Животно осознание

– И когда они приедут? – с неохотой спросил Феликс у мамы. – Лицо попроще сделай, – со строгостью сказала тётя Ли, всё ещё недовольная видом своего сына. – Они только выехали, через часа два должны приехать. К ним сегодня должна была приехать её лучшая подруга с семьёй, которая переехала в другой город лет семь назад. Встречаться и обсуждать горячие новости с тех пор стало гораздо сложнее, поэтому при любой свободной недельке семья Хван приезжала к ним. И как на зло, три года назад произошла одна не очень приятная ситуация, после которой дети обоих семей перестали общаться. Ещё бы; тогда у Хёнджина, в возрасте четырнадцати лет, не только выяснилось, что он альфа, но и начался его первый гон. Как раз в тот момент они на неделю приехали к семье Ли. Альфа держался изо всех сил, но, несмотря на это, всё же двенадцатилетнему Феликсу досталось. Тот, мелкого и хрупкого мальчишку, облапал, чуть ли не в засос поцеловал, хотя до этого они были друзья не разлей вода. А ведь Феликс хотел просто узнать, почему Хёнджин был с ним таким отстранённым. Вместо этого его зажали, облапали, наполовину раздели и понаставляли засосов на всю грудь. С тех пор Хёнджин больше не приезжал. И уж тем более не стал этого делать, когда узнал через полтора года, что Феликс, как на зло, оказался омегой по вторичному полу. Это стало настоящей вишенкой на торте. И вот теперь они едут снова. Феликс мрачно смотрел в окно, всем существом выражая протест. Он стоял, прижавшись лбом к прохладному стеклу окна, выходящего во двор, и наблюдал, как из внушительного внедорожника выходят мистер и миссис Хван, а следом появился Хёнджин. Три года изменили его до неузнаваемости. Из долговязого подростка он превратился в высокого, статного парня с широкими плечами и уверенной осанкой. Даже отсюда, сверху, было видно, что детская угловатость уступила место прорисованной мускулатуре. Он нервным жестом смахнул чёрные волосы с лица, и Феликс инстинктивно отпрянул вглубь комнаты, словно тот мог его увидеть. Феликс так и не смог заставить себя выйти из комнаты, когда внизу, наконец, раздался нарастающий гул двигателя и радостные возгласы. Сердце заколотилось где-то в горле, предательски выдавая его страх. Он слышал, как хлопнула входная дверь и как в прихожей поднялся шум и расспросы как доехали. – Феликс! Спускайся, гости приехали! – позвала снизу мама, и в её голосе звенела неподдельная радость, от которой стало ещё горше. Собрав всю свою волю в кулак, Феликс медленно вышел на лестничную площадку. Он чувствовал себя идущим на эшафот. Его ладони стали влажными, а в висках отдавался назойливый стук. Внизу, в прихожей, царило оживление. Родители обнимались, смеялись, перебивая друг друга. И чуть в стороне, спиной к лестнице, стоял Хёнджин, снимая куртку. И тут, будто почувствовав на себе тяжёлый взгляд, он резко обернулся. Его глаза, тёмные и пронзительные, мгновенно нашли Феликса. В воздухе повисла тягостная пауза. Шум вокруг словно стих, уступив место гулу в ушах Феликса. Они смотрели друг на друга – один, застывший на ступеньках, с лицом, выхваченным из тени, другой – снизу, с выражением, в котором читалось что-то сложное: шок, вина и то самое животное осознание, которое Феликс боялся увидеть больше всего. Хёнджин медленно, почти неуловимо, облизнул губы, и Феликс почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод. Ничего не изменилось. Абсолютно. **** Черт его дернул послушать маму и надеть эти ебаные шорты.Чтоб они провалились, эти шорты. Быстрее бы уже избавиться от всего этого и уйти в комнату, запереться на все замки от этого цирка. Они сидели на кухне всем составом. Родители, увлеченные разговором, смеялись и вспоминали что-то, полностью поглощенные общением. И получилось так, что Хёнджина и Феликса посадили рядом, в углу, где их было почти не видно за большим столом. Мысленно кляня себя за слабоволие, Феликс пытался вжаться в спинку стула. Ну, вроде бы, у этого полудурка родители нормальные, адекватные люди, да и вообще почти ангелы во плоти. Но это никак не объясняло, по какому праву этот идиот развалился рядом и положил свою грешную руку ему на оголенную коленку. Ладонь была большой, теплой и лежала там с таким видом, будто так и должно быть. И самое мерзкое, что из-за стола и общего шума это было не видно никому. А еще эти дурацкие шорты задрались, когда он сел, обнажив добрую половину бедра. Хоть сейчас клянись – больше он ни за что на свете не наденет шорты выше колена. Ни-ког-да. Прикосновение жгло, как раскаленное железо. Каждая клеточка тела кричала о том, чтобы он сбросил эту руку, да побыстрее. Но Феликс замер, скованный странным параличом смесью старого страха, отвращения и какой-то предательской искры, пронзившей кожу под пальцами Хёнджина. Он сидел, глядя прямо перед собой, стараясь дышать ровно, пока эта рука, казалось, прожигала в нем дыру. А Хёнджин в это время что-то спокойно рассказывал его матери, и только большой палец его руки предательски, почти незаметно, водил по коже Феликса туда-сюда. Большой палец Хёнджина, до этого рисовавший ленивые круги на коленке, внезапно сменил траекторию и уверенно пополз вверх, по внутренней стороне бедра. Кожа там была особенно чувствительной, и Феликс аж подпрыгнул на месте, сердце заколотившись как сумасшедшее. Паника подступила к горлу. — Не... — вырвалось у него сдавленно. — Тихо, — так же тихо, но с железной ноткой в голосе, парировал Хёнджин, не прерывая своего рассказа матери о том, как сдавал экзамены. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, идеальной маской приличия. — А то все услышат. Все увидят, в каких ты коротких шортах. Будут думать, ты сам напрашивался. От этих слов Феликсу стало физически плохо, будто его окунули в ледяную воду. Но следом за тошнотой пришла волна ярости. Феликс резко, под столом, вцепился в запястье Хёнджина, пытаясь оторвать его от своей ноги. Его ногти впились в кожу. — Убери руку, — прошипел он так тихо, что слова услышал только Хёнджин, не глядя на него. Хёнджин на мгновение замер, его палец перестал водить по коже. Но затем его хватка лишь усилилась, сжимая коленку так, что должно было остаться пятно. Он наклонился к Феликсу, якобы чтобы взять салфетку, и его губы оказались в сантиметре от уха парня. — А что, разве тебе не нравится? — его дыхание было горячим и низким. — Ты же не кричишь. Значит, всё в порядке. От этих слов, от этого горячего дыхания в ухе и сжимающей бедро руки у Феликса закружилась голова. Комната поплыла перед глазами, в ушах поднялся оглушительный шум, заглушая смех родителей. Сквозь него он слышал только бешеный стук собственного сердца и мерзкий, спокойный голос Хёнджина. – Простите, – с трудом выжал он из себя, с силой отодвигая стул. Его колени дрожали, а в глазах потемнело. – Я неважно себя чувствую. Он даже не посмотрел на реакцию родителей, не видел ничего, кроме расплывающихся пятен. Феликс почти бегом, шатаясь, выскочил с кухни и, цепляясь за стену, побрел к своей комнате, оставив за собой недоуменные возгласы. Добежав до спальни, он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол, судорожно глотая воздух. Он сжался в комок, пытаясь унять дрожь, и спрятал лицо в коленях. Так он просидел неизвестно сколько, пока сердце не перестало колотиться так громко. *** Стук в дверь был тихим, но от него Феликс вздрогнул всем телом. –Феликс? – раздался голос Хёнджина из-за двери. На удивление, без той наглой уверенности, что была на кухне. Звучал почти нормально. Феликс не ответил, затаив дыхание. – Открой. Меня прислали тебя проверить, – Хёнджин помолчал. – Твоя мама беспокоится. Феликс стиснул зубы. Конечно, прислали. Иди проверь, с твоим омегой всё в порядке. – Уйди, – прошептал он, но так тихо, что за дверью было не слышно. – Я не уйду, пока не передам, что ужин скоро, – настойчиво, но без прежней агрессии, сказал Хёнджин. – И посмотреть на тебя. Феликс медленно поднялся с пола. Ноги всё ещё ватные. Он повернул ключ в замке и приоткрыл дверь, оставив небольшую щель, прячась за ней. Хёнджин стоял в полумраке коридора. Руки в карманах, плечи чуть опущены. Он смотрел на Феликса не с тем голодным блеском, что был на кухне, а с каким-то сложным, нечитаемым выражением. – Ну что, живой? – спросил он, и в его голосе прозвучала странная нота – не насмешка, а что-то иное, почти беспокойство. – Доволен? – огрызнулся Феликс, сжимая ручку двери. – Проверил свою собственность? Можешь идти и доложить. Хёнджин вздохнул и провел рукой по волосам. –Я не для этого. –А для чего? – Феликс говорил чуть громше, и голос снова начал срываться. – Чтобы ещё раз повторить, что это я сам напрашиваюсь? Что это я во всём виноват? Хёнджин посмотрел на него, на его бледное, испуганное лицо, на дрожащие руки, и что-то в его собственном выражении наконец дрогнуло. Он отступил на шаг, давая Феликсу пространство. – Ладно, – тихо сказал он. – Все что надо было я передал. Приходи, когда успокоишься. И, развернувшись, медленно пошел обратно по коридору, оставив Фелиска в полной тишине, с гудящей в висках кровью и одним-единственным вопросом: что, чёрт возьми, только что произошло? *** Родители уехали внезапно, подхваченные вихрем срочных сборов. Какая-то поломка на работе тети Ли, потребовавшая присутствия всех рук на палубе. Мистер Хван за рулем, четверо взрослых в машине – и вот дом, еще несколько минут назад наполненный голосами, резко опустел, оставшись в полном распоряжении двух старших сыновей. Феликс, засевший в своей комнате уже почти час, даже не вышел попрощаться. Он уловил лишь обрывки взволнованных обсуждений, донесшихся сквозь дерево двери, да глухой грохот захлопнувшейся входной двери, но не придал им значения, пока за окном не взревел и не начал удаляться мотор машины. Только тогда до него дошло: Все уехали.И семья Хван в том числе. Волна невероятного, почти головокружительного облегчения накатила на него, такая сильная, что на мгновение перехватило дыхание. Он скинул наушник с одного уха, прислушиваясь к воцарившейся в доме звенящей, абсолютной тишине. Она была густой и сладкой, как мед. Наконец-то можно было выдохнуть. Он вздохнул с облегчением, его плечи наконец-то расслабились. Теперь можно было переодеться и сходить спокойно в душ наконец, скинуть с себя это напоминание о сегодняшнем кошмаре. Теперь можно было не сидеть, ежеминутно напрягаясь и прислушиваясь к шагам в коридоре, не волноваться, что в его комнату может ворваться незваный гость, а точнее Хёнджин. Эти чертовы шорты и футболка, которые он по глупости надел утром, казалось, насквозь пропахли чужим, навязчивым прикосновением, вызывая тошнотворное отвращение. Феликс с силой стянул их с себя, скинув на пол, и остался стоять посреди комнаты в одних трусиках да и бюстгальтере. Он повернулся к шкафу, снова засунув в ухо наушник и погрузившись в досматриваемый фильм. Он не слышал ничего вокруг, слишком увлеченный происходящим на экране телефона, полностью отгороженный от мира музыкой и чужими диалогами. В это время Хёнджин, оставшись один в гостиной, почувствовал странное, нарастающее возбуждение. Одиночество и тишина по его мнению ему не шла,именно поэтому он захотел пойти помучать омегу. Они обволакивали его, становясь все более плотными и значимыми. И за той дверью, наверху – он. Эта мысль жгла изнутри. Медленно, почти на цыпочках, он поднялся по лестнице и остановился перед комнатой Феликса. Сначала он просто постучал, вежливо, изображая послушание родительскому наказу, что надо посмотреть за омегой и сделать вид, что его беспокоит его благополучие. Ответа не последовало. Он постучал сильнее, настойчивее, его костяшки громко забарабанили по дереву. Снова тишина в ответ, лишь приглушенный звук из-за двери. Терпение лопнуло, уступая место более сильному и примитивному импульсу. Он просто нажал на ручку. Дверь не была заперта, и она беззвучно подалась внутрь, за что альфа мысленно благодарил всех богов, которых знал. Хёнджин замер на пороге, его мозг отказывался адекватно обрабатывать открывшуюся картину. Феликс стоял к нему спиной, совершенно ничего не подозревая, и Хёнджин увидел то, о чем лишь смутно догадывался все эти годы. Мягкие, плавные линии фигуры, начинавшиеся от узкой талии и изящно расширявшиеся к бедрам, создавая соблазнительный силуэт. Пухлая, аккуратная попка была почти скрыта тонкой тканью трусиков, а хрупкие плечики с выступающими под кожей изящными лопатками смотрелись невероятно заманчиво. Особенно тогда, когда тонкие черные лямки бюстгальтера контрастировали с фарфоровой белизной его кожи, подчеркивая хрупкость и вызывая дикое желание провести по ней пальцами, чтобы почувствовать, не обман ли это зрения. Совершенно бесшумно он сделал шаг внутрь. Затем еще один. Феликс, уловив движение боковым зрением, резко обернулся, выдернув наушники. Его глаза расширились от ужаса, рука инстинктивно потянулась, чтобы прикрыть обнаженное тело, но было уже поздно. Хёнджин был уже рядом, заполняя собой все пространство. Он не произнес ни слова, его действия были безжалостно точны и стремительны. Он прижал Феликса к стене, своим телом пригвоздив его, полностью лишая возможности вырваться или бежать. Одна его рука мертвой хваткой вцепилась в тонкое запястье омеги, а другая, горячая и влажная от возбуждения, легла на голую талию. Кожа под его пальцами казалось обжигающе горячей. – Молчи, – его голос прозвучал низко и хрипло, но на этот раз в нем не слышалось прежней насмешки. Лишь тяжелая, животная, неконтролируемая потребность. И в этот момент в сознании Феликса что-то щелкнуло. Возможно, это был его собственный запах страха, смешавшийся с густым, дурманящим ароматом альфы и прорвавший все барьеры. Возможно, леденящее осознание полного одиночества и бесполезности любого сопротивления. А возможно, та самая искра гнева, что тлела все эти годы под слоями обиды, стыда и страха. Но его тело внезапно перестало дергаться в бесплодных попытках вырваться. Оно обмякло, но не от покорности, а от шока и стремительного осознания происходящего. Омега был в полном смятении и недопонимании, его разум отказывался верить в реальность происходящего. Но он больше не был тем напуганным двенадцатилетним мальчиком,который не смог дать отпор. Его собственная рука, та, что была свободна, дрожа от адреналина, поднялась и вцепилась в рукав Хёнджина,не зная как на все это реагировать. Хёнджин, почувствовав сопротивление, не отступил, а лишь изменил тактику. Его жесткость сменилась настойчивой лаской, которая была не менее опасной. Губы альфы вновь прикоснулись к шее Феликса, но теперь это было не грубое требование, а властное утверждение права собственности. Его большие ладони скользнули по обнаженным бокам омеги, с болезненной тщательностью исследуя каждый изгиб, каждую вздрагивающую мышцу, каждую родинку. Воздух наполнился густым, доминирующим ароматом Хёнджина, терпким и насыщенным, как выдержанный виски, с нотами кожи и дорогого табака. Этот запах окутывал, подавлял, проникал в самое нутро. Сначала Феликс отчаянно сопротивлялся, пытаясь оттолкнуть настойчивого альфу. Он толкал его в грудь, кусал за губу до крови, пока та не приобрела металлический привкус. Сдавленно шипя, от боли в губе, в ответ Хёнджин провел ладонью с талии на бедро и лишь коротко и звонко шлепнул его по бедру, заставив вздрогнуть, а затем безраздельно захватил его губы в плен своих. Этот поцелуй был грубым, страстным и безжалостным, не оставляющим места для протеста. А затем альфа принялся вылизывать его шею, и именно в этот момент Феликс почувствовал, как его собственный нежный аромат спелого персика, обычно едва уловимый, загустел и послал в воздух сладкие, пьянящие ноты капитуляции. Феликс закрыл глаза, позволив волне тепла и запаху виски накрыть себя с головой. Страх смешивался с неизведанным прежде возбуждением, а протестующий разум тонул в густом тумане инстинктов. Когда Хёнджин повернул его и толкнул на кровать, он уже не сопротивлялся. Он лишь тихо стонал, когда губы и руки альфы исследовали его грудь, а собственный сладкий запах смешивался с доминирующим ароматом, создавая совершенную, одурманивающую смесь. Хёнджин тяжело дышал, застыв над Феликсом в напряженной позе. Его ладони медленно скользили по шелковистой коже бедер, ощущая под тонкой тканью трусиков всю хрупкость и податливость этого тела. Пальцы альфы дрожали от сдерживаемого нетерпения, когда они поднялись к изящным застежкам бюстгальтера, так отчетливо обрисовывавшего соблазнительные формы груди. Воздух в комнате стал густым и тягучим, насыщенным смесью их ароматов нежного, сладкого персика и терпкого, доминирующего виски. Феликс на мгновение забылся, поддавшись волне тепла, разливавшегося по всему телу от каждого прикосновения наглого альфы. Но когда пальцы Хёнджина с настойчивым, властным щелчком расстегнули первую застежку лифчика, в его сознании будто переключили тумблер. Трезвое, ясное осознание всей унизительности и наглости происходящего. Он лежит почти раздетый, под этим человеком, а тот ведет себя как полноправный владелец обрушился на него ледяным душем. Собрав всю свою волю в кулак, Феликс резко дернулся и с силой, рожденной чистейшего отчаяния, ударил коленом в пах нависавшего над ним Хёнджина. Удар, точный и безжалостный, достиг своей цели. Альфа с громким, сдавленным стоном, больше похожим на рык, согнулся пополам, откатываясь от него на кровати. Его лицо перекосила гримаса дикой боли и бешеной ярости. Он схватился за промежность, все его тело напряглось, а низ живота предательски горел от неудовлетворенного, яростного возбуждения. — Ты... сука! — выдохнул он, с трудом распрямляясь. Его глаза горели черным огнем. — Я тебе сейчас... — Не подходи! — взвизгнул омега, отползая к изголовью кровати и судорожно застегивая лифчик дрожащими пальцами. — Я тебе не игрушка! Ты вообще что о себе возомнил?! — А что я, по-твоему, должен был возомнить? — прошипел Хёнджин, все еще хромая, но делая новый, угрожающий шаг вперед. Его возбуждение, несмотря на острую боль, было все еще очевидным и зловещим. — Ты тут всего секунду назад растекался подо мной как масло, стонал, а теперь внезапно строишь из себя недотрогу и бьешь ниже пояса? Или тебе просто нравится так жестоко дразнить, доводить до края, а потом отказывать? Он тяжело дышал, его взгляд был полон ярости и болезненного желания. — Держись от меня подальше! — Феликс потянулся к первой вещи, которую смог найти на прикроватной тумбочке,а именно тяжелой книге. — Я тебя предупреждаю,еще один шаг и это полетит в тебя. — И что, — его голос сорвался на горький, почти отчаянный смешок, — трахаться сегодня не будем, что ли? Эта фраза, произнесенная с таким наглым, вызывающим презрением и в то же время с какой-то щемящей нотой отчаяния, повисла в воздухе. Она прозвучала так, будто между ними было какое-то соглашение, будто они о чем-то договорились, и теперь Феликс в одностороннем порядке его нарушает. От этой наглой фамильярности, от этого слова «будем», будто это общее решение, у Феликса окончательно перехватило дыхание. — Трахаться!?— закричал он, срываясь на крик, в котором слышались неподдельное негодование. Его всего трясло мелкой дрожью. — Да ты совсем с катушек съехал! Ты вломился ко мне в комнату без спроса, набросился на меня, пока я переодевался, а теперь еще и ведешь себя, как будто я должен быть тебе за это благодарен и выполнять твои похотливые прихоти?! Да ни за что! Ты ничего от меня не получишь, ублюдок.Ни-че-го! Чтоб ты провалился! Немедленно выметайся вон из моей комнаты! Омега был похож на разъяренного котенка весь взъерошенный, с лихорадочным блеском в глазах и перекошенным от гнева лицом. Его сладкий запах персика теперь отдавал едкой горечью адреналина и чистейшей ярости. Хёнджин смотрел на него, тяжело дыша, его собственный запах виски стал едким, агрессивным, почти удушающим. Конфликт висел в воздухе густым, неразрешенным, взрывоопасным туманом. Хёнджин не ушел. Он даже не шелохнулся, изучая его с холодным презрением, смешанным с чем-то еще,подобно голоду, который лишь разжигало это сопротивление. Под этим едким, доминирующим запахом альфы Феликс начал сомневаться в правильности своей дерзости. И, возможно, побаиваться, к чему теперь приведет эта вспышка, ведь он довел Хёнджина до предела. Пока омега метался в нерешительности, потерянный и неуверенный, Хёнджин, не теряя шанса, резко и стремительно сомкнул расстояние. Он толкнул Феликса на ближайшую стену, прижав его своим телом, лишая пространства для маневра. — Ну и что теперь? — его голос прозвучал тихо и опасно близко, губы почти касались губ Феликса. — Зачем ты это сделал? Он не собирался отвечать. Его пальцы медленно, почти задумчиво, провели по линии губ Феликса, ощущая их дрожь. Затем та же рука поднялась выше, вонзилась в его волосы, с силой откинув голову назад и открывая шею. Пальцы альфы грубо поправили пряди, затем опустились, чтобы отвести выбившуюся прядь за его ухо, жест, который при иных обстоятельствах мог бы сойти за нежность. Сейчас же в нем была лишь демонстративная власть. Феликс замер, его тело напряглось в молчаливом протесте, но он не отталкивал Хёнджина. Он не мог. Не из-за физической слабости, а из-за того, что его воля оказалась в тисках этого пронизывающего взгляда и этого душащего запаха. Он просто стоял, пригвожденный к стене, и его молчание было его единственной формой сопротивления. — Ты думаешь, твой гнев что-то изменит? — Хёнджин прошептал ему в самое ухо, его дыхание обжигало кожу. — Ты лишь сделал все еще слаще. Эта злость в твоем запахе она лишь повышает интерес,— он придвинулся еще ближе, его губы коснулись шеи Феликса чуть ниже уха, — а твой страх всегда был лучшим афродизиаком. Хенджин так и позаберу улыбался,эта игра ему нравилась все больше и больше. — Почему ты сопротивляешься этому? — его голос прозвучал приглушенно, с неподдельной болью, странно контрастирующей с его силой, прижимающей Феликса к стене. — Мы же созданы друг для друга. Разве ты не чувствуешь этого? — Я чувствую только то, как ты ломаешь меня, — выдохнул Феликс, отворачиваясь, но альфа не позволил ему уклониться. — Ломаю? — Хёнджин горько усмехнулся, его пальцы нежно скользнули по линии подбородка Феликса, заставляя того встретиться с его взглядом. — Я пытаюсь достучаться до тебя. Но ты не слышишь. И никогда не слышал. Его губы снова прикоснулись к шее Феликса, но теперь это было почти с благоговением. Омега зажмурился, пытаясь игнорировать предательское тепло, разливавшееся по жилам. — Отпусти, — голос Феликса дрогнул, звуча почти как молитва. — Не могу, — честно признался Хёнджин, его собственное дыхание сбивалось. — Если бы мог... поверь, я бы сделал это давно. Он отстранился, чтобы посмотреть в глаза Феликсу, и в его взгляде читалась неподдельная мука. — Ты думаешь, мне нравится это? — прошептал он. — Видеть, как ты смотришь на меня с ненавистью? Чувствовать, как твое тело дрожит от страха, а не от желания? Феликс молчал, пораженный этой внезапной уязвимостью. — Я болен тобой, — продолжил Хёнджин, его пальцы трепетно коснулись щеки омеги. — И единственное лекарство — это ты. Но ты отказываешься меня исцелить. — Отпусти... — голос Феликса прозвучал слабо, но в его глазах читалась не покорность, а вызов. — Ты же не хочешь брать силой того, кто... — Того кто? — Хёнджин перебил его, приблизившись так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Кто ненавидит меня? Или того, кто боится признаться даже самому себе? Его руки скользнули ниже, грубо схватив Феликса за бедра и прижимая его еще сильнее к стене. Запах персика смешался с терпким ароматом виски, создавая дурманящую смесь. — Я покажу тебе, насколько мы созданы друг для друга, — прошептал Хёнджин, его зубы легонько сжали мочку уха Феликса. — Ты же уже весь почти обмяк, — хитро заметил альфа, чувствуя, как тело омеги постепенно расслабляется в его руках. — Тебе не хватает всего пары штрихов. Феликс попытался что-то возразить, но Хёнджин не дал ему и рта раскрыть. Свободной рукой он медленно, с наглой уверенностью, провел от талии вниз, к внутренней стороне бедра, заставляя Феликса вздрогнуть. Затем, без всякого предупреждения, альфа прижал два пальца к промежности омеги прямо через тонкую ткань белья. — Не думай, что я не заметил, как ты потек, — самодовольно произнес Хёнджин, чувствуя влажность под пальцами. Его пальцы принялись массировать маленькую чувствительную горошину через предательски промокшую ткань, выжимая у Феликса сдавленный стон. Феликс мысленно корил себя за эту неаккуратность, за то, что его тело так явно выдает то, что он пытался скрыть. Но долго сопротивляться он не смог, слишком уж искусно пальцы альфы находили нужные точки, слишком настойчиво они напоминали ему о том, чего он так отчаянно хотел, но боялся признать. Феликс отчаянно пытался сохранить остатки самообладания, но каждое прикосновение отнимало частицу его воли. Он чувствовал, как граница между сопротивлением и желанием становится все призрачнее. Когда наглые пальцы альфы отодвинули ткань, обнажив влажную кожу, по телу омеги пробежала судорожная дрожь. Хёнджин не спеша провел пальцами по нежным складкам, размазывая прозрачную смазку из входа, прежде чем вернуться к маленькому, но невероятно чувствительному бугорку. Его движения были одновременно мучительно медленными и удивительно точными, он знал, какое давление заставит Феликса выгнуться, а какое заставит его стонать. — Перестань бороться с этим, — прошептал альфа, чувствуя, как тело под ним начинает подрагивать в такт его прикосновениям. — Твое тело уже давно сделало свой выбор. Феликс закусил губу, пытаясь подавить предательские звуки, но это становилось все труднее. Волны удовольствия накатывали с неумолимой силой, заставляя его пальцы впиваться в стенку позади. Он ненавидел эту потерю контроля, но его тело, казалось, помнило что-то, что его разум отказывался признавать. Хёнджин, чувствуя, как тело Феликса застыло в напряжённой дуге между сопротивлением и подступающим наслаждением, прижался губами к его шее. Его поцелуи были разными: то нежными, почти убеждающими, то внезапно властными и требовательными. Он перемещался от хрупкой ключицы к дрожащему уголку губ, ловя каждый сдавленный вздох, каждое прерывистое дыхание омеги. Его собственное дыхание было горячим и неровным, смешиваясь с учащённым пульсом Феликса. — Просто почувствуй, — шептал он между поцелуями, его голос звучал приглушённо и хрипло, — просто перестань думать, ты уже задрал строить из себя недотрогу,— Его пальцы, тем временем, продолжали свою настойчивую, искусную игру, не оставляя Феликсу ни шанса на передышку. Сначала Феликс лишь глухо стонал, закусывая губу до боли, пытаясь подавить предательские звуки, но волны удовольствия накатывали с неумолимой силой, размывая границы его воли. И тогда, с тихим, сломленным стоном, он сам потянулся к Хёнджину, отвечая на его поцелуй, сначала неуверенно, почти робко, а потом с той же отчаянной яростью, с которой всего несколько минут назад пытался вырваться. Ободрённый этой капитуляцией, альфа, не прекращая ласк, с лёгкостью развернул его и снова прижал грудью к прохладной стене. Его рука двигалась быстрее теперь, опытные, уверенные пальцы выжимали из омеги всё новые, всё более громкие и бесстыдные звуки. Феликс, полностью потерявший связь с реальностью, уже был на самой грани, его тело напряглось в одной долгой, судорожной дуге, готовое рухнуть в пучину оргазма. Но в самый последний момент, когда эйфория уже касалась кончиков его пальцев, Хёнджин убрал руку, оставив его висеть в мучительной, невыносимой пустоте. —Нет, не так быстро, — его голос прозвучал глухо и властно, пока он без усилий подхватывал на руки ослабевшего, дрожащего Феликса. — Мы ещё не закончили.— Омега беспомощно обвился вокруг него, его конечности тряслись от неудовлетворённого желания, смутный протест застрял в горле, но не находил выхода. Хёнджин отнёс его к кровати и осторожно уложил на смятые простыни, которые теперь пахли их смешанными ароматами.Сладким персиком и терпким виски. В его движениях, прежде таких грубых и стремительных, внезапно появилась непривычная, почти пугающая нежность. Он смотрел на раскрасневшееся, затуманенное страстью лицо Феликса, на его полузакрытые веки, на губы, припухшие от поцелуев, и что-то в его собственном, обычно твёрдом и насмешливом выражении, на мгновение смягчилось, стало глубже и серьёзнее. —Теперь, — прошептал он, опускаясь рядом на колени и медленно, почти ритуально проводя ладонями по бёдрам Феликса, — мы сделаем это правильно. С самого начала. Хёнджин медленно опустился между расставленных бёдер Феликса, его горячее дыхание коснулось нежной кожи на внутренней поверхности бедра. Он оставил там медленный, влажный поцелуй, чувствуя, как мышцы омеги непроизвольно дёрнулись. Затем ещё один, чуть выше, целенаправленно приближаясь к самой интимной части, но намеренно избегая её, растягивая момент и заставляя Феликса слабо стонать в предвкушении. Он поднял взгляд, встречая мутные от желания глаза Феликса, и медленно поднялся, вновь нависая над ним, загораживая своим телом свет. Его руки скользнули вверх по торсу омеги, пока большие пальцы не наткнулись на ажурные лямки бюстгальтера. — Такой хрупкий... — прошептал Хёнджин, его пальцы задержались на застёжке. — Словно создан для того, чтобы его развязали. Одним точным, почти невесомым движением он расстегнул застёжку. Ткань ослабла, но он не стал спешить её снимать, позволяя ей просто лежать на груди Феликса, лишь слегка приоткрывая кожу интимной для него зоны,слишком уж он стеснялся.Убрав ладонь омеги,он провёл ладонью по освобождённой коже, ощущая, как Феликс вздрагивает под его прикосновением, как его грудь напрягается, а соски затвердевают, чётко вырисовываясь через тонкую ткань лифчика. — Идеально, — выдохнул альфа, наклоняясь и целуя его в ключицу, затем чуть ниже, касаясь губами той части груди, что была приоткрыта. Его язык обрисовал тугой узелок через ткань, заставляя Феликса выгнуться со стоном, его пальцы впились в волосы Хёнджина, не в силах решить оттолкнуть или притянуть ближе. Хёнджин наконец убрал раздражающую ткань, сбрасывая её на пол. Его взгляд, полный нескрываемого восхищения, скользнул по обнажённой груди Феликса. — Я так и знал, — его голос был низким и хриплым. — Ты прекрасен. Он склонился, чтобы принять один из затвердевших сосков в рот, лаская его языком и слегка посасывая, в то время как его пальцы опустились ниже,входя в его двумя пальцами.Двойная стимуляция вырвала у Феликса громкий, сдавленный стон, его бедра непроизвольно дёрнулись, пытаясь найти трение. Волны удовольствия, исходящие от груди, сливались с пульсирующей потребностью ниже, доводя его до исступления. Он был полностью во власти альфы, и в этот момент, потеряв голову от нахлынувших чувств, он понимал, что не желает быть нигде больше. Но как только омега снова начал приближаться к краю, Хёнджин снова остановился, полностью замирая. — Нет,— недовольный полустон от омеги был полон настоящей агонии. Слёзы выступили на его глазах. — Не останавливайся.. Хёнджин смотрел на него сверху вниз, его собственное дыхание было тяжёлым, тело напряжённым от сдерживания. Он медленно провёл пальцами по влажной коже внутренней стороны бедра Феликса, чувствуя, как омега дрожит под его прикосновением. — Проси, — прошептал он, его голос звучал низко и властно. — Скажи, чего ты хочешь. Феликс закусил губу, пытаясь сдержать невыносимое удовольствие, но его тело предательски выдавало его. Он чувствовал, как каждая клетка кричит о необходимости завершения. — Пожалуйста... — выдохнул он, его голос сорвался на шёпот. — Я не могу больше... Хёнджин наклонился ближе, его губы почти касались уха Феликса. — Не могу что? — настаивал он, его рука вновь начала медленное, мучительное движение. И тут терпение Феликса лопнуло. — Не хочешь не надо, я и без тебя справлюсь! С рычанием отчаяния он резко сдернул с себя остатки белья, раздвинул колени шире и уже протянул руку к промежности, но Хёнджин был молниеносен. Он грубо отбросил руку омеги, с силой прижал ее к кровати над головой, его пальцы сомкнулись на запястье так крепко, что на утро точно останутся синяки. — Думаешь, я позволю? — его голос звучал дико и прерывисто. Второй рукой он за долю секунды стянул с себя футболку, обнажив торс, покрытый тонкой влагой от напряжения. Его губы снова нашли шею Феликса, но теперь это был не ласковый поцелуй, а властный, голодный засос, который обещал оставить темный след. Расстегнув ширинку, он сбросил штаны и нижнее белье одним движением. Его эрекция была полностью возбуждена, напряжена и готова к проникновению. Быстро натянув на жилистый толстый член презерватива, Хёнджин буквально вдавился между бедер Феликса. Одной рукой он продолжал удерживать запястье омеги, а другой направил себя к влажному, дрожащему входу. — Вот видишь, как ты на самом деле хочешь, — прошипел он, прежде чем войти одним резким, но неглубоким движением. Феликс громко воскликнул, пронзительно, и этот звук, казалось, наполнил всю комнату. Его свободная рука впилась в плечо Хёнджина, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Первое ощущение было огненным,внезапное растяжение, мгновенная боль, быстро сменившаяся нарастающим чувством наполненности. Хёнджин начал двигаться, первые толчки были короткими, быстрыми, почти пробными, позволяя телу Феликса адаптироваться к его размеру. Но скоро ритм начал меняться. Толчки становились глубже, увереннее, наращивая интенсивность, как барабанная дробь перед кульминацией симфонии. Каждое движение было точным и выверенным, достигая самых чувствительных точек внутри омеги. Одной рукой Хёнджин продолжал удерживать запястье Феликса, прижимая его к матрасу, а другая его ладонь скользнула вверх по торсу омеги. Большие пальцы альфы нашли упругую пухлую грудь омеги и принялись ласкать затвердевшие соски.Сначала нежно, круговыми движениями, затем с нарастающей интенсивностью, слегка зажимая их между пальцами. От каждого прикосновения по телу Феликса пробегали судороги удовольствия, заставляя его выгибаться навстречу. — Хёнджин... — его голос сорвался в прерывистый стон, когда пальцы альфы опустились ниже, находя тот самый чувствительный бугорочек, который уже был напряжен и пульсировал от возбуждения. Двойная стимуляция сводила Феликса с ума. Он чувствовал, как каждое глубокое проникновение совпадает с нежными, но настойчивыми круговыми движениями у клитора. Волны удовольствия накатывали одна за другой, каждая сильнее предыдущей. Его стоны стали громче, беспорядочнее, а тело полностью расслабилось в подчинении этому ошеломляющему наслаждению. Хёнджин наблюдал за каждым изменением в его лице, чувствуя, как внутренние мышцы Феликса сжимаются вокруг него все сильнее. Его собственное дыхание стало тяжелым и прерывистым, а движения более порывистыми, но все такими же точными. Он наклонился ближе, его губы нашли ухо Феликса. — Кончай для меня, — прошептал он, и в его голосе слышалась смесь власти и восхищения. Это стало последней каплей. Тело Феликса затряслось в мощном оргазме, его вскрик слился с хриплым стоном Хёнджина, который последовал за ним через мгновение, наполняя себя теплом. Они замерли вместе, тяжело дыша, их тела все еще трепетали от пережитого наслаждения. Чувствуя, как внутренние стенки Феликса всё ещё ритмично пульсируют вокруг него, Хёнджин медленно вышел. Его взгляд упал на белую, густую жидкость, медленно вытекающую из влагалища, смешивающуюся с их общими соками на простыне. Он замер на мгновение, наблюдая за этой картиной; Феликс лежал раскинувшись, всё его хрупкое тело расслаблено и покрыто лёгкой испариной, грудь быстро вздымалась в такт частому дыханию. Таким полностью отдающимся, утратившим всякий контроль, затраханным до состояния блаженной прострации, он был невероятно прекрасен. Хёнджин нежно, почти с непривычной для него бережностью, провёл тыльной стороной пальцев по его щеке, чувствуя, как та горит. Феликс лишь слабо мычал в ответ, его сознание ещё плавало где-то далеко. — Лежи, — тихо сказал альфа, его голос звучал хрипло, но без прежней жёсткости. Он поднялся с кровати и направился в ванную комнату. Через мгновение вернулся с влажным тёплым полотенцем в руках. Опустившись на колени рядом с кроватью, он начал медленно, тщательно вытирать внутреннюю поверхность бёдер Феликса, его живот, убирая следы их бурного соития. Его движения были удивительно мягкими, даже застенчивыми, будто он сам был слегка смущён этой внезапной заботой. Феликс прикрыл глаза, позволяя ему это делать, чувствуя, как приятное тепло от полотенца и эти размеренные прикосновения усыпляют его. Напряжение и ярость окончательно покинули его тело, оставив после себя лишь приятную, сладкую истому. Закончив, Хёнджин откинул полотенце на стул и лёг рядом, притянув к себе всё ещё вздрагивающее время от времени тело Феликса. Он прижался губами к его влажным волосам на затылке, вдыхая смешанный запах пота, секса и своего доминирующего аромата, который теперь накрепко пропитал омегу. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь их успокаивающимся дыханием. Война, казалось, была окончена. На смену ей пришло нечто другое, сложное, невысказанное, но безвозвратно связавшее их воедино в этой тихой комнате, залитой лунным светом. И пока Феликс медленно проваливался в сон на руках у альфы, оба они чувствовали ничего прежним уже не будет.