Соль и шоколад

      Утром первым проснулся Хуа Чэн.       Сознание возвращалось к нему очень медленно. Сначала он ощутил тяжесть в висках и тупую, ноющую боль голове, которая будто раскалывала череп на куски. Далее – одеревеневшие мышцы и ломоту в спине, словно его всю ночь пытали.       Хуа Чэн попытался пошевелиться и понял, что не может. Что-то тяжёлое и невероятно тёплое придавило его руку.       Альфа медленно, с неохотой, разлепил веки. В комнату сквозь неплотно зашторенное окно пробивался серый, безрадостный утренний свет, который давил на сознание не хуже любого пресса. Он лежал на своей собственной кровати, на спине. А у его бока, прижимаясь к нему всем телом, спал Хэ Сюань.       Его дыхание, ровное и глубокое, обжигало кожу на шее Хуа Чэна. Рука Хэ Сюаня была перекинута через его талию, властно и бесцеремонно, словно заявляя права на свою территорию. Хуа Чэн всем телом чувствовал тепло другого тела, а их ноги были переплетены так, что он не смог бы сразу понять, где заканчивается он и начинается Хэ Сюань.       Но хуже всего оказался запах.       Вечером, когда альфы буквально ввалились домой к Хуа Чэну, никто даже не подумал о том, чтобы открыть окна на проветривание. И теперь воздух в комнате был густым и спёртым. Горький шоколад и морская соль, запах пота, кожи, секса и какого-то животного, первобытного действа, которое они тут устроили. Их собственные запахи и феромоны, не выветрились, а, наоборот, перемешались, сплелись в один удушливый, навязчивый аромат, который за ночь успел осесть и въесться в кожу. Теперь они оба пахли их смешанным запахом. Этот микс ударил в нос, и Хуа Чэна тут же затошнило. От осознания. От стыда. От ярости. От этого сладковатого привкуса собственного унижения, которое засело глубоко в глотке.       Он резко дёрнулся, пытаясь высвободиться из этих объятий. Рука, онемевшая за ночь, отозвалась неприятным колющим ощущением в мышцах. Он стряхнул с себя руку Хэ Сюаня и отпихнул от себя друга подальше. А друга ли? Хуа Чэн сейчас не хотел даже думать об этом. Вряд-ли после всего, что они творили вчера, их теперь можно назвать друзьями.       Хэ Сюань тут же недовольно заворчал во сне, его пальцы инстинктивно сжались, пытаясь удержать ускользающее тепло, а потом он замер и его дыхание прервалось. Хуа Чэн почувствовал, как тело рядом с ним напряглось. Хэ Сюань проснулся.       Несколько долгих мгновений они лежали неподвижно, затаив дыхание, притворяясь, что ничего не происходит. Что они не лежат голые, липкие, в следах засохшей спермы, которая слегка стягивала кожу, в одной постели, пропахшие друг другом до самых костей.       Первым не выдержал Хуа Чэн. Он с силой оттолкнулся, отползая к краю кровати, и сел, отвернувшись от Хэ Сюаня. Одеяло сползло, обнажив его спину и часть ягодиц, испещрённых царапинами и красными пятнами – немыми свидетелями вчерашней ночи. Каждый след на коже горел, как клеймо.       Хуа Чэн услышал сзади себя копошения. Хэ Сюань тоже сел. Скрип кровати прозвучал оглушительно громко в утренней тишине.       — Блядство, — тихо, сдавленно выдохнул Хэ Сюань. Его голос был хриплым от долгого молчания, а горло саднило от вчерашних стонов.       Хуа Чэн не хотел оборачиваться. Он уставился в стену, чувствуя, как по его спине скользит взгляд Хэ Сюаня. Он ощущал каждое движение другого альфы, слышал каждый его вздох. Воздух между ними сгустился от напряжения, стал тягучим и едким, как яд.       — Хуа Чэн... — начал Хэ Сюань, и его голос сорвался.       — Заткнись, — резко, сквозь зубы, бросил Хуа Чэн. Его собственные пальцы впились в край матраса. В висках стучало, сердце бешено колотилось, сдавливая горло. Он чувствовал себя загнанным в ловушку зверем. — Не говори ничего. Ни слова.       Но молчание было ещё хуже. Оно висело между ними тяжёлой, отвратительной ношей, насквозь пропитанной памятью о вчерашних стонах, о судорожной хватке пальцев, о жарком дыхании в темноте. Стыд сжигал Хуа Чэна изнутри. Стыд за свою слабость, за свою потерю контроля, за то, как легко он поддался этому животному инстинкту. Ему было стыдно, что он не устоял перед искушением и сотворил такое вместе с его лучшим другом. А в паре со стыдом – злость. Слепая, яростная злость на Хэ Сюаня. За его запах, за его прикосновения, за то, что он увидел его таким: беззащитным, жалким, стонущим от удовольствия в его руках. Но самое ужасное – злость на самого себя, потому что часть его, самая подлая и глубинная, вовсе не считала это ошибкой и не жалела о том, что произошло.       Он услышал, как Хэ Сюань тяжело вздохнул, как заскрипела кровать, когда тот поднялся. Послышался шорох ткани: он нашел своё нижнее бельё и штаны.       — Не стоило в это влезать, — сквозь зубы прорычал Хуа Чэн, всё ещё глядя в стену. Его слова прозвучали грубо, но он не мог сейчас сдерживать свои эмоции. Ему нужно было выплеснуть этот яд, направить его на кого-то другого. — Играть в их ебанные игры... Сорваться, как последние…       — Ты сам согласился, — тихо, но чётко парировал Хэ Сюань. Его голос прозвучал неожиданно близко. Он не ушёл. Он стоял прямо за его спиной. — Или ты уже забыл, как подначивал меня перед этим?       Хуа Чэн резко обернулся. Утро выставило напоказ все последствия вчерашнего безумия. Хэ Сюань стоял, натянув на себя помятые брюки. Его торс был голым, на плече красовались свежие синяки – следы зубов Хуа Чэна. Волосы, обычно опрятные и собранные в хвост, теперь растрёпанной чёрной гривой падали на лицо, но сквозь них Хуа Чэн видел его глаза. Они горели холодным, почти враждебным огнём. И в них читалось то же самое: стыд, усталость и злость. Такая же дикая и беспомощная.       — Я не это имел в виду! — Хуа Чэн поднялся с кровати, с ненавистью ощущая, как дрожат его колени. Одеяло позорно сползло на пол. — Я имел в виду всё это! — он резким жестом указал на кровать, на себя, на Хэ Сюаня. — Это... этот пиздец!       — А я что, один во всём этом участвовал? — голос Хэ Сюаня набрал громкости, в нём зазвенели стальные нотки. Он сделал шаг вперёд, и его запах, запах морской бури, ударил в Хуа Чэна с новой силой. — Ты вцепился в меня первым, или мне показалось?       «Показалось». Слово повисло в воздухе, густое и липкое, как их общий пот. Они стояли друг напротив друга, два альфы, обнажённые и уязвимые, но готовые вот-вот накинуться друг на друга. Годы дружбы, подколок, совместной учёбы и вечеринок – всё это рухнуло в один миг, оставив после себя только это гнетущее неловкое чувство и дикое, неконтролируемое раздражение.       Они смотрели друг на друга, тяжело дыша, и в тишине комнаты их дыхание казалось самым громким звуком на свете. Говорить было нечего. Все слова уже были сказаны вчера – губами, зубами, пальцами, стонами. А сегодня оставалось только молчаливое, яростное осознание того, что обратного пути больше нет. Что дверь в их мир, где была их старая дружба, захлопнулась так же громко, как тогда, в том проклятом шкафу. И им теперь предстояло решить, что же делать с этой новой, уродливой и невероятно желанной реальностью, которая повисла между ними.       И тут внутри Хуа Чэна что-то сорвалось с тормозов. Злость, тлевшая под слоем стыда, вырвалась наружу с новой, ослепляющей силой.       — Ты думаешь, это шутка?! — его голос сорвался на низкий, животный рык, совсем как вчера в шкафу. Он сделал шаг вперёд, его плечи напряглись, а пальцы сжались в кулаки. Запах шоколада, горького и пряного, взметнулся в комнате, становясь почти удушающим. — Ты стоишь тут и ведёшь себя так, будто бы это какой-то прикол! Будто ничего не случилось! Ты считаешь, что это нормально?! После всего этого? После того как мы… как ты…       Он не успел договорить. Хэ Сюань, который секунду назад стоял с тем же потерянным и злым выражением лица, вдруг резко дёрнулся. Его золотые глаза, всего мгновение назад полные той же бури, внезапно стали жёсткими и ясными. В них не осталось ни растерянности, ни стыда. Только холодная, стальная решимость:       — Всё, — отрезал он, и его голос прозвучал как приказ, не терпящий возражений и пререканий, тихо, но с такой неоспоримой властью, что Хуа Чэн на секунду осекся. — Замолчи и кончай устраивать концерт. Ведёшь себя, как истеричная омега, которую развели на секс и тут же кинули.       Хэ Сюань резко развернулся, его взгляд скользнул по полу. Он нашёл его помятые алые брюки, валявшиеся у кровати, поднял их и, не глядя, швырнул их прямо в лицо Хуа Чэна.       — Вали в душ. — Его слова были отточенными, как лезвие. — Смой с себя всю эту дрянь. И этот свой истеричный запах. Пока не придёшь в себя – даже не смей вылезать. Иначе я тебя выгоню к херам отсюда.       Тяжёлая ткань хлопнула Хуа Чэна по лицу, и этот внезапный, унизительный жест начисто выбил из него всю ярость, оставив лишь ошеломление. Он машинально поймал штаны, не в силах вымолвить ни слова. Его сущность альфы попыталась взбунтоваться против такого обращения, но тело, измотанное и разбитое, уже подчинилось.       — Это моя квартира, — Хуа Чэн явно стушевался от такого приказного тона своего друга и начал быстро успокаиваться.       — Спорить со мной вздумал?! — альфа глухо зарычал и бросил на Хуа Чэна взгляд, полный ярости.       Хэ Сюань не стал ждать ответа. Он повернулся и вышел из спальни твёрдыми, отмеренными шагами, оставив Хуа Чэна одного в центре комнаты, с комком дорогой ткани в руках.

***

      Стоя под ледяными струями душа, Хуа Чэн впивался пальцами в кафельную плитку, пытаясь смыть с себя не только пот и остатки вчерашнего, но и это гнетущее чувство. Запах морской соли, казалось, намертво въелся в его кожу, смешиваясь с его собственным ароматом, создавая ту самую смесь, от которой его тошнило. Он тёр кожу мочалкой до красноты, пока тело не заныло, но ощущение чужеродности не проходило.       Спустя почти час он, наконец, выключил воду. Завернувшись в банный халат, Хуа Чэн вышел в коридор. Мимо него в ванну тут же проскочил Хэ Сюань, следуя его примеру.       Хуа Чэн прошёл в спальню, чтобы найти себе одежду. На стуле, куда он накануне с таким пафосом бросил свой алый пиджак, лежала аккуратно сложенная стопка его же, Хуа Чэна, домашней одежды: мягкие чёрные штаны и просторная серая футболка. Рядом валялась смятая чёрная водолазка Хэ Сюаня. Видимо, пока Хуа Чэн был в душе, тот уже успел залезть в его шкаф, достать всё необходимое себе и Хуа Чэну, а теперь мылся, смывая с себя... его. Хуа Чэна. Его запах и другие следы их вчерашней ночи. Эта мысль была странной и заставляла что-то ёкнуть под рёбрами.       Он быстро оделся. Ткань пахла привычным кондиционером, но сквозь неё всё равно пробивался тот самый удушливый смешанный запах шоколада и соли. Он был повсюду. Казалось, он успел навсегда впитаться в квартиру Хуа Чэна.       Прошло ещё минут двадцать. Дверь ванной открылась, и в коридор вывалилось облако пара. Из него появился Хэ Сюань. Он был в одежде Хуа Чэна: в его штанах и футболке, которая была ему немного маловата, обтягивая рельеф мышц. Его влажные волосы были рассыпаны по плечам, с них стекала вода, тут же впитываясь в ткань. Он прошёл мимо, не глядя на Хуа Чэна, и направился на кухню.       Хуа Чэн, не находя себе места, последовал за ним.       Он остановился в дверном проёме. Хэ Сюань стоял спиной к нему у кофеварки. Его плечи были напряжены, а пальцы с такой силой сжимали край столешницы, что костяшки побелели. Он уже успел включить её и теперь ждал, когда кофе приготовится. Альфа молча смотрел в окно на серое небо, а вся его поза кричала о таком же напряжении и внутренней битве, что бушевала и в Хуа Чэне.       Воздух на кухне был свежее, чем в спальне. Но под запахом кофе, который уже начинал виться из кофеварки, оба альфы отчётливо чувствовали одно: тяжёлую недосказанность, которая висела между ними и требовала разъяснений.       Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Хуа Чэн, всё ещё стоя в дверном проёме, почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Он видел, как напряжена спина Хэ Сюаня, и понимал, что тот так же разбит и потерян. Нужно было сказать хоть что-то. Что угодно.       В тот же самый момент Хэ Сюань, не выдержав давящего молчания, резко развернулся к нему.       Они заговорили почти одновременно. Их голоса были пропитаны неловкостью:       — Слушай…       — Послушай…       Они замолчали, встретившись взглядами. Смущение, невольное и жгучее, накатило новой волной. Хуа Чэн отвёл глаза, разглядывая узор на кафельном полу. Хэ Сюань провёл рукой по влажным волосам, смахнув с лица непослушные пряди.       — Говори, — сквозь зубы выдохнул Хэ Сюань, первым справившись с замешательством.       — Нет, ты... — начал Хуа Чэн, но слова застряли в горле. Все его привычные колкости и уверенность испарились, оставив лишь щемящую пустоту.       Хэ Сюань тяжко вздохнул. Он налил две чашки чёрного кофе и с таким громким стуком поставил одну перед Хуа Чэном, что тот вздрогнул. Затем он облокотился о столешницу, сжав свою чашку так, будто она была его единственным спасением. Его золотые глаза, уставшие и серьёзные, были прикованы к Хуа Чэну.       — Всё, хватит, — его голос был низким и хриплым, но не менее твёрдым. — Мы не можем просто сделать вид, что ничего не было. Притвориться, что не пытались трахнуть друг друга как последние животные в твоей же постели. Нам нужно… это обсудить.       Слово «обсудить» прозвучало нелепо и чудовищно неуместно по отношению к тому безумству, что они учинили. Хуа Чэн фыркнул, но в его смешке не было веселья – одна лишь горькая истерика.       — Обсудить? — он с вызовом поднял на него взгляд. — И что именно? Технику? Как мы будем трахаться в следующий раз? Или то, как мы чуть не перегрызли друг другу глотки?       — Обсудить, почему это случилось! — резко парировал Хэ Сюань, его пальцы ещё сильнее сжали кружку. — Мы же не просто напились! Это не просто спонтанная ёб... — он запнулся, с трудом подбирая слова. — Это было не просто так. И мы оба это знаем.       В его голосе прозвучала такая неуверенность, такая несвойственная ему уязвимость, что Хуа Чэн оторопел. Его собственная защитная стена дала трещину.       — А что мы должны знать? — Хуа Чэн развёл руками, и в его жесте была вся его растерянность. — Мы альфы. Сцепились как кобели из-за феромонов и выпивки. Всё просто.       — И многих ты видел альф, которые по первому зову бегут трахаться с другим альфой?       — Ну, в теории, это ведь могло случиться рано или поздно…       — Врёшь, — тихо, но очень чётко сказал Хэ Сюань. Он отставил чашку и сделал шаг вперёд. Его запах, уже чистый, без примеси вчерашней ярости, но всё такой же властный, снова ударил в ноздри Хуа Чэну. — Это началось не вчера. И не в том чёртовом шкафу. Ты... — он заколебался, ища силы продолжить, — ты всегда ко мне лез. Дразнил. Проверял на прочность. Как будто ты не мог и минуты просто... просто молча со мной посидеть.       Хуа Чэн замер, его глаза расширились. Эти слова попали в самую цель, в ту самую глубоко спрятанную правду, в которой он боялся признаться самому себе.       — Это потому что ты... — голос Хуа Чэна сорвался на хриплый шёпот. Он отвёл взгляд, чувствуя, как горит лицо. — Потому что ты всегда смотрел на меня так, будто я тебя бешу. Будто ты меня на дух не переносишь. А я... я просто пытался... привлечь твоё внимание. Как последний идиот.       Признание повисло в воздухе, такое тихое и оглушительное, что на мгновение в кухне воцарилась полная тишина. Даже звук работающей кофеварки отошёл на второй план.       Хэ Сюань смотрел на него и гнев в его глазах медленно таял, сменяясь чем-то неуловимым, шокированным и… кажется, Хэ Сюань начал догадываться.       — Бесил? — наконец выдавил он, и его губы дрогнули в подобии горькой улыбки. — Да, бесил. До чёртиков. Каждый день. Потому что ты был таким... таким ярким, наглым, невыносимым. И все омеги вокруг тебя вились, как пчёлы вокруг сладкого. А я... — он с силой провёл рукой по лицу, — я стоял рядом и сходил с ума от этого. От твоего запаха. От твоих ухмылок. От того, что ты ко мне прикасался просто так, а у меня от этого… сносило крышу.       Они смотрели друг на друга, тяжело дыша, как будто снова оказались в том тесном шкафу. Годы взаимных подколок, скрытых взглядов, притворного безразличия и настоящего, жгучего раздражения – всё это сложилось в одну ясную, невероятную картину.       — Так значит... — Хуа Чэн начал и сглотнул, его сердце колотилось где-то в горле. — Всё это время... мы оба…       — Да, — коротко и обречённо выдохнул Хэ Сюань, словно с него сняли тяжёлый груз. — Похоже на то. Два придурка.       Он медленно покачал головой, и в его золотых глазах плеснулась не злость, а что-то неуловимое: смесь стыда, облегчения и того самого сокрытого чувства, которое годами пряталось за маской дружеских подколов.       Хуа Чэн не нашёлся с ответом. Все слова казались теперь пустыми и ненужными. Вместо этого он сделал неуверенный шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. И в этот раз в его движении не было вызова. Была лишь вопросительная, робкая надежда.       Он остановился прямо перед Хэ Сюанем, так близко, что мог разглядеть мельчайшие детали его лица: капли воды на ресницах, лёгкую тень усталости под глазами, напряжённую линию сжатых губ. Воздух снова сгустился, но теперь в нём не было прежней ярости. Он был наполнен чем-то новым – хрупким, звенящим и невероятно лёгким.       Хуа Чэн не говорил ничего. Он просто смотрел. Впитывал его черты, этот знакомый до боли и вдруг ставший совершенно новым образ. Он видел в его золотых глазах то же смятение, ту же бурю, что бушевала и в нём самом. И под всем этим – тихий, робкий ответный отклик.       Секунды растягивались, наполняясь биением их сердец, которое, казалось, теперь стучало в унисон. Хэ Сюань не отводил взгляда, его грудь тяжело вздымалась, но он не отступал. Он позволил Хуа Чэну смотреть. Позволил этому молчанию говорить за них обоих.       И когда напряжение достигло пика, Хуа Чэн наконец разомкнул губы. Его голос прозвучал тихо, без привычной насмешки или злости, почти шёпотом, полным неподдельной неуверенности.       — И что теперь? — выдохнул он, его глаза всё так же были прикованы к Хэ Сюаню. — Мы всё выяснили. Разложили по полочкам. Узнали, что мы оба... что все эти годы... — он сглотнул, не найдя силы закончить мысль. — Что мы будем со всем этим делать, Хэ Сюань?       Вопрос повис в воздухе между ними, самый важный и самый страшный из всех возможных. В нём была вся их тревога, вся надежда и вся та пучина неизвестности, что открылась перед ними, стоило лишь признаться в своих чувствах.       Хуа Чэн не требовал и не умолял. Он спрашивал. Как равный – равного. Как тот, кто отдал свою уязвимость в руки другого и теперь замер в ожидании ответа, который определит всё, что будет дальше.       Хэ Сюань замер. Его золотые глаза, всего мгновение назад отражавшие бурю признания, теперь стали глубокими и задумчивыми. Он смотрел на Хуа Чэна, словно впервые видя его по-настоящему: без масок, без защитных колкостей, просто человека, который так же напуган и растерян, как и он сам.       Тишина длилась невыносимо долго. Хуа Чэн чувствовал, как по его спине бегут мурашки, а сердце колотилось в груди, пропуская удар за ударом.       И тогда Хэ Сюань медленно выдохнул. Напряжение в его плечах спало, сменившись странной, непривычной мягкостью и даже какой-то смущённостью.       — Я не знаю, — начал он тихо, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Была лишь усталая, оголённая честность. — Я не знаю, как это должно работать. Два альфы... это не то, что можно встретить каждый день. — Он на секунду замолчал, подбирая слова. — Но... если ты не против... — он сделал крошечную, почти незаметную паузу, и в его глазах мелькнула та самая робкая надежда, — мы могли бы просто… попробовать.       Последнее слово прозвучало так тихо, что его почти поглотил гул холодильника. Но Хуа Чэн услышал. Услышал и почувствовал, как камень свалился с его души, уступая место чему-то тёплому и трепетному.       Попробовать. Не обещать. Не клясться. Не строить планы. Просто... попробовать. Сделать шаг в эту новую, пугающую неизвестность вместе.       Уголки губ Хуа Чэна дрогнули в лёгкой, неуверенной улыбке. В его тёмных глазах погасли последние всполохи бури, уступив место тихому, глубокому спокойствию.       — Да, — он кивнул, и его голос тоже стал тише, мягче. — Мы могли бы попробовать.       Они не бросились в объятия, не стали целоваться. Не было в этом порыве необходимости. Вместо этого между ними повисло новое, немного неловкое молчание. Они стояли друг напротив друга, словно два усталых воина, заключивших перемирие на развалинах старой войны, и впервые за долгие годы видели перед собой не противника, а союзника.       Хэ Сюань опустил взгляд на свои руки, всё ещё сжимавшие край столешницы, и медленно разжал пальцы.       — Кофе стынет, — произнёс он, и в его голосе прозвучала привычная практичность, но теперь она была лишена прежней резкости.       — Ага, — Хуа Чэн взял свою чашку. Глоток горького, еле тёплого кофе показался ему самым вкусным в его жизни.       Они больше ни о чём не говорили. Не было необходимости. Самый главный разговор состоялся. А впереди... впереди у них было время. Время, чтобы попробовать.

***

      Три месяца пролетели незаметно.       За окном уже давно выпал первый снег и землю покрывало белоснежное полотно, а в квартире Хуа Чэна пахло какао и горячим, свежеиспечённым яблочным пирогом. За три месяца их странное, зыбкое «попробуем» приобрело некую форму и суть. Уже не было панических звонков посреди дня или неловких завтраков, когда оба пялились в свои тарелки и боялись посмотреть друг другу в глаза. Появились и свои привычки, свои шутки и своя, новая, ещё не до конца устоявшаяся, но уже прочная близость.       Сообщение от Хуа Чэна пришло под вечер, когда Хэ Сюань как раз собирал вещи после пар.       «Если Его Величество сможет отложить свой занудный конспект по макроэкономике, то заскакивай. Захватил тот вестерн, на который ты ворчал, что мы его не посмотрели. И испёк твой любимый пирог.»       Хэ Сюань усмехнулся, проводя пальцем по экрану. «Занудный конспект» – были его собственными словами, брошенными на днях в сердцах. Хуа Чэн запоминал всё, что говорил Хэ Сюань.       «Пирог – веский аргумент. Буду через час. Только не начинай без меня, ковбой.» — ответил он и, отправив сообщение, задумался на секунду. Потом решительно развернулся и направился не к дому Хуа Чэна, а в сторону магазина и круглосуточной аптеки на соседней улице.       Он чувствовал себя немного идиотом, стоя у витрины с разными упаковками презервативов. Выбор был достаточным, чтобы успеть смутиться, пока изучаешь их все. Он быстренько схватил первую попавшуюся подходящую упаковку, рассчитался на кассе, сунул её в самый низ рюкзака, поверх учебников, и поспешил к выходу, чувствуя, как по шее разливается лёгкий жар. Глупо. Они ведь оба взрослые люди. Но эта маленькая, неприметная коробочка в рюкзаке делала мысль о предстоящем вечере чем-то большим, чем просто вкусный ужин и интересный фильм.       Дверь в квартиру Хуа Чэна он открыл своим ключом – ещё одна новая, приятная деталь их жизни. Уже в прихожей Хэ Сюань ощутил запах выпечки и услышал, как из колонки в гостиной тихо лилась джазовая мелодия.       — Я дома! — крикнул Хэ Сюань, снимая куртку.       — Иди на кухню! — донёсся голос как раз оттуда. — Пирог ещё тёплый, но если ты будешь копаться, я сам всё съем.       Хэ Сюань прошёл на кухню. Хуа Чэн стоял у стола, разрезая на две части румяную сладость. На нём была простая красная футболка и мягкие спортивные штаны. Такой домашний, уютный и нежный. Таким его не видел почти никто. Таким он теперь позволял видеть себя Хэ Сюаню.       — Не посмеешь, — фыркнул Хэ Сюань, ставя на стол пакет с бутылкой вина. Его взгляд скользнул по знакомой фигуре, по длинным пальцам, держащим нож, и что-то тёплое и нетерпеливое кольнуло внизу живота. Он сбросил рюкзак на ближайший стул. Сегодня учебникам там явно не место.       — Ну что, — Хуа Чэн обернулся, и в его разноцветных глазах вспыхнул тот самый огонёк, смесь озорства и обещания, от которого у Хэ Сюаня по-прежнему перехватывало дыхание. — Начинаем наш киновечер? Или есть другие предложения?       Хэ Сюань лишь многозначительно хмыкнул, беря свою тарелку с пирогом и уходя в гостиную. Теперь запах горького шоколада и морской соли в квартире был не следом отчаяния, а их общей, привычной и желанной реальностью. И сегодняшний вечер сулил всё, чтобы эта реальность стала ещё жарче и насыщеннее.       Они устроились на диване в полутёмной комнате, где единственным источником света был экран ноутбука. Хуа Чэн запустил фильм и начальные титры поплыли под неторопливую оркестровую музыку. Пирог и вправду был восхитительным: рассыпчатым, с идеальным балансом кислинки и сладости. Первые несколько минут они ели молча, погруженные в происходящее на экране.       Но очень скоро внешний мир начал терять чёткие очертания.       Первым изменился запах. Лёгкий, фоновый аромат шоколада, всегда витавший вокруг Хуа Чэна, стал гуще, насыщеннее, в нём проступили тёплые, пряные нотки, будто кто-то растопил плитку дорогого десерта. Он был не навязчивым, а… соблазнительным.       Хэ Сюань сделал глоток вина, чувствуя, как по его собственным жилам в ответ пробежала волна тепла. Его запах, обычно сдержанный, как морской бриз, тоже начал меняться, становясь глубже, солонее, с едва уловимым металлическим оттенком надвигающейся бури.       Они не смотрели друг на друга, уставившись в экран, но атмосфера между ними сгущалась с каждой секундой.       Потом начались взгляды. Хуа Чэн отвлёкся от фильма, его взгляд скользнул по профилю Хэ Сюаня, задержался на линии его скулы, на том, как двигается его кадык, когда он глотает вино. Этот взгляд был тяжёлым, тёплым, физически ощутимым. Хэ Сюань почувствовал его на своей коже, как прикосновение. Он обернулся, и их взгляды встретились на долю секунды – быстрые, горячие, полные взаимного влечения. Они оба тут же отвели глаза друг от друга, сделав вид, что смотрят фильм, но щёки Хэ Сюаня покрылись лёгким румянцем.       И, наконец, прикосновения. Хуа Чэн отставил пустую тарелку на журнальный столик и откинулся на спинку дивана. Его рука, лежавшая на колене, нечаянно коснулась руки Хэ Сюаня. Никто не отодвинулся. Касание ощущалось обжигающим. Пальцы Хуа Чэна шевельнулись, едва заметно проведя по его ладони. Хэ Сюань замер, его дыхание на мгновение прервалось. В ответ он тоже пошевелил рукой, позволив своему мизинцу лечь поверх мизинца Хуа Чэна. Этот крошечный, почти невинный контакт был громче любого взрыва на экране.       Фильм шёл своим чередом, но они уже давно не смотрели и не слушали его. Весь их мир сузился до дивана, до этого звенящего воздуха, наполненного их запахами, которые становились с каждой секундой всё ярче, до точки соприкосновения их рук.       Хуа Чэн медленно повернул голову. Его разноцветные глаза горели в полумраке огнём, в котором не осталось и тени игривости. Там было только дикое, нетерпеливое желание.       — Хэ Сюань… — его голос прозвучал низко и хрипло, перекрывая диалоги с экрана.       Хэ Сюань обернулся к нему. Его чёрные зрачки были расширены, губы приоткрыты. Он уже не пытался притворяться. Он просто кивнул, коротко и почти незаметно. Слов не требовалось.       Они оба хотели одного и того же. И ждали этого уже целый вечер. С момента, когда Хэ Сюань купил ту самую маленькую коробочку, а Хуа Чэн поставил в духовку пирог, зная, чем на самом деле закончится эта ночь.       Хуа Чэн двинулся первым. Медленно, давая Хэ Сюаню время отстраниться, он приподнялся, навис над ним, заслонив собой свет экрана. Его рука поднялась, чтобы коснуться его щеки, но Хэ Сюань встретил её на полпути, переплетая их пальцы.       Фильм тут же был поставлен на паузу и перестал существовать вовсе. Пирог отложен в сторону. Пришло время для главного события вечера, которого они так долго ждали.       Их губы встретились не в яростном столкновении, как когда-то в том злополучном шкафу, а в глубоком, медленном, чувственном поцелуе. В нём не было прежней битвы, но разгорающаяся страсть никуда не делась: она лишь сменила тактику, стала более осознанной, более выверенной. Хуа Чэн издал низкий, одобрительный стон, его свободная рука вцепилась в бок Хэ Сюаня, притягивая его ближе.       Затем его пальцы, ловкие и нетерпеливые, нашли подол футболки Хэ Сюаня и скользнули под неё. Прикосновение к горячей, упругой коже на его спине и боках заставило Хэ Сюаня вздрогнуть и утянуть Хуа Чэна в более глубокий поцелуй. Его собственные руки сомкнулись под лопатками Хуа Чэна, сжимая ткань его алой футболки.       Казалось, всё шло по плану Хуа Чэна – он задавал ритм, он был сверху, он контролировал ситуацию. Но именно в этот момент, когда его пальцы начали вырисовывать узоры на пояснице Хэ Сюаня, тот совершил неожиданный манёвр.       Его руки, лежавшие на спине Хуа Чэна, внезапно напряглись. Резким, отточенным движением, используя элемент неожиданности и собственный вес, он перекатил их, меняя позиции. Мир для Хуа Чэна опрокинулся. Одной рукой Хэ Сюань прижал его запястье к дивану над головой, а другой упёрся в подлокотник, оказавшись сверху, загородив весь мир собой.       Дыхание перехватило у обоих. Хуа Чэн, ошеломлённый таким поворотом, смотрел снизу вверх на Хэ Сюаня. Его глаза горели не гневом, а диким, тёмным азартом. Губы, припухшие от поцелуя, приоткрылись:       — Что… — начал он, но Хэ Сюань не дал ему договорить.       — Нет, — его голос прозвучал хрипло, но с неоспоримой твёрдостью. Золотые глаза сузились, в них плясали отблески с экрана и непокорная решимость. — Сегодня… я хочу быть сверху.       Эти слова, тихие, но уверенные, повисли в воздухе, густые, как мёд. Они не были вызовом. Они были заявлением. Просьбой. Признанием.       Хуа Чэн замер под ним. Вся его сущность взбунтовалась против такого положения, против потери контроля. Но тело… его тело отозвалось на это странным, глубоким трепетом. Мысли спутались, уступая место более примитивным, более жгучим ощущениям.       И он сдался.       Его тело обмякло под Хэ Сюанем, и тихий, сдавленный выдох, больше похожий на стон, вырвался из его груди, словно немое приглашение.       Увидев это, Хэ Сюань отпустил его запястье. Его взгляд смягчился, стал почти нежным. Он медленно, давая Хуа Чэну привыкнуть к этой новой роли, склонился и снова приник к его губам. Но теперь этот поцелуй был другим: нежным, почти благодарным. Его обжигающие ладони нашли путь под его футболку. Пальцы скользнули по рёбрам, исследуя каждый мускул, каждую впадину, заставляя кожу гореть под прикосновениями.       Хуа Чэн откинул голову назад, обнажая горло, его веки сомкнулись. Он больше не пытался контролировать ситуацию, а позволил себе чувствовать и отдаться моменту. Каждое прикосновение рук Хэ Сюаня, каждый его вздох, каждый пробегающий по коже табун мурашек был для него откровением. Это была непривычная, головокружительная уязвимость. И это было невыносимо сладко.       Он был альфой, сильным и властным. Но в эту ночь, под ладонями Хэ Сюаня, он учился другой силе – силе доверять и принимать. И это, возможно, было самым большим удовольствием из всех, что он когда-либо испытывал.       Именно в этот момент, когда губы Хэ Сюаня уже спустились к его ключице, оставляя на коже влажные, горячие следы, тот внезапно замер. Он приподнялся, его дыхание, сбившееся и тёплое, обожгло ухо Хуа Чэна.       — Подожди немного, А-Чэн… — его голос прозвучал томно, низко, почти шёпотом, от которого по спине Хуа Чэна пробежала новая, ещё более острая дрожь.       И прежде чем Хуа Чэн успел что-то понять или начать протестовать, Хэ Сюань легко и проворно соскользнул с него и с дивана, оставив его лежать одного, распалённого и недоумевающего. Хуа Чэн приподнялся на локтях, его взгляд, затуманенный желанием, следовал за фигурой Хэ Сюаня, который направился к стулу, куда был брошен его рюкзак.       Хэ Сюань расстегнул молнию, запустил руку внутрь и через секунду извлёк оттуда ту самую маленькую, неприметную коробочку. Он повернулся, держа её в руке, и его золотые глаза встретились с горящим взглядом Хуа Чэна.       И тут по лицу Хуа Чэна поползла медленная, понимающая, наглая ухмылка. Вся его прежняя уязвимость куда-то испарилась, уступив место привычной колкости.       — О-о-о, — протянул он, с наслаждением наблюдая, как по скулам Хэ Сюаня разливается лёгкий румянец. — А ты, оказывается, пришёл сегодня сюда с... конкретными намерениями. И даже подготовился. Как предусмотрительно.       Хэ Сюань не смутился. Напротив, его губы изогнулись в хищной, откровенной усмешке. Он сделал шаг вперёд, к дивану, не сводя с Хуа Чэна глаз, и бросил коробочку с презервативами ему в грудь.       — Думал, я к тебе гол как сокол приду? И ты разве не надеялся на это, как последний развратник, когда пёк свой пирог? — парировал он, его голос снова приобрёл те властные, стальные нотки. Он наклонился над ним, уперев руки в спинку дивана по обе стороны от его головы, снова загораживая собой весь свет. Его запах, густой и яркий, ударил в нос. — Так что хватит зубы заговаривать. Говори, где у тебя смазка. Или хочешь, чтобы я искал её по всей твоей квартире сам?       Вопрос повис в воздухе, прямой, грубый и невероятно возбуждающий. Хуа Чэн задержал дыхание, чувствуя, как его собственное тело отзывается на этот тон лихорадочной дрожью. Он облизнул внезапно пересохшие губы, всё ещё не в силах сдержать улыбку.       — Прикроватная тумба, верхний ящик, — выдохнул он, и его голос звучал хрипло от нарастающего возбуждения. — Не царапай её, ящик дорогой.       Хэ Сюань коротко усмехнулся, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и обещающее.       — Как прикажете, Ваше Величество, — проворчал он, отходя от дивана, чтобы достать заветный флакон.       Хуа Чэн, оставшись один, откинулся на подушки, чувствуя, как бешено стучит сердце. Предвкушение висело в воздухе гуще, чем когда-либо. Он следил за движениями Хэ Сюаня, за тем, как тот легко нашел нужный ящик и так же легко захлопнул его, сжимая в ладони небольшой флакон. Казалось, он знал эту комнату как свою собственную. Возможно, так оно и было.       Но вместо того, чтобы сразу вернуться к дивану с победным видом, Хэ Сюань замер на мгновение, его взгляд скользнул по фигуре Хуа Чэна, растянувшейся на диване в немом вопросе. В его золотых глазах плясали не только желание, но и какая-то новая, тёплая уверенность. Он не стал торопиться.       Хэ Сюань медленно вернулся, и вместо того чтобы сразу приступить к делу, он снова опустился на колени рядом с диваном, на уровень с Хуа Чэном. Флакон с мягким стуком упал на журнальный столик рядом.       — Спешить некуда, — тихо произнёс Хэ Сюань, его голос был низким и вкрадчивым, шёпот в полумраке звучал от этого ещё более возбуждающе.       Его руки снова нашли лицо Хуа Чэна. Большие, тёплые ладони прикоснулись к его щекам, большие пальцы провели по скулам, заставляя того непроизвольно прикрыть глаза. Это было нежное, почти любопытное прикосновение, полное какого-то благоговения. Затем Хэ Сюань наклонился и их губы снова встретились.       Этот поцелуй был другим. Медленным, глубоким, бесконечно сладостным. В нём не было прежней поспешности или вызова. Было лишь наслаждение самим процессом, вкусом губ друг друга, на которых ещё осталась сладость пирога, тёплым дыханием, смешивающимся в одно. Хуа Чэн ответил с той же неторопливой страстью, его пальцы вцепились в волосы Хэ Сюаня на затылке, притягивая его ближе, глубже втягивая в поцелуй.       И только когда они оба потеряли счёт времени и пространству, погрузившись в эти бесконечные прикосновения, Хэ Сюань начал своё медленное наступление.       Его пальцы спустились с щёк на шею, ощущая пульс, бешено стучащий под тонкой кожей. Потом губы последовали за ними. Он оторвался от его рта, чтобы оставить горячий, влажный поцелуй у него под челюстью, заставив Хуа Чэна сдавленно вздохнуть.       — Хэ Сюань… — прошептал тот, его голос дрогнул, а пальцы сильнее сжались в волосах.       — Тихо, — так же тихо ответил Хэ Сюань, его дыхание обжигало кожу. — Не спеши никуда.       Его руки нашли подол той самой алой футболки. Пальцы скользнули под ткань, ладони легли на горячие бока, и Хуа Чэн вздрогнул, его живот невольно втянулся от этого внезапного горячего прикосновения. Не отрывая губ от его шеи, Хэ Сюань медленно, сантиметр за сантиметром, стал стаскивать с него футболку. Ткань скользила по коже, обнажая сначала пресс, потом грудь, ключицы. Каждый новый участок кожи тут же становился мишенью для его губ и языка.       Он целовал его грудь, задерживаясь на сосках, заставляя Хуа Чэна выгибаться и хрипло стонать, его пальцы впивались в плечи Хэ Сюаня. Он исследовал каждую мышцу на его торсе, каждый шрам, оставшийся с детства, каждую родинку, словно составляя новую трепетную карту любви его тела.       Когда футболка была наконец снята и отброшена в сторону, Хэ Сюань отодвинулся на мгновение, чтобы посмотреть. Его глаза, тёмные от желания, скользили по обнажённому торсу Хуа Чэна, залитому мерцающим светом с экрана.       — Красивый, гадина, — выдохнул он с какой-то почти звериной откровенностью, и от этих простых слов у Хуа Чэна сжалось всё внутри.       Он не стал отвечать. Вместо этого его руки потянулись к Хэ Сюаню, стаскивая с альфы его собственную футболку. Хэ Сюань не сопротивлялся, позволив снять её и отбросить вслед за футболкой Хуа Чэна. Они снова слились в поцелуе, теперь уже совсем другом, более жадном и отчаянном. Хэ Сюань прильнул к Хуа Чэну. Кожа к коже. Жар к жару.       И снова Хэ Сюань взял инициативу. Его поцелуи и ласки медленно, неумолимо поползли вниз. К пупку. К поясу штанов. Каждое прикосновение его губ заставляло мышцы Хуа Чэна напрягаться и вздрагивать в предвкушении. Хэ Сюань медленно потянул за шнурок на штанах Хуа Чэна. Звук шуршашей ткани прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты.       Хэ Сюань медленно, но уверенно потянул штаны вместе с нижним бельём вниз. И когда последний барьер был наконец снят, и Хуа Чэн остался полностью обнажённым перед его взглядом, Хэ Сюань замер, его дыхание стало прерывистым. Он смотрел на него, открытого и уязвимого, и в его глазах читалось не просто желание, а нечто большее. Нечто глубокое и совершенно потрясающее.       — А-Чэн… — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный такого благоговения, что у Хуа Чэна перехватило дыхание.       И только тогда, выдержав эту бесконечно долгую, напряжённую паузу, Хэ Сюань протянул руку к тому самому флакону, что лежал на столике. Щелчок открывающейся крышки прозвучал оглушительно громко.       — Расслабься, — его шёпот был грубым, но в нём сквозила неподдельная забота. Он нанёс прохладную жидкость на пальцы, и первое прикосновение к его входу заставило Хуа Чэна резко дёрнуться и напрячь все мышцы. Инстинкт кричал об опасности, о вторжении, о неприемлемости такого положения.       — Тихо, А-Чэн, тихо. Это всего лишь я, — Хэ Сюань не стал давить. Вместо этого он снова склонился к его губам, возобновив глубокий, отвлекающий поцелуй. Его свободная рука ласкала его грудь, твёрдый живот, бёдра, член – всё, что только могло отвлечь и усмирить бунтующую природу альфы. — Всё хорошо. Я же с тобой.       Его палец начал осторожные движения. Хуа Чэн застонал прямо в его губы, его тело извивалось между желанием оттолкнуть и желанием прижать ближе. Это было невыносимое, сладкое противостояние.       — Доверься мне, — прошептал Хэ Сюань, отрываясь от его губ и глядя ему прямо в глаза. В его золотых омутах не было насмешки или торжества – только твёрдая уверенность и та самая, растапливающая весь лёд, нежность. — Я не причиню тебе боли.       И Хуа Чэн попытался. Он пытался расслабиться, отдаться, довериться. Но когда Хэ Сюань, убедившись, что первый палец двигается свободно, добавил второй, его сущность взбунтовалась окончательно. Мышцы живота напряглись до боли, а низ горел от непривычного растяжения.       — Не могу... — вырвалось у Хуа Чэна, его голос звучал сдавленно и почти отчаянно. Он откинул голову назад, его пальцы впились в плечи Хэ Сюаня. — Чёрт, Хэ Сюань, не могу так. Сука... сущность... не даёт...       Он не договорил, но Хэ Сюань всё понял. Он видел это напряжение, эту внутреннюю борьбу, которая была сильнее любого физического дискомфорта. Он медленно убрал пальцы, и Хуа Чэн тут же выдохнул с облегчением, его тело обмякло.       Наступила тяжёлая пауза. Хуа Чэн лежал, закрыв глаза, дыша неровно, чувствуя жгучее разочарование в самом себе. Он хотел этого, хотел Хэ Сюаня, но его же собственная природа вставала на дыбы, готовая рвать и метать.       И тогда Хэ Сюань наклонился и мягко поцеловал его в лоб.       — Ничего, — прошептал он. Его голос был удивительно спокоен. — Не заставляй себя. Есть другой способ.       Хуа Чэн открыл глаза, встретившись с его понимающим взглядом.       — Давай… давай попробуем поменяться местами, — выдохнул Хуа Чэн и в его голосе прозвучала не просьба, а почти мольба. Так ему было проще. Так он мог контролировать глубину и темп. Так его сущность не чувствовала бы себя униженной.       Хэ Сюань смотрел на него несколько секунд, и Хуа Чэн видел, как в его глазах мелькают мысли. Он видел мимолётную тень разочарования – не от отказа, а от осознания, что он не смог помочь расслабиться своему партнёру. Но потом эта тень рассеялась, уступив место той самой тёплой, всепонимающей нежности.       — Хорошо, — просто сказал Хэ Сюань. И в этом не было никакого унижения. Наоборот, это забота о комфорте того, кого он любил.       Он мягко перекатил их, позволяя Хуа Чэну занять позицию сверху. Хуа Чэн оказался над ним, его распалённое тело прижалось к Хэ Сюаню, и на его лице наконец сошло на нет всё напряжение.       И тут Хэ Сюань, лёжа под ним, протянул руку к той самой коробочке с презервативами, что завалялась где-то на диване.       — А это, — его губы тронула лёгкая ухмылка, — мы всё же наденем. Ради твоего же комфорта. Не зря же я, как последний озабоченный подросток, за ними в аптеку бегал.       Хуа Чэн фыркнул, но взял коробку, быстрым движением вскрыл её и извлёк одну штучку. Его пальцы, обычно такие ловкие, слегка дрожали, когда он разрывал упаковку. Он взял в руки член Хэ Сюаня, уже твёрдый и готовый, и медленно, не сводя взгляд с его глаз, раскатал на него резиновое изделие. Этот простой, бытовой жест в данной ситуации казался невероятно интимным и крайне возбуждающим.       Теперь они были готовы. Хуа Чэн навис над ним, его колени упёрлись в диван по бокам от бёдер Хэ Сюаня. Он взял его член в руку, направляя к своему входу. Их взгляды пересеклись: в одном вызов и желание, в другом – полное доверие и поощрение.       — Не торопись, — тихо сказал Хэ Сюань, его ладони легли под бёдра Хуа Чэна, не направляя, а просто поддерживая.       Хуа Чэн кивнул, сглотнул и начал медленно, сантиметр за сантиметром, опускаться на него. Его лицо исказилось от смеси неприятного давления и наслаждения, когда он принимал его в себя. Но теперь, когда контроль был в руках Хуа Чэна, его тело слушалось лучше. Он мог регулировать, мог привыкнуть, мог найти тот ритм, который подходил им обоим.       И когда он, наконец, принял Хэ Сюаня полностью, сев ему на бёдра, они оба замерли, тяжело дыша. Небольшая боль медленно, шаг за шагом отступала, уступая место чему-то новому: приятному ощущению полноты, единения с любимым человеком и дикому, всепоглощающему желанию.       Хуа Чэн посмотрел на Хэ Сюаня сверзу вниз, и на его губах расплылась та самая, знакомая до боли, наглая ухмылка. Он медленно, испытующе, двинул бёдрами, заставляя их обоих синхронно взрогнуть и застонать.       — Ну что, — его голос прозвучал хрипло и натянуто, как струна, — доволен теперь своим положением, красавец?       Хэ Сюань в ответ только обнажил зубы в хищной усмешке, его пальцы впились в его бёдра, призывая к движению.       — Молчи и начинай уже двигаться, — его голос прозвучал низко и вызывающе, но глаза сияли от обожания, скрывая за собой торжествующую пляску его внутренних чертят. — Или только языком чесать горазд?       Ухмылка Хуа Чэна стала только шире. Он откинул голову, его растрёпанные волосы рассыпались по плечам, и он начал двигаться. Сначала медленно, нерешительно, привыкая к новым ощущениям, к глубине, к тому, как Хэ Сюань заполняет его изнутри. Но очень скоро нерешительность сменилась уверенностью.       Его бёдра начали выписывать более смелые, уверенные круги, а затем перешли к ритмичным, глубоким движениям вверх-вниз. Каждый раз, опускаясь, он принимал его до самого основания, заставляя собственное дыхание сбиваться, а глаза закатываться от наслаждения. Каждый подъём был медленным, мучительным и невероятно сладостным.       Хэ Сюань лежал под ним, его руки скользили по бёдрам Хуа Чэна, впивались в них, направляя, поощряя. Его собственное тело было напряжено как струна, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Золотые глаза, полные тьмы и обожания, не отрывались от фигуры Хуа Чэна, от игры мышц на его торсе, от его шеи и закинутой головы.       — Да... вот так... — выдохнул Хэ Сюань, его голос был хриплым и прерывистым.       Хуа Чэн в ответ лишь глубже опустился на него, издав сдавленный, победный стон. Он ускорился, найдя тот самый ритм, который заставлял их обоих терять связь с реальностью. Воздух вокруг них стал густым и спёртым, наполненным смесью их тяжёлого дыхания, стонов и гремучим коктейлем их запахов: шоколада, в который ворвалась настоящая морская буря.       Именно в этот момент, когда Хуа Чэн, наклонился вперёд и упёрся руками в грудь Хэ Сюаня, задал особенно быстрый и размашистый ритм, Хэ Сюань не выдержал. Его губы растянулись в одобрительной, чуть хищной улыбке:       — Скачешь... — он с трудом выдохнул, пытаясь говорить между прерывистыми вздохами, — ...как профессионал. Ковбойской шляпы только не хватает.       Хуа Чэн на секунду замер от неожиданности, его тело содрогнулось от смеха, который смешался со стоном. Он опустился глубже, почти прилипнув к Хэ Сюаню, и посмотрел на него сверху вниз, его глазах сверкал огонёк веселья и лёгкого безумия.       — А кнутом... ах... по заднице не хочешь? — его голос сорвался на хрип, но издевка в нём была кристально чистой. — Для... м-м-м... полноты образа? Или мне… пришпорить тебя… чтобы не брыкался?       — Заткнись, — простонал Хэ Сюань, но это прозвучало как высшая форма одобрения. Его руки резко дёрнули Хуа Чэна вниз, заставляя того с громким стоном упасть на него грудью, и их губы снова встретились в жадном, беспорядочном поцелуе.       Ритм после этой шутки стал только яростнее. Слова были уже не нужны. Были только движение, жар и ощущение нарастающего неумолимого давления где-то в самой глубине. Хуа Чэн двигался с отчаянной, почти животной решимостью, а Хэ Сюань отвечал ему встречными толчками бёдер, каждый раз попадая точно в нужную точку, выбивая из Хуа Чэна стоны, которые Хэ Сюань тут же заглушал поцелуями.       Они жадно целовались, делили друг с другом воздух, их лбы были прижаты друг к другу, потные и горячие. Мир сузился до этого дивана, до точки их единения, до звуков их голосов, сливающихся в один сплошной, протяжный стон.       И когда Хуа Чэн внезапно напрягся, его спину выгнуло дугой, а глухой стон застрял в горле, Хэ Сюань почувствовал, как его собственное тело отзывается на это судорожное сжатие волной огня. Он успел лишь прошептать его имя – «А-Чэн!» – прежде чем его тоже накрыло слепой, всепоглощающей волной оргазма, которая вымывала из головы все мысли, все шутки, оставляя только чистое, безудержное ощущение полного слияния и безграничного удовольствия.       Они рухнули вместе, беспомощные и обессиленные. Дыхание вырывалось из их ртов хриплыми, порывистыми рывками. Хуа Чэн лежал на нём всей своей тяжестью, не в силах пошевелиться, чувствуя, как бешено стучит сердце Хэ Сюаня у него под щекой.       Они пролежали так несколько долгих минут, пока их дыхание постепенно выравнивалось, а бешеный пульс успокаивался. Воздух всё ещё был густым и сладким от их смешавшихся запахов, но теперь этот аромат был не удушающим, а умиротворяющим – признаком принадлежности друг другу.       Первым пошевелился Хэ Сюань. Его рука, тяжёлая и расслабленная, медленно поднялась и легла на растрёпанные волосы Хуа Чэна, бессознательно запутывая пальцы в тёмных прядях, массируя кожу затылка.       — Придурок, — прошептал он хрипло, но в его голосе не было ни капли раздражения, только измождённая нежность. — Чуть не раздавил меня, когда вот так завалился.       Хуа Чэн лишь глухо фыркнул, прижимаясь щекой к его груди. Он не находил сил даже на колкость. Каждая мышца в его теле налилась тяжестью и Хуа Чэн, даже если бы хотел, не смог бы найти в себе сил пошевелиться.       — Сам... такой, — с трудом выдохнул он в ответ, его слова потерялись где-то в районе ключицы Хэ Сюаня.       Хэ Сюань коротко усмехнулся, и смех заставил его грудную клетку подрагивать под щекой Хуа Чэна. Это было приятно.       Они не двигались, не говоря больше ни слова. Забытый фильм всё ещё был на паузе, заливая комнату призрачным светом. Где-то на полу валялась пустая упаковка от презерватива и опрокинутый флакон. Но сейчас это не имело никакого значения.       Хэ Сюань провёл ладонью по его спине – медленный, ленивый жест, больше похожий на поглаживание. Хуа Чэн ответил тихим, довольным вздохом, его тело окончательно обмякло, растворяясь в теплоте другого тела.       «Попробовать», – смутно промелькнуло в голове у Хуа Чэна однажды сказанная Хэ Сюанем фраза, прежде чем сознание начало уплывать. Они не просто попробовали. Они рискнули и у них получилось.       Последнее, что он почувствовал, прежде чем сон окончательно накрыл его, – это лёгкий поцелуй в макушку и тихий шёпот:       — Спи, ковбой.       И Хуа Чэн уснул.