Красное сухое. Белое полусладкое.

      С утра Красный замок жил не по обычному распорядку. Коридоры, обычно наполненные ленивым эхом шагов и приглушёнными голосами, теперь гудели, как улей. Слуги носились с узлами и плащами, оруженосцы спотыкались под тяжестью шлемов и копий, рыцари спорили вполголоса, проверяя ремни и застёжки. В воздухе висел запах масла, пота и холодного металла.       Иоланта поймала себя на том, что идёт быстрее обычного, словно боялась опоздать к моменту, который всё равно нельзя было отменить.       Люцион ждал её во внутреннем дворе, уже в доспехах. Они сидели на нём не слишком ладно — ремни были затянуты неровно, наплечники чуть смещены, — но он стоял прямо, стараясь не выдать ни волнения, ни страха. Увидев Иоланту, он улыбнулся слишком поспешно, как человек, который хочет убедить прежде всего самого себя. — Всё будет хорошо, — сказал он, не дожидаясь её слов.       Иоланта кивнула. Она знала, что от неё ждут именно этого — спокойного согласия, уверенности, поддержки без лишних вопросов. Она поправила ремень на его плече, задержав руку чуть дольше, чем следовало, и коротко сказала: — Будь внимателен. И не лезь вперёд без нужды.       Он усмехнулся — неловко, почти благодарно. — Я постараюсь.       Больше им нечего было сказать. Всё важное уже было сказано раньше — и, возможно, не до конца.       Когда Люцион ушёл к остальным, Иоланта осталась на месте ещё на мгновение, наблюдая, как его фигура растворяется среди людей и знамён. Ей не хотелось смотреть вслед слишком долго.       Она развернулась — и почти сразу столкнулась взглядом с Тирионом Ланнистером.       Он сидел на рыжем жеребце, в доспехах, выкованных специально для него и с большим топором за спиной. Он находился у края двора, окружённый капитанами и писцами, и говорил быстро и чётко, словно отсекал лишние слова, как ненужные ветви. Увидев Иоланту, он на мгновение замолчал. Их взгляды встретились — без приветствий, без жестов. Только короткое, молчаливое понимание: времени нет.       Тирион кивнул ей — едва заметно. Она ответила тем же. Этого было достаточно.       Иоланта вдруг почувствовала странную пустоту в груди — не страх и не панику, а ощущение, будто всё уже пришло в движение, и остановить его невозможно. Люди делали то, что должны были. Она — тоже.       Она пошла прочь от двора, туда, где шум становился тише, а шаги — медленнее. Септа Красного замка ждала, как ждут не по зову сердца, а потому, что больше идти некуда.       Иоланта вошла в септу Красного замка и сразу поняла, что пришла не одна. Под сводами теснились придворные дамы, рыцари, оруженосцы — все говорили вполголоса, суетились, зажигали свечи.       В детстве её учили молиться ее леди-мать и замковая септа. Тогда это казалось естественным, почти обязательным. Но с тех пор Иоланта редко обращалась к богам, полагая, что её жизнь — дело её собственных решений и воли её отца. Но не сегодня.       У ликов Воина и Матери было больше всего людей. Иоланта окинула толпу взглядом и, не желая стоять в очередях, направилась к тем фигурам, перед которыми почти никого не было.       Она нерешительно подошла к Деве и поставила перед ней свечу — без особых слов, скорее по привычке, чем по внутреннему зову. Затем — к Старице, прося осветить пути и мысли рыцарям и солдатам в этот день.       Перед Неведомым она задержалась дольше. Его фигура была нечеловеческой, пугающе безликой. Иоланта попросила лишь одного — чтобы раненые не мучились, и смерть, если уж она придёт, была быстрой.       К Отцу она подошла последней — и здесь уже не спешила. Иоланта склонила голову, сжимая свечу так крепко, что воск обжигал пальцы, и молилась за своего отца, Матиса Рована. Совсем недавно она получила от него письмо: он вновь созвал знамёна и присоединился к войскам Тиреллов, заключив союз с Ланнистерами.       Иоланта долго стояла перед ликом Отца, шепча почти беззвучно: — Он тоже отец. Он старается быть справедливым и праведным. Прошу, будь справедлив к нему.       В детстве Иоланте казалось, что её отец — живое воплощение Отца: справедливый, властный, вершащий правосудие лорд. Поэтому молиться Отцу за Матиса Рована всегда казалось ей естественным и разумным.       И лишь теперь Иоланта вдруг поняла, что шепчет молитву не только за своего лорда-отца, но и за королевского Десницу — Тириона Ланнистера. Эта мысль кольнула стыдом. Она резко поставила свечу перед ликом Отца так, что огонек едва не погас и поспешно отступила, направляясь к Матери, перед которой, казалось, горели десятки или сотни огней. Здесь она молилась за Люциона. Просила Матерь сохранить ему жизнь и быть к нему милосердной. — Матерь всеблагая, — шептала Иоланта, — смилуйся над моим мужем. Да, он совершил немало грехов, но молю тебя, огради его от стрел и топоров. Он глуп… но он — мой, и я прошу тебя о нем.       Она бережно поставила свечу перед ликом Матери и направилась к фигуре Воина — здесь огней было больше всего. Рыцари Семи Королевств предпочитали молиться именно ему, будто остальные лики существовали лишь для порядка.       Иоланта молилась за своего лорда-отца, прося Воина даровать ему силу и твёрдую руку, а его войскам — стойкость и верность. Затем она сжала свечу крепче и попросила наделить Люциона храбростью — не славой, не победой, а хотя бы мужеством не дрогнуть.       И уже почти без слов, едва шевеля губами, она попросила дать Тириону Ланнистеру ещё немного решимости — и чтобы солдаты поверили в него и пошли за ним.       Иоланта оглянулась, поставила свечу перед ликом Воина. Когда она выпрямилась, столкнулась с Подриком Пейном — оруженосцем Тириона, он тоже молился Воину. Иоланта и Подрик кивнули друг другу, Под шагнул в сторону чтобы уступить ей дорогу и они разошлись. Она уже собралась уйти, но вдруг вспомнила о седьмой фигуре. Кузнец.       Она медленно подошла к его статуе, взяла свечу и на мгновение замерла. — Кузнец, — прошептала Иоланта, — прошу тебя, пусть его план сработает. Пусть цепь, над которой трудилось столько людей, исполнит своё назначение. Я не прошу многого — лишь чтобы замысел Десницы удался.       Она поставила свечу дрожащей рукой и, развернувшись на каблуках, стремительно вышла из септы.