Двухфакторная аутентификация (2FA)

Эндрю чувствует солнце на своей коже — теплое, бархатистое, проникающее сквозь веки, и ощущает другое, более осязаемое тепло — тепло тела Нила, прижавшегося к его спине, их ноги переплелись под простыней, а рука Нила лежит на его талии, тяжелая и расслабленная во сне. Он вспоминает обрывки вчерашнего — совместный душ, где они мыли друг друга с непривычной нежностью, потом еще один раунд, медленный и ленивый, едва ли не на полу ванной, а после — просто дрочка, просто чтобы почувствовать друг друга снова, просто потому что не могли остановиться, пока окончательно не свалились без сил прямо здесь, в его комнате, на его кровати, в полной, блаженной темноте. Еще слишком рано, чтобы просыпаться — он даже не знает, во сколько они наконец уснули, — но его мозг, отточенный годами паранойи, уже регистрирует посторонний шум в квартире — не их, не привычный гул холодильника или скрип половиц, а шаги, приглушенные голоса. Его тело мгновенно напрягается, сердце замирает, а потом начинает биться с бешеной частотой. Нил шевелится за его спиной, просыпаясь от его внезапной скованности или от собственного чутья, но тело Эндрю кажется свинцово-тяжелым, и он успевает лишь инстинктивно прижать к своей груди подушку — глупый, бесполезный щит на случай пули — как дверь в спальню резко распахивается. — Эндрю, вставай, немедленно, Нил пропал с радаров, его телефон молчит со вчера, я... — голос Кевина, резкий и полный тревоги, обрывается, едва он переступает порог и замирает на месте, его рука все еще сжимает дверную ручку. Нил позади Эндрю резко подскакивает на кровати, простыня сползает, обнажая его торс, и Эндрю прекрасно, до мельчайших деталей, представляет себе картину, которая предстала взору их начальника, по сути: он сам, Эндрю, с подушкой, прижатой к голой груди, его спина и плечи, усыпанные свежими, темно-багровыми засосами, а за его спиной — Нил, взъерошенный, подсвеченный утренним солнцем, с разметавшимися в стороны волосами и широко раскрытыми, испуганными глазами. Господи. Кевин, резко покраснев до корней волос, будто его ошпарили, пятится назад, бормоча что-то невнятное, и захлопывает дверь с таким грохотом, что по стенам, кажется, должны пойти трещины. Все тело Эндрю ноет — приятной, глубокой, мышечной усталостью, напоминая о каждом движении, каждом прикосновении, каждом толчке прошлой ночи. Он с трудом откидывает одеяло и встает, чувствуя, как дрожат его ноги. Его взгляд находит Нила, который уже спешно натягивает шорты, и в этот момент Эндрю с абсолютной, кристальной ясностью понимает, что ни о чем не жалеет — ни об этой ночи, ни о своей уязвимости, ни о том, что их застали врасплох. Даже если он не знает, что на самом деле чувствует Нил, даже если это и вправду окажется их первый и последний раз — оно того стоило. Каждая секунда. Нил, закончив одеваться, выходит из комнаты, бросив на него быстрый, сложный взгляд — в нем читается и смущение, и растерянность, и что-то еще, что Эндрю не успевает расшифровать, — но он ничего не говорит, ни слова, просто скрывается за дверью. Эндрю тяжело выдыхает, проводя рукой по лицу, и начинает механически собирать разбросанные по комнате вещи — он скидывает их в свою черную дорожную сумку, потом достает из прикроватного ящика оставшиеся туалетные принадлежности, потому что присутствие Кевина в квартире, его паническое вторжение означают лишь одно — операция по поимке Морияма и Лэйн прошла успешно, их миссия завершена, а значит, их вынужденное заточение подошло к концу. Всё кончено, как и полагалось. Он находит в сумке маленький тюбик крема для интимной гигиены и наносит его на приятно воспаленное, слегка побаливающее от натертости кольцо мышц, игнорируя легкое пощипывание. После этого он наконец полностью одевается — чистые джинсы, свежая футболка, — стараясь двигаться как можно естественнее и надеясь, что он не хромает и не выдает своей походкой все, что происходило несколько часов назад. Лететь на самолете обратно через океан, сидеть восемь часов в тесном кресле с такой... основательной физической памятью в теле — будет пиздец как сложно. Но это, решительно отрезает он сам себя, проблемы будущего Эндрю. Выйдя в коридор, он слышит приглушенные, но уже спокойные голоса, доносящиеся с кухни, и чувствует тот самый, божественный, горьковатый запах свежесваренного кофе, который ему определенно сейчас требуется как воздух. Так что он минует дверь ванной и движется к кухне, и по мере приближения начинает различать обрывки разговора. Нил стоит у столешницы, спокойный и удивительно собранный, словно прошлая ночь не оставила на нем ни следа усталости, и наливает темный, дымящийся, невероятно ароматный кофе в две простые керамические кружки. Кевин уже держит в руках третью, полную до краев, и прислонился к столу, наблюдая за ним с выражением человека, который пытается собрать воедино разрозненные фрагменты головоломки. Нил, не глядя, почти на автомате тянется к холодильнику, достает оттуда небольшую бутылочку со сливками, а потом — к стоящей рядом сахарнице, и добавляет и то, и другое в одну из кружек — в ту самую, с надколотым синим ободком, что Эндрю использовал все эти долгие дни совместной работы, которую он теперь узнал бы с закрытыми глазами. И все это время он разговаривает с Кевином — не таясь, не опуская глаз, не пытаясь скрыть или завуалировать тот очевидный, витающий в воздухе факт, что он провел всю прошлую ночь в постели своего коллеги, и теперь чувствует себя здесь так же естественно, как в собственной квартире. — ...так что, как ты думаешь, — голос Нила звучит ровно, почти деловито, без тени смущения, — Рико вернется в Европу? — спрашивает он, как будто обсуждает погоду. — Ну, — бормочет Кевин в свою кружку, и его глаза на мгновение мельком, с легким недоумением, скользят в сторону вошедшего Эндрю, — Моро все еще во Франции, ты же знаешь, — отвечает он, произнося эту фамилию так, будто она должна что-то значить, нести в себе целую историю, и Нил уверенно кивает в ответ, протягивая приготовленную кружку Эндрю, и снова кивает Кевину, который продолжает мысль, — если Рико сунется в Европу, то Моро займется его поимкой, а если в Америку, то все нужные инстанции уже осведомлены, дело заведено, так что... Эндрю втягивает кофе громко, с характерным причмокиванием, просто потому что знает — этот звук действует Кевину на нервы, и кофе оказывается идеально сладким, точно таким, каким он его любит, и эта невысказанная внимательность заставляет что-то теплое и незнакомое сжаться у него внутри. Кевин, в ответ на подначивание, предсказуемо закатывает глаза и собирается что-то сказать, но Нил перебивает его раньше, чем он успевает начать. — Кевин, — начинает Нил на этот раз тише, и в его голосе уже нет и следа деловой отстраненности, — скажи, а вашему отделу нужен еще один штатный консультант по кибербезопасности? На постоянной, официальной основе? — спрашивает он, формально обращаясь к Кевину, но его взгляд, тяжелый и вопрошающий, прикован к Эндрю. Эндрю не дает ему никакой видимой реакции, кроме одной едва поднятой брови, но этого, по какой-то необъяснимой причине, оказывается достаточно, чтобы на лице Нила расцвела сдержанная, но безошибочно читаемая улыбка. Кевин тяжело, преувеличенно вздыхает, снова закатывая глаза к потолку, словно взывая к небесам о терпении, но в уголках его губ играет неуловимая, смирившаяся ухмылка, которую он тщетно пытается скрыть. — Конечно, — бормочет он, отхлебывая из своей кружки слишком большой глоток. — Конечно, Эндрю должен был трахнуть тебя, чтобы ты наконец-то принял мое предложение об официальном трудоустройстве, которое я предлагал еще полгода назад, а? — его голос звучит нарочито сухо, но беззлобно, и он произносит это, уставившись в свою кружку, будто разговаривая с кофейной гущей, а не с двумя взрослыми мужчинами. Эндрю цокает языком, переключая все внимание Кевина на себя, и в кухне на мгновение воцаряется тишина. — Ну, Кевин, — говорит Эндрю осуждающе, растягивая слова, — не будь грубым, — уточняет он, и Кевин смотрит на него с несколько ошеломленным видом, когда Эндрю невозмутимо продолжает, — это Нил меня трахнул, а не я его, — поясняет Эндрю, допивая свой кофе одним длинным, удовлетворенным глотком и наслаждаясь тем, как Кевин поперхнулся и закашлялся, а после поворачивается к Нилу, тыкая в его грудь указательным пальцем, — Я не буду, — говорит Эндрю, и в его голосе слышится сталь, — делить с тобой свой личный офис, — Его взгляд скользит по лицу Нила, который смотрит на него с внезапно вспыхнувшим ожиданием. — Пусть сидит там же, где Рене и Робин. На другом конце коридора. И он не думает, он не может припомнить, чтобы видел улыбку Нила счастливее, чем та, что озарила его лицо в этот самый момент — широкая, беззастенчивая, по-юношески сияющая, заставляющая его обычно такие насмешливые глаза буквально светиться изнутри тихим, сокровенным торжеством. Это была улыбка человека, который получил не просто работу, не просто контракт, а нечто неизмеримо большее — шанс, билет в другое, желанное будущее, и он был абсолютно, безоговорочно уверен, что летит прямиком в него, и что Эндрю будет ждать его там.