Двухфакторная аутентификация (2FA)

Солнце садится за горизонт, медленно и неотвратимо, как расплавленный металл, выливающийся из гигантской небесной чаши, и заливает пыльные, непромытые стекла их окон густым апельсиновым медом, который медленно темнеет, превращаясь в багровые, а затем и в фиолетово-сизые разводы. Очередной день тянется бесконечно — вязкий, томный, липкий, наполненный монотонным, низкочастотным гулом серверов и сухими, отрывистыми, словно дробь дятла, щелчками механических клавиатур. Зацепка с Лэйн теперь висит в воздухе — неразрешенный, диссонирующий музыкальный аккорд, заставляющий нервы звенеть вхолостую. Пока им, в любом случае, остается только ждать — ждать, пока Кевин проверит двух конкретных сотрудников на связи извне, и это вынужденное ожидание растянулось на несколько долгих, невыносимо однообразных дней, создав вокруг них странный, искаженный, подвешенный циферблат, где время течет иначе — тягуче, обманчиво медленно, обволакивая сознание сладким, одурманивающим, парализующим волю ядом рутины и бессилия. Эндрю все чаще ловит себя на том, что в эти дни Нил кажется ему странно задумчивым, почти отрешенным, ушедшим в себя. Его обычная, чуть наглая, всегда бьющая через край энергия куда-то испарилась, сменившись молчаливой сосредоточенностью, которая была куда более тревожной для такого человека, как Нил. Вчера всё снова немного сдвинулось вбок, когда за обедом Эндрю, пытаясь размять затекшую от многочасового сидения в одной позе спину, непроизвольно, с тихим стоном потянулся, выгнувшись в дугу, а Нил, проходя мимо него к раковине, вдруг провел костяшками своих пальцев по его позвоночнику, точно между лопаток, по самому напряженному участку. Это был быстрый, суховатый, почти профессиональный жест, призванный снять мышечное напряжение, но от его внезапности и неожиданной интимности Эндрю вздрогнул всем телом, как от удара электрическим током. Нил тут же отдернул руку, словно обжегшись о его кожу, и уткнулся взглядом в свою тарелку с пастой, будто пойманный на чем-то глубоко запретном, на каком-то грубом и интимном нарушении негласных личных границ. С тех пор Эндрю несколько раз — краем глаза, совершенно случайно — ловит на себе его взгляд. Тяжелый, задумчивый, неотрывный, почти гипнотический взгляд, будто взвешивающий что-то на невидимых внутренних весах, оценивающий, рассчитывающий скрытые риски и возможные последствия. Казалось, Нил вот-вот сорвется, перешагнет через эту незримую, но ощутимую черту и наконец скажет то самое важное, что висит в воздухе между ними уже не первый день — его губы чуть шевелились, будто пробуя будущие слова на вкус и звучание, но в самый последний момент, когда воздух уже сгущался от ожидания, он будто передумывал, резко отворачивался, и невысказанное слово или признание повисало в прозрачной, спертой комнатной атмосфере, густея, как остывающий на сковороде сироп, и заставляя Эндрю снова и снова — с нарастающим, глупым, почти подростковым, нетерпеливым любопытством — обращать на него все свое вымученное внимание. Сейчас они снова сидели рядом на его неубранной, помятой кровати, и экран планшета отбрасывал на их лица мерцающий, неровный свет, дрожащий в такт смене кадров. За окном уже стемнело, наступила густая, бархатная ночь, и только тусклый, желтоватый свет настольной лампы выхватывал из общего мрака четкий, скульптурный профиль Нила, подсвечивая отдельные пряди в его волосах, делая их похожими на тонкие нити расплавленного сахара. Эндрю смотрит на него — на высокий лоб, на неожиданно длинные, темные ресницы, отбрасывающие густые тени на загорелые скулы, на расслабленную, мягкую линию его пухлых, капризно изогнутых губ. Он позволяет своим мыслям бесцельно блуждать, а разыгравшейся фантазии — разворачивать соблазнительные, детализированные сцены, думая о предполагаемой мягкости этих губ, об их текстуре, о том, как они могли бы ощущаться под его собственными, а потом, с усилием, отбрасывая эти мысли прочь. Это уже граничит с одержимостью, думает Эндрю. Но тут же другая, более дерзкая и циничная, часть его сознания парирует с ядовитой, почти злой усмешкой: а какого хрена, в сущности? Скоро всё кончится — дело будет раскрыто, все протоколы соблюдены, кипы отчетов написаны и подшиты в архив. Он исчезнет из этой душной квартиры, из этой дождливой страны, из этой вынужденной, временной жизни, как будто его здесь и не было — просто сотрется, как надпись на мокром стекле. И если несколько дней — всё, что у него будет, последние жалкие крохи перед бесповоротной разлукой, то почему бы не позволить себе эту маленькую, частную, никому не видимую слабость? Почему бы не дать глазам вдоволь, запомнить каждый изгиб тела Нила, каждую тень на коже, а фантазии — без стыда дорисовать то, что не случится в реальности? Пусть Нил позовет его на модный европейский суд, если он против. Фильм заканчивается неожиданно и ожидаемо одновременно — финальные взрывы стихли, мелодраматичная музыка отзвучала, цветные титры поплыли по экрану в наступившей полной, гробовой тишине комнаты. Эндрю с глухим, усталым стуком откидывает скомканную подушку, на которой сидел, и поднялся, чувствуя, как кости его спины и шеи с тихим, сухим хрустом протестуют против смены долгой, неудобной, почти неподвижной позы. — Ладно, — сказал он, и это прозвучало слишком тягуче на его собственный вкус, — Я пойду. Спокойной ночи. Нил лишь молча, почти незаметно кивнул, не глядя на него, и его взгляд снова — как уже бывало не раз за эти дни — ускользнул, упершись в теперь уже абсолютно черный экран планшета, будто он пытался разглядеть в его мертвой, пиксельной глубине ответы на те самые вопросы, которые так и не решался задать вслух, даже здесь, в относительной безопасности полумрака. Эта немая, застывшая сцена длилась несколько томительных секунд, наполненных гулом компьютеров и тяжестью невысказанного, пока Эндрю не развернулся и не вышел из комнаты, намеренно оставив Нила в полном одиночестве с его собственными мыслями и призрачными, мерцающими в темноте пикселями. Внутренние кризисы и невысказанные терзания Нила — не проблема Эндрю. У него хватает собственных. В своей комнате Эндрю замер посреди темноты, прислушиваясь к собственному неровному дыханию и тишине, нарушаемой лишь отдаленным, приглушенным гулом ночного города за окном. Он с силой тряхнул головой, пытаясь сбросить с себя липкие, навязчивые мысли, и тяжело рухнул на кровать, чувствуя, как пружины жалобно прогнулись под его весом. Эндрю лег на бок, прижался лопатками к холодной, шершавой штукатурке стены, пытаясь загнать вглубь, в самый дальний угол сознания, и назойливую фантазию, и то странное, ноющее, совершенно нелогичное чувство потери, которой еще даже не случилось, но которая уже поселилось в его груди холодным, тяжелым, как гиря, камнем. Вскоре усталость берет свое и сон, полный обрывков невнятных разговоров и мелькающих теней, накрыл его с головой. Новый день начинается как обычно — с гула серверов, горького кофе и напряжения в плечах, если не считать одного важного обстоятельства: голова Эндрю беспрерывно крутит мысль о том, что они уперлись в стену именно с Жасмин Лэйн — конкретно с ней, потому что второй Лэйн, Майкл, был официально снят с подозрений по данным, которые прислал Кевин после быстрой, но тщательной проверки. Подозрительная активность была налицо, как на ладони: несанкционированные доступы к архивам в нерабочее время, шифрованные внешние подключения через цепочки одноразовых прокси. Нил, со своей стороны, нашел ее следы — призрачные, но узнаваемые — на нескольких сомнительных форумах, где паслись кибернаемники и торговцы крадеными данными. Но прямых, железобетонных доказательств того, что она что-то целенаправленно сливает, не было — одни косвенные улики и странные совпадения. Самое загадочное заключалось в том, что все данные, к которым она обращалась с такой настойчивостью, были старыми, «пыльными» архивами закрытых дел десяти-пятнадцатилетней давности — делами, которые давно должны были отправиться в цифровое небытие. Ничего, что было бы хоть как-то связано с их актуальными досье, с Нилом в особенности, хотя, как выяснилось из служебных отчетов, она видела их обоих вживую: Нила — мельком, на европейском форуме по кибербезопасности полгода назад, а Эндрю — на одной из технических конференций ФБР. Это казалось абсолютно бессмысленным, лишенным всякой логики. Зачем рисковать карьерой и свободой, чтобы просто просматривать старые, никому не нужные файлы? Эндрю уже скинул Кевину полный список этих дел, чтобы выяснить, к кому именно они относились, но его внутреннее чутье, его опыт кричали ему, что ответ лежит не в содержании, а в чем-то другом, в какой-то скрытой, технической особенности. Откинувшись в кресле, Эндрю уставился на монитор, на бесконечные строки логов, плывущие по черному экрану. Чистая логика подсказывала идти не вширь, перебирая факты, а вглубь, в самую суть процессов. Он решил копнуть не в саму Лэйн и ее мотивы, а в метаданные файлов, к которым она так настойчиво обращалась. Его пальцы, привычные к подобной работе, заскользили по клавиатуре, запуская скрипт, который анализировал не только время доступа и IP-адреса, но и цифровые отпечатки, маленькие хлебные крошки. Нолики и единицы. Минуты тянулись, превращаясь в часы, сливаясь в монотонный фон гула процессоров и собственного напряженного дыхания. И вот, среди ровного поля данных, он нашел аномалию — крошечное, почти невидимое несоответствие. В точные моменты ее доступов хэш-суммы некоторых файлов на несколько миллисекунд — буквально на мгновение — менялись, а потом возвращались к исходному состоянию, как будто ничего и не происходило. Это было словно невидимо, словно.. Стелс? Вот оно. Лэйн не просто копировала файлы — она точечно активировала или деактивировала в них скрытый, зашифрованный слой, вплетенный в цифровую ткань — стелс-шифрование, иными словами. Это было похоже на вора, который не забирает картину из музея, а невидимыми чернилами дописывает на ней секретную информацию, которую может прочитать и расшифровать только тот, у кого есть единственный в своем роде проявитель. До Эндрю наконец доходит: она не столько ворует данные, сколько модифицирует их, встраивая в архив что-то чужеродное. Но зачем? Пока он погружался в эти цифровые дебри, пытаясь разгадать конечную цель, Нил шел своим, привычно опасным путем. Он прекрасно знал, что оборудование для такой сложной, ювелирной операции не купишь в первом попавшемся компьютерном магазине, так что, используя данные, добытые и переданные Кевином, он вышел на узкоспециализированный, тщательно скрытый теневой форум, где общались кибернаемники и торговцы запрещенным софтом. Создав детализированную легенду — небольшой, но старый преступный синдикат из Англии, желающий «провести апгрейд» своей безопасности и ищущий талантливых исполнителей — он тонко расспрашивал о «прошлых успешных проектах», осторожно намекая на уровень сложности, сравнимый с проникновением в системы ФБР. Это была опасная игра, где одно неверное слово могло их выдать, но иного выхода, как всегда, просто не было. Вечер застал их на кухне, в этом привычном, тесном, пропитанном запахом подогретой еды и остывшего кофе пространстве, заставленном пластиковыми контейнерами, пустыми картонными пачками от чая и забытыми на столешнице смятыми пакетами кофе. Атмосфера была на удивление спокойной, почти что домашней — если, конечно, можно было назвать спокойствием то, что у них, вероятно, просто развился своеобразный стокгольмский синдром, причудливая психологическая связь между тюремщиком и заключенным, где роли тюремщика исполняли обстоятельства. Эндрю молча разогрел оставшуюся с прошлого вечера пасту с томатным соусом — тот самый соус, который он собственноручно и с неожиданным тщанием готовил накануне, пытаясь хоть как-то разнообразить их скудный, однообразный рацион, не утруждая себя приготовлением полноценного ужина. Нил, в свою очередь, без лишних слов, почти на автомате, накрыл на стол — расставил тарелки, разложил столовые приборы, поставил между ними солонку с застрявшими в узких отверстиях отдельными крупинками соли. Первым после ужина заговорил Нил, отодвинув от себя пустую, испачканную остатками соуса тарелку. — Итак, — начал он, и его голос, низкий и немного хриплый от многочасового молчания и усталости, грубо разорвал тишину, — Если я правильно понял, ты считаешь, что Лэйн встраивает в архивные файлы нечто вроде бэкдора? Не просто бездумно копирует, а целенаправленно модифицирует? — Да, — Эндрю кивнул, медленно и тщательно протирая бумажной салфеткой губы и кончики пальцев, будто выигрывая время, чтобы собраться с мыслями и подобрать нужные слова, — Технически это выглядит именно так, будто стелс-внедрение скрытого, зашифрованного слоя поверх исходных данных. Но я до сих пор не понимаю конечной цели, стратегической. Зачем кому-то манипулировать старыми, закрытыми, по сути, давно умершими и никому не нужными делами? Какой в этом практический, прикладной смысл? — А может, они готовят почву для чего-то большего? — предположил Нил, и его взгляд, до этого уставший и рассеянный, внезапно стал острым, сфокусированным, в его глазах зажегся знакомый Эндрю холодный, аналитический, почти хищный блеск, — Не воровать прошлое, а подменять его. Чтобы когда придет время большого, решающего удара и ФБР начнет оглядываться назад, поднимать архивы, анализировать старые кейсы, они видели бы не реальную, подлинную картину событий, а тщательно сфабрикованную, ту, что им заранее подготовили и подсунули, как слепым щенкам. Эндрю мысленно похвалил его за проницательность и быстроту мысли, потому что в этой гипотезе действительно была своя, удобная и при этом безупречно выстроенная логика. Их взгляды встретились через стол и на мгновение в спёртом, неподвижном кухонном воздухе повисло нечто тяжелое, значимое, почти осязаемое — взаимное, безмолвное понимание того, что они стоят на пороге чего-то гораздо более масштабного, сложного и опасного, чем простая утечка данных или даже покушение на их жизни. — Ладно, — Эндрю разбил возникшее напряжение, откидываясь на спинку стула, которая жалобно скрипнула под его весом. — Кино? — спрашивает он, и в его голосе звучит неуверенная, почти робкая нота, которую он сам тут же возненавидел. Нил медленно покачал головой в отрицании, и его лицо — обычно такое выразительное, даже в моменты раздражения — внезапно показалось Эндрю усталым до самого предела, до полного опустошения, будто вся его энергия вытянулась из него. — Нет, — тихо, но твердо отвечает Нил, поднимаясь и забирая со стола свою тарелку. — Сегодня я выжат как лимон. Думаю, просто пойду спать. Эндрю лишь молча пожимает плечами, делая вид, что этот отказ его нисколько не задевает, что ему абсолютно все равно. Ну и ладно. Его задница, в таком случае, будет как следует растянута, а тело — расслаблено. Никаких проблем. Ранним утром, когда серый, бесцветный свет едва-едва пробивался сквозь плотную ткань штор, окрашивая комнату в призрачные, размытые тона, Эндрю стоял перед зеркалом в ванной и чистил зубы. Его движения были медленными, автоматическими, а мысли блуждали где-то в лабиринтах вчерашних данных — в хаотичном потоке цифр, строк кода и теневых транзакций. И вдруг — это случилось не постепенно, а обрушилось разом, подобно ледяному обвалу и в замкнутом пространстве сознания — его накрыло озарение, ясное, холодное и ослепительное, как удар электрического тока, сбивающий с ног и перезагружающий все внутренние процессы. Он выплюнул пасту, даже не сполоснув рот, ощущая на языке лишь резкий, мятный привкус и жгучую, почти физическую ясность мысли, и резко рванул из ванной, едва не столкнувшись в узком дверном проеме с сонным, еще не до конца проснувшимся Нилом. — Лэйн не меняет данные, — проговорил Эндрю в ответ на вопросительный, затуманенный взгляд Нила, и голос его звучал сдавленно и при этом неумолимо, — Ты был прав, она встраивает подложку для чего-то масштабного, но суть подложки в том, что она открывает доступ заказчику, а нам открывает дорогу к нему. — Он бормотал это почти на одном выдохе, уже направляясь в комнату, к единственному месту, где хаос мог обрести структуру, — Если мы сможем декодировать ключи, которые она использует, это должно вывести нас на заказчика. Нил, еще секунду назад находившийся во власти сонного оцепенения, мгновенно проснулся — его тело напряглось, а глаза загорелись тем самым хищным, сфокусированным блеском, который Эндрю уже успел узнать и запомнить за эти недели совместной работы. Не было нужды в лишних словах, в вопросах или уточнениях — чистая, невербальная синхронность, рожденная в огне постоянного напряжения и общих ночных разговорах, снова связала их воедино. Нил лишь коротко, по-деловому кивнул и шагнул в ванную, а Эндрю прошел к столу, к своему командному центру. Эндрю буквально рухнул в свое кресло, и его пальцы взлетели над клавиатурой, словно обретая собственную жизнь, выстукивая сложные, кастомные команды, прописывая декодер, который должен был взломать хитроумный, многослойный алгоритм шифрования. Это была муторная, невероятно кропотливая работа, требующая абсолютно всей его концентрации, каждой капли внимания, полного погружения в цифровой поток, где каждая секунда промедления могла означать потерю нити. Параллельно, действуя в тесной, отлаженной связке с Кевином и Рене по защищенному, зашифрованному каналу, Нил начал лихорадочно прочесывать сеть, проверяя и перепроверяя все фамилии и ники, выуженные им накануне в глубинах даркнета, в тех подводных течениях, где информация теряла имена и обретала цену. Именно так они и наткнулись на соответствие — несколько номеров, которые смог декодировать Эндрю, вели напрямую к фамилии «Морияма», которую Нил выловил в архивах закрытых дел, которые смог откопать Кевин. Кевин тут же, почти мгновенно, отозвался, узнав фамилию одной из очень влиятельных в прошлом криминальных семей, чей могущественный синдикат был разгромлен и обезглавлен ФБР полтора десятилетия назад — но чьи корни, как выяснялось теперь, не были выкорчеваны до конца и продолжали тянуться в настоящее, скрытые под слоем цифровой земли. Нил сфокусировал все свое внимание на этом единственном следе, вцепившись в него с упорством ищейки, идущей по едва уловимому запаху, и вскоре, пройдя по запутанной цепочке транзакций и призрачных псевдонимов, нашел тонкую, почти невидимую связь Жасмин Лэйн с Рико Мориямой — не напрямую, но через череду старых, замаскированных под благотворительные взносы платежей, уходивших на подозрительные счета в офшорах, которые когда-то были тесно связаны с финансовой империей синдиката и давно считались мертвыми, похороненными в цифровых катакомбах. Именно здесь, в одном из зашифрованных кошельков, за семью слоями анонимизации, Нил нашел сразу два кристально чистых, неоспоримых факта. Первый — элегантный и безликий перевод в Катанию, датированный ровно неделей перед покушением на самого Нила, а второй — такой же безмолвный и стремительный, ушедший в Южную Каролину, за день до того, как неизвестный выстрелил в Эндрю. Платежи шли через длинную, извилистую цепочку посредников, призраков цифрового мира, но проследив всю цепочку до самого конца, Нил явно указал на исходный кошелек, принадлежавший лично Рико Морияме. Это был не надуманный мотив, не косвенная улика, размытая в догадках. Это был прямой, оплаченный заказ на их жизни. Ключевой находкой, помимо оплат и покушений, последним недостающим звеном, которое придавало всей этой мозаике смысл, оказалась расшифрованная переписка давно отошедшего от дел бухгалтера, человека-призрака, где с яростью и обидой, прорываясь сквозь сухие строчки, упоминался «мальчишка Рико» и его «глубокая, семейная обида на федералов», если коротко. Мотив, долго вызревавший в тени, как спора ядовитого гриба в подвале старого дома, был теперь налицо, ясен и очевиден, обретая зловещие очертания. Как только Кевин получил отмашку от Нила о прямой причастности Жасмин Лэйн к Рико — началась операция, и именно в этот самый момент, когда последние кусочки пазла начали сходиться в единую, пугающую своей четкостью картину, их система подала сигнал тревоги. Кто-то — кто-то очень внимательный и невероятно быстрый — заметил, что Нил раскопал аккаунты Рико, и в ответ удаленно, словно нажав на большую красную кнопку, запустил мощный, разрушительный вирус, который должен был в считанные минуты уничтожить все архивные дела, связанные с Мориямой — те самые, что были изменены Лэйн, — и тщательно, безвозвратно замести все цифровые следы, включая логи ее доступа. Это была аварийная, крайняя процедура, бесповоротная и стремительная, цифровой эквивалент поджога собственного убежища. Русские не щадя сожгли Москву, когда французы пришли по их душу, а Морияма не щадя сжигают собственное дело. Остановить запущенный процесс удаления физически, силовым методом, они не могли бы — не было ни времени, ни прямого доступа к целевым серверам. Но Эндрю, что характерно, даже и не пытался это сделать. Вместо этого его пальцы с новой, холодной яростью взлетели над клавиатурой. Он молниеносно перенаправил весь трафик, весь поток данных, направленный на удаление, в заранее подготовленный, строго изолированный сектор их же собственных серверов — в своеобразную цифровую «ловушку», песочницу, созданную им для таких экстренных случаев, темный чулан в глубинах их системы. Фактически, он позволил вирусу удалить оригиналы файлов, но не стерев их, а переместив прямо в эту ловушку, обманув саму логику уничтожения. Параллельно, не теряя ни секунды, другой, специально написанный им скрипт начал фиксировать в режиме реального времени каждое — абсолютно каждое — действие вируса, тщательно собирая неопровержимые доказательства: IP-адреса, куски исполняемого кода, точные временные метки, цифровые подписи вредоносного ПО, выстраивая безупречную цепочку улик. Он упаковал все это в криптографически заверенный, защищенный от любого взлома «чемоданчик улик», зарегистрированный лично на него и Кевина, полностью независимый от системы ФБР — они ведь оба параноики, не так ли? С холодным, беззвучным, но от того не менее сладостным торжеством он нажал клавишу Enter, отправляя весь этот увесистый, смертоносный для их противников пакет Кевину с короткой, исчерпывающей пометкой: «Предатель и заказчик установлены. Дело закрыто». Эндрю откинулся на спинку своего кресла, и только тогда, когда адреналин начал медленно отступать, сменяясь оглушительной, сладкой и всепоглощающей усталостью, до него дошла вся глубина и весь масштаб случившегося. Они сделали это. Они прошли весь этот путь и победили. Он с трудом повернул голову, чтобы разделить этот долгожданный, выстраданный момент с Нилом, и замер, увидев неожиданную картину. Нил не отрывался от своего монитора, не разделял его облегчения. Его поза была напряжена до предела, а пальцы с яростью, граничащей с отчаянием, били по клавиатуре, лицо было искажено маской паники и невероятной концентрации. — Эй, Нил? — тихо, пробующе позвал Эндрю, но тот, казалось, был оглушен собственным ужасом и не слышал его, хотя массивные наушники лежали тут же, на столе, безмолвные, — Нил, — настойчивее позвал Эндрю громче, властно, пробиваясь через стену его отчаяния. Нил вздрогнул, как от удара, и медленно, почти нехотя поднял на него глаза. И в этих обычно таких насмешливых, таких уверенных глазах Эндрю прочел настоящий, неподдельный ужас, смешанный с виной. — Прости, Эндрю, — пробормотал он, и его голос сорвался, стал тихим и надтреснутым. — Это я... я испортил все. Я должен был быть осторожнее, действовать аккуратнее, а теперь, из-за моей спешки. Эндрю смотрел на него — на этого всегда уверенного, наглого лиса, внезапно ставшего таким уязвимым, таким потерянным, — и что-то в самой глубине его груди болезненно и остро сжалось, вызвав волну неожиданной нежности. — Все в порядке, Нил, — сказал он, и его собственный голос прозвучал на удивление мягко, спокойно, почти ласково, — Я все сохранил и, более того, я получил полный, исчерпывающий пакет улик. Уже отправил все Кевину. Все кончено. — Что? — Нил уставился на него с немым, абсолютным неверием, его глаза стали огромными, широко раскрытыми. Эндрю молча, без лишних слов, просто кивнул в сторону своего монитора, на экран с мигающим подтверждением успешной отправки, с тем самым сообщением, что ставило жирную точку в этом деле. Реакция Нила была мгновенной и стремительной — он вскакивает с кресла, как ужаленный, и в два широких, порывистых шага оказывается рядом с Эндрю. Он резко перегнулся через его плечо, их щеки почти соприкоснулись, а пряди волос Нила мягко и навязчиво щекотали кожу на носу и подбородке Эндрю, пока тот впивался взглядом в экран, осознавая весь масштаб и всю гениальность того, что только что произошло, того, что совершил Эндрю. Эндрю слышал его теплое, прерывистое, взволнованное дыхание у самого уха, ощущал исходящее от него напряжение и жар, чувствовал, как вибрирует воздух вокруг его тела. — Эндрю, — выдохнул Нил, отстраняясь всего на несколько сантиметров, поворачиваясь к нему всем корпусом, и его голос был полон немого, искреннего, неподдельного восторга, почти благоговения, — Ты просто великолепен. Эндрю лишь устало ухмыльнулся, снова откидываясь на спинку кресла, пытаясь скрыть охватившее его странное смущение, смешанное с приятной тяжестью от этих слов. И в этот самый момент, мимолетный и вечный одновременно, их взгляды встретились и замерли, сцепились, не в силах оторваться друг от друга. Воздух в комнате внезапно наэлектризовался, стал густым, тягучим, плотным, словно сироп, его стало трудно вдыхать, каждый глоток давался с усилием. Нил медленно придвинулся к нему всем телом, их лица оказались в сантиметрах друг от друга, так близко, что Эндрю видел каждую отдельную ресницу, каждую мельчайшую трещинку на его чуть пересохших, приоткрытых губах, каждый блик в его расширенных зрачках. Дыхание у Эндрю застряло в горле, перехватило, сердце заколотилось где-то в самом основании глотки, отдаваясь глухим стуком в висках. — Бля, Эндрю... — тихо, срывающимся, хриплым шепотом, полным какой-то неподдельной тоски, произносит Нил, и его темный, тяжелый взгляд пристально, неотрывно падает на губы Эндрю, будто взвешивая, оценивая, желая, пытаясь прочесть в их сомкнутой линии ответ на вопрос, который он боялся задавать все эти недели, — ..Можно... Могу ли я тебя поцеловать? Эндрю не отвечает ему словами — не потому, что не хочет или сомневается, а потому, что все слова разом утратили всякий смысл, рассыпались в прах, растворились в густом воздухе между их лиц, стали ненужным шумом. Ответом стали его руки, движимые подавляемым инстинктом, вцепившиеся в мятый, мягкий хлопок воротника футболки Нила. Эндрю резко, почти грубо, с жаждой, накопленной за все недели вынужденной дистанции и внутреннего напряжения, потянул его на себя, едва не опрокидывая свое кресло, одним движением стирая последние, мучительные сантиметры, что разделяли их все это время. Их первый поцелуй не стал нежным, робким или вопрошающим — он стал столкновением, взрывом, схваткой — все эти сдерживаемые голод и тоска, напряжение всех этих долгих недель, проведенных в четырех стенах в обществе друг друга — все это разом вырвалось наружу, выплеснулось в этом яростном, почти жестоком соприкосновении губ, зубов, языков, в этом гуле крови в ушах и прерывистом, сдавленном дыхании. Это не был вопрос, не была просьба о разрешении и не романтическое признание, но это было заявлением — громким, безоговорочным и взаимным. Эндрю позволяет Нилу всей своей тяжестью навалиться на него, заставив кресло жалобно заскрипеть, и принимается выцеловывать его губы, его язык, его дыхание, кусая и захватывая, наконец-то добравшись до того, что так долго было под запретом, за невидимым стеклянным барьером профессиональных отношений и невысказанных правил. Ебать. Он даже не думал, не подозревал, что был так глубоко, так отчаянно подавлен, что эта жажда сидела в нем на таком животном, первобытном уровне, скрытая под толстым слоем повседневных забот и профессиональной сдержанности. Его тело отозвалось раньше, чем сознание — дрожью в коленях, горячей волной, разлившейся под кожей, оглушительным пульсом в висках, заглушающим все мысли. Он отрывается, чтобы вдохнуть глоток воздуха — потому что, к сожалению, воздух ему все еще физиологически необходим, — и перед его глазами, всего в паре сантиметров, возникает Нил — раскрасневшийся, прекрасный и совершенно разбитый. Его брови сведены к переносице, глаза потемнели, стали почти черными от возбуждения, губы влажные, припухшие, а в самом его взгляде читается такая растрепанная, уязвимая потребность... Неужели он хотел этого так же сильно, так же отчаянно, как и Эндрю? И как давно? Эндрю не уверен, в чем именно дело — может, у Нила просто кинк на компетентность, может, это азарт от того, что они наконец одержали победу, может, еще какая-то сложная, неведомая ему химия, — но ему сейчас плевать, ему абсолютно все равно на причины. Он не хочет терять ни секунды, ни миллиметра этого внезапно обретенного общего пространства, так что он поднимается, подталкивая Нила, целуя его снова — уже стоя, притянув его голову к себе одной рукой, вцепившись пальцами в густые волосы на его затылке, и уперевшись другой рукой в его напряженную, горячую грудную клетку, чувствуя под ладонью бешеный, учащенный стук его сердца. Он прижимается к Нилу всем телом, бедром, чтобы почувствовать через слои ткани твердый стояк Нила, и слышит долгожданный, сладкий и сдавленный стон, когда он намеренно, с легким давлением проводит коленом между его ног. Ему снова, с невероятным усилием воли, приходится оторваться от Нила, чтобы просто не потерять сознание от этого головокружительного вихря ощущений. — Нил? — его собственный голос звучит хрипло, словно гравий. Нил смотрит на него затуманенным, потерянным взглядом, но при звуке своего имени старается, с видимым усилием, сконцентрироваться, и Эндрю отходит еще на чуть-чуть, чтобы видеть его целиком. Губы и скулы Нила красные, запекшиеся, воротник его футболки растянут и деформирован от цепких рук Эндрю, и это — все это — всего за несколько минут их поцелуев. — Нил, — повторяет он, заставляя себя говорить четко, вглядываясь в его расширенные зрачки. — Хочешь пойти дальше? — спрашивает он вкрадчиво, почти шепотом, и Нил несколько раз растерянно, быстро моргает, словно пытаясь вернуться в реальность из какого-то другого измерения. — О... — красноречиво выдыхает он, задумываясь, а после тяжело, почти судорожно выдыхает, его плечи опускаются. — Я, э-эм... — он тяжело опирается бедрами о край стола, несколько раз сглатывая, и Эндрю видит, как напряженно двигается его кадык. — У меня не очень много опыта, — поясняет Нил, и в его голосе слышится не неуверенность, а скорее констатация факта, предупреждение, — Но если ты... если ты объяснишь, что я должен делать, то, знаешь, я действительно очень быстро учусь, — поясняет он, и на его лице, еще секунду назад растерянном, проступает та же дерзкая, вызывающая ухмылка, та же, что свела Эндрю с ума в самый первый день их встречи. Вот только теперь Эндрю не чувствует себя обязанным сдерживаться, игнорировать ее, отворачиваться. Он собирается ловить момент. Он притягивает Нила за ворот его уже испорченной, растянутой футболки к себе, выравнивая их лица, и мягко, почти невесомо чмокает в самый уголок его рта, чувствуя под губами влажную, горячую кожу. Затем его губы скользят дальше — по резкой, напряженной линии скулы, повторяя очертания шрамов, оставляя легкий, влажный след, и движутся к уху, пока не оказываются прямо у самой мочки, чувствуя ее нежную, почти бархатистую текстуру. Он прикусывает хрящик — не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы колени Нила мгновенно подкосились, и если бы он не опирался бедрами о край стола — Эндрю наверняка пришлось бы держать весь его вес на себе, чувствуя каждую мышцу его тела. — Я хочу, — говорит Эндрю вкрадчиво, почти шепотом, прямо в самое ухо Нила, и его горячее дыхание обжигает кожу, — чтобы ты трахнул меня. — Он произносит эти слова четко, не оставляя места для двусмысленности, и тут же слушает тот сдерживаемый, сдавленный скулеж, который вырывается из самого горла Нила, прерывистый и влажный. — Хорошо? — спрашивает Эндрю, уточняя, все еще не отрывая губ от его кожи, чувствуя, как под его пальцами, вцепившимися в футболку, все тело Нила напряглось до предела. — Да-да, да, Эндрю, — бормочет Нил, его слова сливаются в единый, прерывистый поток, и голос срывается на хрип. — Блять, конечно, я... — Хорошо, — говорит Эндрю, выпрямляясь и полностью отстраняясь от Нила, делая вид, будто ему все равно, будто его живот не сведен судорожным, сладким спазмом от предвкушения, будто его собственные руки не дрожат, — Тогда пошли, — зовет он через плечо, коротко ухмыляясь и проходя мимо замершего Нила, оставляя его на секунду одного, прежде чем тот опомнится и пойдет следом. Они заходят в комнату Эндрю почти что скромно и абсолютно прилично — если не считать учащенного дыхания и гула в ушах — легко прикрывая дверь, и доходят до кровати как раз в тот момент, когда Эндрю понимает, что Нил здесь впервые. Может, именно поэтому Нил разглядывает все с таким нескрываемым любопытством — беспорядок на тумбочке, смятую простыню, сумку в углу — и когда Эндрю поворачивается к нему целиком, его взгляд становится особенно пристальным. Эндрю игнорирует это странное, почти тактильное любопытство и, наклонившись, достает из прикроватного ящика аккуратно сложенные там прозрачный флакон с лубрикантом и квадратную упаковку презерватива. Нил мелькает глазами, следя за движением его руки, и его лицо внезапно озаряется пониманием, смешанным с хищной, игривой ухмылкой. — М-м, — мычит Нил, подходя ближе, и его голос звучит низко и бархатисто над головой Эндрю. — Так вот что заставляет тебя стонать мое имя ночью, — говорит он, явно наслаждаясь моментом, и кивает в сторону темного силуэта силиконовой игрушки, все еще спрятанной в глубине ящика. Упс. Эндрю закатывает глаза, чувствуя, как по его коже — по плечам, по шее, по всему лицу — разливается густой, предательский румянец, жаркий и заметный даже в вечернем полумраке комнаты. Он резко, почти яростно, стягивает свою футболку через голову, чтобы на секунду скрыть лицо, спрятать это дурацкое смущение, и чувствует, как его светлые, непослушные волосы пушатся и встают дыбом от того, как резко он дернул ткань — но даже если он сейчас выглядит нелепо и растрепано — Нил не обращает на его волосы никакого внимания, уставившись вместо этого на его обнаженную грудь, на пространство бледной открытой кожи, на напряженные мышцы. — Ого... — хрипло, с придыханием, бормочет Нил. — Ого, — передразнивает его Эндрю, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля, и его пальцы тянутся к пряжке ремня, расстегивая ее с одним четким, громким щелчком. — Может быть ты попробуешь быть лучше резинового члена? — Вежливо уточняет Эндрю. Нил спохватывается, выходя из ступора, и начинает стягивать свои шорты вниз по длинным, мускулистым ногам, а после, одним неловким, но стремительным движением, снимает через голову и футболку тоже — его рука до сих пор прикрыта светлой повязкой, так что когда Нил сокращает последнее расстояние между ними — Эндрю все еще стоит в расстегнутых, но не снятых джинсах, его внимание вдруг полностью переключается. Он медленно, давая Нилу возможность отстраниться, подносит ладонь к его бицепсу, к тому самому месту, где под тканью повязки скрывается ранение. Нил не отстраняется, не шевелится, и Эндрю кладет руку поверх повязки, чувствуя под пальцами упругий мускул и легкую, едва уловимую пульсацию. — Нормально? — тихо спрашивает Эндрю, глядя ему прямо в глаза. — Конечно, — легко, без тени сомнения отвечает Нил, и его слова звучат в тесное, горячее пространство между их губ, — Уже не болит, — говорит он, доверчивый. Нил все еще не касается Эндрю — его руки безвольно висят по бокам, ладони сжаты в слабые кулаки, и чем бы это ни было вызвано — робостью, незнанием, или сознательным решением — Эндрю может это оценить. Может, дело в отсутствии опыта, о котором он упомянул, а может, он просто ждет, когда Эндрю даст ему четкую команду, возьмет на себя инициативу, поведет его. Ладно. Эндрю ведет свою руку от повязки вверх — по напряженному плечу, по резко очерченной ключице Нила, его пальцы скользят по старому, белому шраму от пули, который был скрыт полотенцем в тот день, когда Нил вышел из ванной, и по другому, более длинному и витиеватому растянутому шраму от ожога с противоположной стороны. Нил сказал, что уже не болит, и Эндрю думает, что он имел в виду все это целиком — так что он не спрашивает. Эндрю оставляет свою тяжелую, теплую ладонь на шее Нила, чувствуя под пальцами бешеный, учащенный пульс, а вторую кладет на узкую линию его талии, идеально умещая свою руку в этом естественном углублении — будто созданном специально под него — и легко, но уверенно тянет Нила на себя, сталкивая их бедра, намеренно задевая его твердый, горячий член о свой собственный, еще прикрытый тканью джинс. От этого одновременного прикосновения и трения из обоих вырывается резкое, шипящее дыхание. Бедра Нила непроизвольно, рефлекторно толкаются навстречу, ища большего давления, большего контакта, а Эндрю склоняет голову немного вбок, чтобы посмотреть вниз, как темное, влажное пятно на нелепо ярких, оранжевых трусах Нила медленно растекается от его головки, которая явно выпирает через тонкую ткань, обещая нечто большее, чем его игрушка... Мысли Эндрю обрываются, когда Нил вдруг, без предупреждения, опускает губы и приникает к его шее — нежно целует, потом прикусывает напряженную жилку, а после выцеловывает и облизывает весь путь к самой челюсти, оставляя на коже горячий, мокрый след, удваивая то, что делал с ним Эндрю. Эндрю непроизвольно вздрагивает, и ему приходится с силой проглотить непроизвольный, предательский звук, подступающий к его горлу, хотя он и не думает, что это удалось ему успешно, учитывая, что он чувствует широкую, довольную ухмылку Нила прямо на своей коже. — Заткнись, — шипит Эндрю, сжимая ладонь на его боку, пытаясь вернуть себе хоть тень контроля. — Я ничего не говорил, — бормочет Нил прямо в его кожу, и его улыбка становится еще шире, еще самодовольнее, так что Эндрю, не в силах больше это терпеть, оттягивает его голову от себя, вцепившись пальцами в густые каштановые волосы, и отрывает его от своей шеи с громким, влажным хлопком. Нил выглядит разгоряченным, смущенным и чертовски самодовольным одновременно, и у Эндрю не находится абсолютно никаких сил, чтобы сопротивляться этому, чтобы строить из себя того, кем он не является. Так что вместо этого он делает то, что умеет делать лучше всего — берет ситуацию в свои руки. Он опускается на колени, мягко касаясь пола, и оказывается на одном уровне с напряженным, выдающимся силуэтом члена Нила, глядя на него снизу вверх, в его расширенные, влажные от возбуждения глаза. Он наклоняется вперед и губами, горячими и влажными, всасывает в рот темную, мокрую отметину на ткани, проступающую сквозь тонкий хлопок трусов, чувствуя на языке сладко-соленый, терпкий вкус предэякулята Нила, и не может сдержать собственный, низкий, сдавленный звук, который рождается где-то глубоко в его груди, что, в свою очередь, посылает вибрации по головке Нила и вырывает у него громкий, совершенно несдержанный, хриплый стон, который эхом разносится по тихой комнате. Эндрю поднимает глаза, чтобы увидеть Нила над собой — всего, целиком, раскрасневшегося и дышащего часто-часто. Яркие пятна румянца покрывают его грудь, плечи, щеки, даже шею, и кажется, будто все его тело буквально кипит изнутри, излучая почти осязаемый жар, словно мираж в пустыне. Эндрю, не в силах больше ждать, поэтому он отодвигается, немного смещается на коленях и решительно, но без грубости толкает Нила по направлению к кровати, пока тот не падает на ее край с тихим, сдавленным — уф — удобно усаживаясь на матрасе, упираясь на руки. И вот Эндрю снова оказывается там, где и хотел быть — в самом эпицентре, между раздвинутых, мускулистых ног Нила. Он наклоняется и проводит языком длинную, влажную полоску от самого основания его члена вверх, прямо сквозь тонкую, уже промокшую ткань боксеров, и Нил в ответ резко откидывает голову назад, закатывая глаза и издавая долгий, прерывистый вздох, который уходит в потолок, словно молитва. Эндрю подцепляет пальцами эластичную ткань боксеров по бокам, прямо на бедрах Нила, и тянет ее вниз, а Нил легко, послушно поддается, приподнимая бедра, чтобы помочь, и тогда перед лицом Эндрю наконец-то, во всей своей обнаженной красоте, оказывается его член — красивый, ровный, напряженный и ярко-розовый от прилива крови, блестящий от смазки на самой верхушке. Блять. Эндрю стягивает ткань окончательно, спуская ее по ногам Нила, и пока тот освобождается от последней преграды, Эндрю прижимается губами и носом в теплую, нежную складку его бедра, глубоко вдыхая его запах — сложную, опьяняющую смесь мускуса, чистого мыла и чего-то неуловимого, глубоко личного, того самого аромата, что сводил его с ума все эти долгие недели. Он спускается немного ниже и трется щекой о внутреннюю поверхность бедра, чувствуя под тонкой кожей густой, мягкий, почти бархатистый пух — точно такой, каким он себе его и представлял, — а потом, в отместку за ту изощренную игру, что Нил вел с его шеей всего несколько минут назад, прикусывает нежную, уязвимую кожу. Он всасывает ее в свой рот, жадно оставляя на коже темный, яростный засос, и Нил шипит над ним, его рука дергается, будто хочет вмешаться, оттолкнуть или, наоборот, прижать сильнее, но в итоге он лишь сжимает пальцами смятую простыню, вцепляясь в ткань до белизны в костяшках, сдерживая порыв. Эндрю отрывается с громким, влажным звуком и выпрямляется над его бедрами, поглаживая их подушечками пальцев, с безмолвным, глубоким наслаждением наблюдая, как на бледной коже медленно расцветают свежие, багровые синяки — немые свидетельства их взаимной, вырвавшейся на свободу жажды. — Ты можешь трогать меня, — говорит Эндрю, его голос звучит хрипло, но твердо. — Не дави и не тащи, — говорит он жестче, чтобы донести мысль, и Нил кивает, быстро и серьезно, в его глазах читается такая концентрация, что Эндрю верит ему. Он наблюдает, как Нил медленно, почти нерешительно выпутывает свою ладонь из скомканной простыни и так же медленно подносит пальцы к его щеке — останавливаясь в считанных сантиметрах от его кожи, словно боясь нарушить хрупкое заклинание. Эндрю потакает ему, сам наклоняя голову и сокращая последнее расстояние до его руки, прижимаясь к его ладони, чувствуя шершавость его кожи, тепло, легкую дрожь в кончиках пальцев. Нил улыбается ему — и это не та его обычная дерзкая, вызывающая ухмылка, а что-то нежное-нежное, теплое и беззащитное, и Эндрю даже не знал, что такая эмоция вообще может жить на лице Нила, и он не хочет — правда, он так сильно не хочет, чтобы этот момент когда-нибудь закончился, чтобы эта хрупкая близость рассыпалась. Он закрывает глаза, отключая последние остатки мыслящего мозга, и вместо того чтобы анализировать, просто опускается вниз, накрывая его член своими губами и заглатывая его почти до самого основания, вырывая из груди Нила низкий, глубокий, вибрирующий стон, который, кажется, исходит из самой его сущности, отражаясь в горле Эндрю. Нил смещает свою ладонь, и его пальцы осторожно, но решительно впутываются в светлые волосы Эндрю, не толкая и не направляя, а просто касаясь, и это прикосновение — одновременно и вопрос, и утверждение, и просьба. Эндрю в ответ втягивает щеки, создавая вакуум, и начинает двигаться — сначала плавно вверх, почти до самого кончика, заставляя кожу натягиваться, а затем снова вниз, погружаясь глубже, до самой глотки, и его язык в это время совершает свою собственную, сложную, выверенную годами практики работу — он проходит по напряженной, пульсирующей вене, скользит по невероятно чувствительной, разогретой головке, исследует каждую складку и впадинку, дразнит уздечку, превращая каждый миллиметр кожи в источник почти невыносимого, концентрированного наслаждения. Между ними легко и естественно возникает отлаженная синхронность — каждый сдавленный вздох Нила находит немедленный отклик в ритмичном движении головы Эндрю, каждый импульс, пробегающий по его телу, тут же считывается и усиливается, создавая замкнутый контур обратной связи. Воздух в комнате быстро нагревается, становится густым и тяжелым, как расплавленный мед, наполненным запахом пота, кожи и чего-то еще — чего-то острого, первобытного, что не поддается описанию, но что витает между ними незримой, но ощутимой пеленой. Эндрю полностью погружается в этот момент, в эти ощущения, отключив внутреннего критика и аналитика, позволив вести себя лишь мышечной памяти и глубинным инстинктам, и это освобождение от контроля становится для него почти таким же опьяняющим, как и сама физическая близость, как вкус и запах Нила, заполнившие все его существо. Эндрю чувствует, как все тело Нила напрягается под его губами и руками, как его бедра начинают мелко, почти незаметно трястись, словно в лихорадке, и это неконтролируемое дрожание, эта физическая утрата власти над собственными мышцами лишь подстегивает его, заставляя действовать активнее, увереннее. Он усиливает движение языка, теперь уже целенаправленно скользя им по чувствительной щели, собирая на его поверхности выступившие капли предсемени, ощущая терпкий, специфический вкус, который навсегда врежется в его память. Он чувствует, как слюна обильно капает из уголков его плотно сжатых губ, оставляя влажные, блестящие следы на коже Нила, стекая вниз, и одновременно слышит, как дыхание над ним сбивается, становится прерывистым, хриплым, как у загнанного зверя, а рука, вцепившаяся в его волосы, сжимается сильнее, уже не просто касаясь, а держась, цепляясь за него, как за единственный якорь. — Эн-дрю... Эндрю-ю, я... — лепечет Нил, и его голос становится все тише, все более сиплым, срывающимся на каждом выдохе, словно ему не хватает воздуха, чтобы выговорить слова целиком, — Эндрю, я сейчас... Эндрю умеет читать между строк, так что он опускает голову еще ниже, принимая член Нила еще глубже, и проглатывает его целиком, сжимая глотку вокруг, одновременно прижимая его бедра к постели, не давая ему толкаться в свой рот. Этого оказывается достаточно — Нил кончает, его тело выгибается в немой, мощной судороге, и густые, горячие струи снова и снова заполняют горло Эндрю, пока сам Нил дрожит и захлебывается громкими, разбитыми, почти рыдающими стонами, в которых смешались и боль, и облегчение, и абсолютное, всепоглощающее наслаждение. Эндрю, не отрываясь, втягивает щеки, чтобы собрать всю оставшуюся, лишнюю влагу с чувствительного члена Нила, и проглатывает все до последней капли, ощущая глубокий, горьковатый вкус, а затем, наконец, отстраняется, вытирая рот тыльной стороной руки, оставляя на коже влажный блестящий след. Он наклоняется снова и чмокает губами очаровательную, теперь уже ярко-красную и заметно разбухшую головку, вызывая у Нила ответный, сдавленный, беспомощный скулеж, а после, с легким усилием, поднимается на ноги, преодолевая скованность в затекших коленях и легкое головокружение от долгого пребывания в такой позе. Его собственный член, все это время находившийся в состоянии болезненного, томительного напряжения, оставил заметный, темный мокрый след на ткани его трусов, но Эндрю сейчас все равно — ему нужно освобождение, и он почти срывает с себя и штаны, и белье одним резким движением, чтобы наконец дать волю своей плоти. Он проводит рукой по длине члена вверх и вниз, единственный раз, просто чтобы снять это тянущее, навязчивое напряжение, и его сдавленный вздох вырывается наружу, смешиваясь с тяжелым дыханием Нила, все еще наполняющим комнату. Нил смотрит на него с кровати — его взгляд затуманен, тело расслаблено, а на лице застыло выражение какого-то почти благоговейного, безмолвного изумления, и Эндрю, встретив его взгляд, чувствует странный прилив. — Ну вот, — говорит Эндрю, и его голос звучит осипшим и разбитым, прорезая тишину, — Теперь, надеюсь, ты продержишься достаточно долго. Нил лишь тихо хмыкает в ответ, все еще не в силах вымолвить ни слова, и осматривает Эндрю сверху вниз, его взгляд скользит по его телу, ненадолго задерживаясь на темных, плотных повязках, скрывающих старые шрамы на его руках. Эндрю в этот момент прислушивается к своим внутренним ощущениям — к гулу в ушах, к бешеному стуку сердца, к остаточному жару, разлитому под кожей, и понимает, что позволить себе прочувствовать все это до конца, без остатка — это именно то, чего он хочет, несмотря на риск. Первая и последняя сладкая ночь, не так ли? Он еще этого не делал — не позволял никому видеть себя до конца, без привычных укрытий, — но он думает, что с Нилом можно. Что этот момент, эта близость, заслуживает этой откровенности. Его пальцы находят край плотной, темной повязки на левом запястье и медленно начинают стягивать ее, освобождая кожу, испещренную старыми, белесыми, навсегда выпуклыми и навсегда заметными шрамами. Затем он повторяет то же самое с правой рукой, и вот он стоит перед Нилом полностью обнаженный — не только физически, но и в своем самом уязвимом, тщательно скрываемом прошлом. Но взгляд Нила, в любом случае, не меняется — в его глазах не вспыхивает ни жалости, ни отвращения, ни даже простого любопытства; в них остается лишь та же горячая, пристальная концентрация, то же глубокое, безмолвное понимание. Нил протягивает руку — не к шрамам, а к его запястью, к тому месту, где бьется живая, горячая кровь. Эндрю вкладывает свою ладонь в его, и их пальцы смыкаются, и Нил легко, почти невесомо тянет его к себе, раздвигая колени, так что Эндрю теперь стоит прямо напротив него, его живот оказывается на уровне лица Нила. Нил смотрит на него снизу вверх из-под густых, влажных ресниц, и на его губах расцветает мягкая, беззащитная улыбка. Еще одна только для Эндрю. Нил прикрывает глаза и трется носом о живот Эндрю сбоку, прямо под самыми ребрами, в том нежном, чувствительном месте, а затем невесомо, как перышком, целует его напряженную мышцу, посылая по разогретой коже волну мелких, огненных мурашек. Он целует снова, чуть ниже, и снова, и каждый его поцелуй — это не требование, а вопрос, просьба о разрешении идти дальше. Он поднимает голову, вытягивая шею, чтобы дотянуться до пространства под грудью Эндрю и поцеловать его солнечное сплетение, а после ему удается добраться и до самой груди, целуя плотные мышцы. — Нил... — шепчет Эндрю, и его голос звучит чужим, сдавленным. — Эндрю, — отвечает Нил тем же приглушенным, интимным тоном, и его горячее дыхание обжигает кожу. — Скажи мне, что я могу сделать для тебя? Чего ты хочешь? — спрашивает он, и в этот самый момент его губы смыкаются на коже под соском, а зубы слегка прикусывают ее, заставляя Эндрю резко откинуть голову назад с громким, прерывистым вздохом. — Я... я хочу, — начинает Эндрю, сглатывая вязкую, пересохшую слюну, и заставляет себя говорить четче, яснее, — Я хочу, чтобы ты растянул меня пальцами, — говорит он в итоге достаточно внятно, чтобы Нил отвлекся от его груди и поднял на него свой горящий, внимательный взгляд. — А потом... чтобы ты трахнул меня. Так, как я тебя прошу. Да? — Да, — отвечает Нил снова без малейших колебаний, и в его глазах вспыхивает решимость, смешанная с тем же самым, неутоленным голодом. Он встает и осторожно, но с непререкаемой уверенностью подталкивает Эндрю к кровати, так что тот падает на спину на мягкий, податливый матрас, сразу же двигаясь немного выше, чтобы освободить место и пустить Нила между своих раздвинутых ног. Нил опускается на колени перед ним, и его руки начинают гладить икры Эндрю плавными, почти гипнотическими движениями вверх и вниз, внимательно изучая каждую реакцию, каждое микродвижение, наблюдая, как его член вздрагивает и пульсирует в такт прикосновениям, когда пальцы Нила опускаются ниже, сжимая мускулистое, напряженное бедро. Нил хмыкает что-то неразборчивое, но явно одобрительное, низкое и горловое, и наклоняется, чтобы опустить свои губы на выступающую косточку голени Эндрю, которая лежит у него на плече. Эндрю не уверен, как он выглядит сейчас — раскрытый, уязвимый, полностью во власти другого человека, его тело стало открытой книгой, где Нил читает каждую строку, — но Нилу, кажется, это нравится, учитывая, как его собственный член снова заинтересованно дергается, быстро наполняясь кровью. Нил продолжает свой медленный, тщательный путь вниз, оставляя поцелуи на его коже — по внутренней стороне лодыжки, по икре, по нежной, бледной поверхности бедра, — пока не доходит до самого основания члена Эндрю, чтобы мягко, почти благоговейно, с закрытыми веками прикоснуться к нему губами, ощущая под ними напряженную, горячую, как раскаленный металл, кожу. После этого Нил нависает над Эндрю, сближая их лица, и наконец целует его — глубоко, властно, безжалостно, кусая его опухшие губы и всасывая в свой рот его язык, снова погружая их в тот водоворот страсти, с которого все началось, в этот омут, где не было дна. Он отрывается, чтобы поцеловать шарнир его челюсти, лизнуть мочку уха и поиграть с холодной сережкой своим горячим, влажным языком, а затем снова движется вниз — к шее, но теперь с другой стороны, и дальше, к ключицам, оставляя на его коже целый воротник из свежих, темных, будто бы синячных засосов, пока Эндрю не начинает чувствовать, как по всему его телу бегают разряды чистого, неконтролируемого электричества, и он не подталкивает Нила вниз по своему телу, к самой сути, жестом давая понять, что ждать больше нет сил, что терпение лопнуло, как перетянутая струна. Нил легко находит прозрачный флакон с лубрикантом, закатившийся под бок Эндрю, щелкает крышкой и щедро смазывает два своих пальца, но ко входу он приставляет только один. Он не торопится, мягко гладит его вверх и вниз, задевая чувствительный шов между ягодиц, но не надавливая, не проникая, просто дразня, растягивая этот момент достаточно долго, чтобы у Эндрю наконец зародилось желание возмутиться, потребовать большего, — и именно в этот момент Нил проталкивает палец внутрь практически полностью, заставляя возмущение, застрявшее в горле Эндрю, смешаться с глубоким, сдавленным стоном и вырваться наружу неразборчивым, тихим, беспомощным звуком. Нил перекидывает ногу Эндрю выше себе на плечо, прижимается к ней щекой и устремляет свой пристальный, изучающий взгляд прямо на его задницу, наблюдая, как его палец медленно и методично скрывается внутри влажной, податливой плоти и появляется вновь, блестящий и скользкий. Эндрю сейчас слишком возбужден, слишком поглощен нарастающей волной ощущений, чтобы испытывать смущение, так что он просто смотрит на Нила — на его сосредоточенное, застывшее в напряженном внимании лицо, на резкие, бледные линии шрамов, пересекающие скулы, на его приоткрытые, влажные губы и мутные от возбуждения глаза, а потом скользит взглядом вниз, проходя по всей сложной картографии шрамов на его теле, по рельефным, напряженным кубикам пресса, по густым, темнеющим у лобка волосам, по его снова твердому, готовому к действию члену. Эндрю отвлекается на этот захватывающий вид достаточно надолго, чтобы его сознание полностью погрузилось в визуальное изучение, и поэтому он пропускает тот момент, когда Нил, не сводя с него глаз, подставляет второй палец, и вот это проникновение ощущается вдруг ярче, чувствительнее, растягивая и заполняя его изнутри, и Эндрю не может сдержать резкий, шипящий выдох, который вырывается из его груди вместе с внезапным, пронзительным спазмом наслаждения. — Нормально? — тут же спрашивает Нил, замирая пальцами внутри, готовый полностью отступить, если придется. — Да, да, — торопливо говорит Эндрю, закидывая руку себе на лицо, утыкаясь в сгиб локтя, чтобы скрыть лихорадочный, предательский румянец, пылающий на его щеках. — Двигайся, Нил, — говорит он приглушенно и слегка, почти незаметно подмахивая бедрами, приглашая, поощряя. Нила не нужно просить дважды. Он полностью проталкивает оба пальца внутрь, а затем медленно выводит их почти до конца и снова вводит, находя удобный, размеренный ритм, входя до самых костяшек, умело, почти интуитивно обходя чувствительную простату Эндрю. Сквозь туман наслаждения, Эндрю невольно задается вопросом — что же он там говорил про свой недостаточный опыт? Нил делает более резкое, целенаправленное движение, врезаясь костяшками пальцев в растянутый, чувствительный край, и начинает двигать ими в стороны, как ножницами, раздвигая его изнутри, и это новое ощущение настолько интенсивно, настолько захватывает Эндрю, что он окончательно отключается от бесконечного потока своих мыслей, полностью отдаваясь на волю возникающих в теле чувств, каждое из которых кажется ярче и острее предыдущего. Нил продолжает двигать пальцами, раздвигая их все шире и шире, терпеливо растягивая его, готовя к чему-то большему, и Эндрю больше не в силах держать свои бедра неподвижными — они сами начинают двигаться навстречу этим уверенным прикосновениям, и он убирает руку от своего лица, покрытого испариной, и бормочет, уже практически не контролируя вырывающиеся слова: — Давай, Нил, ну... х-хватит... Нил смотрит на него, отрывая взгляд от места их соединения, немного шевелясь, и Эндрю может видеть, как на самом кончике члена Нила скопилась и налилась тяжелая, прозрачная капля смазки, грозящая вот-вот упасть, и ему дико, до боли хочется поймать ее своим языком, ощутить ее вкус, но вместо этого он нащупывает на смятой простыне квадратную упаковку презерватива, поддевает ее, отрывая край зубами, чтобы облегчить задачу, и бросает ее в сторону Нила. Нил в ответ медленно, почти нехотя, достает свои пальцы, оставляя Эндрю пустым, испытывающим странное, щемящее чувство потери. Эндрю инстинктивно сжимается вокруг ничего, и в этот самый момент Нил начинает разматывать презерватив, натягивая его на себя, придерживая каплевидный кончик, а после щедро, с явным избытком смазывает себя лубрикантом, вытирая липкую руку о собственную, валяющуюся рядом футболку — как о ближайшую и доступную салфетку. Нил поправляет бедро Эндрю, сгибая его в колене и прижимая локтем, удерживая в нужном положении, а второй рукой приставляет гладкий, обильно смазанный кончик своего члена ко входу, к уже подготовленному, влажному и пульсирующему отверстию. Он смотрит прямо в лицо Эндрю, ища в его глазах последнее подтверждение, и Эндрю, преодолевая остатки нервного напряжения, заставляет себя полностью расслабиться и еле заметно, но четко кивает. И только тогда Нил входит в него — медленно, неуклонно, преодолевая сопротивление хорошо растянутых, но все еще упругих мышц, заполняя его собой, и этот момент кажется одновременно и вечностью, и одним-единственным, остановившимся мгновением. Нил начинает двигаться с почти невыносимой, выверенной медлительностью, входя в него по сантиметру, проникая все глубже и глубже, растягивая этот миг первого полного соединения, и Эндрю чувствует каждый миллиметр этого продвижения — сначала легкое, давящее сопротивление, затем нарастающую волну жара и растяжения, и наконец — полное, безраздельное заполнение, когда бедра Нила с тихим, влажным шлепком окончательно прижимаются к его ягодицам. От этого завершающего соприкосновения Нил издает прерывистый, сдавленный выдох, и все его тело на мгновение замирает, будто пораженное сокрушительной мощью ощущения. — Ебать... — вырывается у него хриплый, почти благоговейный шепот, который он прячет в горячую кожу голени Эндрю, и Эндрю в ответ, не в силах сдержать странный, практически озорной импульс, сознательно сжимает внутренние мышцы вокруг его члена, заставляя Нила резко, громко прошипеть, как от внезапного ожога, и его пальцы впиваются в кожу бедра и в простынь сбоку от Эндрю. Нил отводит бедра, медленно, почти мучительно вытаскивая член наполовину, заставляя Эндрю почувствовать пустоту, а затем — без предупреждения — делает первый резкий, уверенный толчок вперед, снова погружаясь на всю свою длину, заполняя его до предела. И затем — еще один, и еще, постепенно находя и устанавливая единый, нарастающий ритм, который сводит Эндрю с ума, доводя до самого края исступления. Он инстинктивно немного сдвигается, меняя угол, опуская вторую руку на ключицу Эндрю и опираясь на нее, и теперь он входит под идеальным, выверенным углом, чтобы при каждом движении задевать ту самую, сокровенную точку внутри, и Эндрю не в силах сдержать громкий, сдавленный стон, который рвется из его груди против его воли. Нил — отличный ученик, он схватывает все на лету, и, поняв, какое движение вызывает такую реакцию, он тут же повторяет его — снова и снова, точный и безжалостный, и Эндрю уже буквально видит перед глазами искры и звезды, его тело напряжено как струна, он так близко, так невыносимо близко к кульминации, но он отчаянно не хочет, чтобы это закончилось, так что он хватает свой собственный, текущий на живот член у самого основания, пытаясь отсрочить неизбежное, и запрокидывает голову на подушку, встречаясь взглядом с Нилом — с его мокрой от пота челкой, прилипшей ко лбу, с его сведенными от концентрации бровями, с его внимательными, темными и блестящими глазами. — Блять, Нил... жёстче, — выдыхает он, и его голос звучит хрипло и властно, и Нил, послушный и отзывчивый, тут же меняет тактику, его движения становятся резче, сильнее, глубже, каждый толчок теперь достигает цели с сокрушительной, почти болезненной точностью. После этого все нарастает как снежный ком, неудержимо и стремительно. Нил склоняется над ним еще больше, почти полностью накрывая его своим телом, и начинает вбиваться в него снова и снова — точными, резкими, размашистыми — насколько это позволяет их поза — толчками, и Эндрю уже не уверен, какие именно звуки вырываются из его груди — то ли стоны, то ли рыдания, то ли сдавленные крики, — когда он чувствует, как ногти Нила впиваются в его кожу, оставляя царапины на стыке шеи и плеча, а вторая его рука сдвигается, чтобы обхватить его за талию и тянуть на себя, насаживая его на свой член еще глубже, и Эндрю не знает, как, блять, он вообще должен сдерживаться, когда от каждого такого движения у него в глазах взрываются целые галактики и сверхновые. — Н-нил... — бессвязно бормочет он, уже не понимая сам, чего он хочет — то ли чтобы Нил замедлился и продлил эту пытку, то ли чтобы ускорился и позволил, наконец, сорваться в пропасть. Но Нил, кажется, понимает его без слов — он просто меняет амплитуду, сохраняя прежнюю скорость, но теперь выскальзывая почти полностью, оставляя лишь самый кончик, а затем с громким, мокрым, откровенно пошлым шлепком вбиваясь обратно до самого основания — раз, два и три — и этого оказывается достаточно. Эндрю с силой давит большим пальцем на и без того чувствительную головку своего члена, а после проводит одной рукой одним резким, решительным движением снизу вверх — и кончает — обильно, густо, с судорожными толчками, разбрызгивая горячую сперму по своему сжатому кулаку и животу, его тело выгибается в немой, мощной судороге, прижимаясь к Нилу так — так близко, — что может поклясться в том, что чувствует его глубоко вбитый член где-то в своем животе. Эндрю не знает, сколько времени проходит, пока он лежит с закрытыми глазами, оглушенный и разбитый, но когда он с трудом разлепляет веки, Нил все еще замерший над ним, опирается на дрожащие руки, и выглядит так, словно это он только что пережил самый яркий, самый сокрушительный оргазм в своей жизни — руки трясутся, глаза стеклянные, губы приоткрыты, а по лицу стекают капли пота. Эндрю не знает, сможет ли он произнести хоть одно внятное слово — его язык кажется тяжелым, неповоротливым, словно сделанным из ваты, — но Нил и не требует слов. Он мягко, бережно отстраняется, опуская его ногу, все лежавшую у него на локте, на постель, убирая свою горячую, влажную ладонь с его груди, а после — медленно, осторожно, чтобы не причинить ни малейшего дискомфорта, — вытаскивает свой уже смягчающийся член. Презерватив, который Нил снимает с себя, практически пуст, замечает Эндрю краем затуманенного сознания — вероятно, потому что он действительно высосал из него всю душу еще во время первой части. Ну, что ж. В любом случае, Нил ловко завязывает презерватив и бросает его на пол. Затем он, с неожиданной и трогательной заботливостью, берет уже испачканную футболку и вытирает ею живот и руки Эндрю, стараясь убрать следы спермы, смазки и слюны, после чего отбрасывает и ее в сторону того же презерватива — фу, — и просто падает рядом с Эндрю на спину, тяжело и глубоко дыша, его плечо теплое и твердое прижимается к плечу Эндрю. Комната теперь густо, ощутимо пахнет сексом, потом, кожей и смешанным запахом их обоих, и Эндрю чувствует, как приятно, лениво ноют его мышцы, как расслаблена и податлива его задница, и где-то на самой периферии своего сознания он думает о душе, о том, что им вскоре придется идти мыться, и о том, что он, пожалуй, мог бы кончить еще разок — но позже, когда силы немного вернутся. Ночь, в конце концов, только началась, и она обещала быть долгой.