оставил смущенного и растерянного Бойда на кухне, безуспешно пытавшегося подружиться с его шипящей, вздыбленной кошкой, которая видела в незнакомце угрозу своей территории, а сам, не теряя ни секунды, быстрыми движениями, прошел по квартире и собрал дорожный чемодан. Он брал только самое необходимое, самое функциональное, руководствуясь внутренним, холодным, безэмоциональным списком приоритетов, который всплыл в его сознании сам собой — словно хорошо отлаженная программа, запущенная в экстренной ситуации. Осудите взрослого, одинокого мужчину за то, что аккуратная коробка с гигиеническими влажными салфетками, его игрушка из силикона, бутылочка с прозрачным лубрикантом на водной основе и упаковка презервативов входила в его личное, тщательно взвешенное и продуманное определение «необходимого для длительной поездки». Итак, с тихим, почти неслышным, но решительным выдохом — капитулируясь перед самим собой — он извлекает все это из внутреннего кармана, и один за другим эти предметы ложатся на застеленную свежим бельем кровать, превращаясь в молчаливых свидетелей его предстоящего падения. Он зажигает прикроватную лампу, и ее теплый, медово-желтоватый свет тут же заливает пространство вокруг, отбрасывая на бледные стены мягкие, дрожащие, словно живые и дышащие, тени, которые колышутся в такт едва уловимому движению воздуха в комнате. Он гасит основной свет, и комната погружается в интимный, сокровенный полумрак, а затем наглухо задергивает тяжелые шторы, окончательно и бесповоротно отсекая себя от спящего ночного города и любых посторонних глаз. На несколько долгих, вытянувшихся в тишине секунд Эндрю замирает на месте, всем существом прислушиваясь к абсолютной, звенящей, почти давящей тишине, что воцарилась в квартире — тишине, нарушаемой лишь гулким стуком собственного сердца в ушах. Из комнаты Нила не доносится ни единого звука уже несколько часов — ни приглушенного скрипа пружин матраса, ни шороха босых ног по полу, — он, должно быть, и правда спит глубоким сном, потому Эндрю не нужно беспокоиться о.. внешних помехах, о возможном внезапном вторжении в это хрупкое, созданное им самим уединение. Дом старый, стены довольно плотные, да и сам Эндрю всегда был тихим, почти бесшумным, так что он почти уверен, что звуки действительно не станут проблемой, не прорвутся сквозь каменную толщу и не нарушат чужой покой. Он раздевается целиком, снимая с себя не только одежду, но и привычные, плотно облегающие, скрывающие старые, белые шрамы повязки, и оказывается полностью обнаженным в прохладном воздухе комнаты, от чего его бледная кожа покрывается легкой, нервной рябью. Эндрю стряхивает с себя напряжение, ложится на прохладную простыню, подкладывает полотенце под задницу, устраиваясь поудобнее, опираясь спиной на несколько подушек, и чувствует, как грубая, свежевыстиранная ткань приятно, почти обжигающе холодит уже разгоряченную, будто изнутри налитую свинцом кожу. Это были долгие, изматывающие до самого дна недели стресса, страха и тотального контроля над каждым своим импульсом, над каждым мимолетным желанием, над каждым предательским вздохом. Так что последние несколько дней этой странной, хрупкой разрядки — эти совместные, уютные ужины, эти ночные разговоры в темноте комнаты Нила, эта проклятая, обжигающая своей невольной откровенностью близость, этот внезапный, врезавшийся в сетчатку вид обнаженной до пояса, уязвимой и такой невероятно живой, дышащей кожи, этого доверяющего ему — казалось, более чем искренне, — Нила — всё это разнежило Эндрю изнутри, растопило лёд, ослабило его внутреннюю, годами выстраиваемую броню, сделало его тело восприимчивым и отзывчивым, как натянутая струна. Вероятно, именно поэтому навязчивый и горячий образ мужчины взбудоражил его с такой неожиданной, сокрушительной силой, вырвав из привычного, холодного плена самодисциплины и швырнув в самую гущу пучины телесного, почти животного воспоминания. Как будто он снова пубертатный подросток, да ради бога. Однако, пытаясь до последнего сохранить какие-то призрачные, уже тающие в воздухе, как дым, приличия, Эндрю сначала пытается отогнать мысли о Ниле, сосредотачиваясь исключительно на собственных, нарастающих, как морской прилив, чисто физических ощущениях. Его член еще не совсем эрегирован, но он тяжелый, налитый кровью еще с момента подготовки в душе, поэтому всего пара ленивых, почти пробных, скользящих движений смазанной лубрикатном ладонью — от самого основания к чувствительной, уже подрагивающей головке — оказывается достаточно, чтобы он мог полностью встать, наполниться пульсирующим жаром, позволив Эндрю сжать его так, как ему нравилось — плотно, уверенно, с легким, почти болезненным, но таким желанным и знакомым нажимом у самого основания, там, где пульсировала и билась извилистая венка. Когда кожа на его груди и животе покрывается легким, алым румянцем, а напряженный, отяжелевший член начинает почти безостановочно капать, прозрачную, тягучую струйку предэякулята, Эндрю опускает скользкие пальцы ниже, к своему входу, осторожно смазывая себя, а затем проникая одним пальцем внутрь, медленно преодолевая сопротивление упругого, сжимающегося колечка мышц и немного оттягивая его в сторону, чтобы почувствовать сладостное и мучительное одновременно растяжение. Хорошо. Эндрю прерывисто выдыхает и медленно вынимает пальцы, на мгновение задерживаясь и касаясь напряженной, подобравшейся мошонки, проводя по ней плоской, теплой частью ладони, чтобы немного перекатить яйца, ощущая их вес, а после вытирает руку заранее приготовленной салфеткой, чувствуя ее резкую, стерильную прохладу на липкой коже. Он щедро, с избытком, смазывает гладкую, изогнутую игрушку лубрикантом и подносит ее ниже, слегка надавливая сначала на нежный шов между ягодиц, а затем — на уже подготовленное сморщенное кольцо, чувствуя, как холодный силикон сначала заставляет его сжаться, но тут расслабляет, обещая проникающее глубоко внутрь привычное тепло и долгожданное, полное заполнение. Медленным — почти мучительным в своей осторожности — движением Эндрю проталкивает игрушку внутрь наполовину, позволяя силикону повторить знакомый изгиб его тела, а затем — наружу, почти до самого кончика, чувствуя, как холодок воздуха сменяется жаром плоти, и снова внутрь — ещё глубже, теперь до самого упора, до той едва уловимой границы, где дискомфорт уже начинает переливаться в обещание удовольствия. Он игнорирует привычное, давно притупившееся растяжение, сосредоточившись вместо этого на густой тяжести, наполнившей низ его живота, сосредоточившись на низкочастотном гудении, разливающемся по его венам, отдающим электричеством в копчик, а оттуда вдоль линии позвоночника, согревая его внутренности, заставляя их мягко сжиматься вокруг. Эндрю откидывается назад, на подушки, ведет скользкий кулак вниз по своему члену — медленно, ощущая под ладонью каждую пульсирующую прожилку, каждое биение крови под тонкой, натянутой кожей, — а после снова вверх, к самой головке, где капля прозрачной влаги смешивается с густой смазкой, делая его движения еще более хлюпающими, оглушительно-пошлыми в звенящей тишине комнаты. Он проворачивает запястье — легкое, почти неуловимое движение, отточенное до автоматизма, — меняя угол, и жёстче упирается бедрами в скомканные, уже влажные от пота простыни под собой, находя тот самый, идеальный наклон, что позволяет игрушке уткнуться точно в простату, в самую сокровенную, чувствительную точку его существа. Ему начинает казаться, будто он взлетает — всё выше и выше, отрываясь от скрипучего матраса, от тусклого, желтоватого света настольной лампы, от собственных назойливых мыслей. Пропадает ощущение веса, расплываются контуры мебели в полумраке, тает грань между реальностью и нарастающим внутри давлением, пока не остается ничего, кроме его разогретого, послушного тела, и сведенных легкой, приятной судорогой мышц живота и бедер, и раскаленных докрасна, оголенных нервов, по которым бегут разряды слепого, животного удовольствия. И он едва ли способен думать, когда это так — так — хорошо, когда волны наслаждения накатывают одна за другой, смывая последние островки осознанности, когда его мысли где-то далеко-далеко, за пределами этой комнаты, этого города, этой страны и этого мира, унесенные в какую-то безвоздушную пустоту, где нет ничего, кроме этого нарастающего, всепоглощающего гула в ушах и тяжелого, частого дыхания, рвущегося из его собственной груди. Но вот грань трескается, расходится по швам — всё его тело внезапно сжимается, выгибается в немой, отчаянной судороге, мышцы коченеют, и он наконец-то, блять, кончает — горячими, густыми толчками, пачкая живот и дрожащие пальцы. Это не плавное снижение — это стремительное, сокрушительное падение с невообразимой высоты, обрыв в бездну, после которого не может быть мягкого приземления. Он рушится — как Башня с карты Таро, — нечто символичное и фундаментальное, незыблемая опора, рассыпающаяся в прах и пыль в одно мгновение, без предупреждения, без малейшей возможности восстановления, оставляя после себя лишь груду обломков. Он крушится — словно авиакатастрофа, — с оглушительным, стирающим все грохотом, с разлетающимися на тысячи острых осколков обломками контроля и осознанности, с полным, тотальным уничтожением прежней формы, того хрупкого конструкта, что он называл своим я. И всё, что в конце концов остается в черном ящике его сознания — это сдавленный, хриплый стон, так и не сорвавшийся с его опухших от собственных укусов губ, и проглоченное, обожженное стыдом и тоской имя Нила в горле.