Нетипичный случай

Тишина ночи была обманчива. Всего несколько часов назад я лег спать с легким сердцем. Лололошка, казалось, демонстрировал стабильное улучшение. Маленькие победы: осмысленный разговор, способность выполнять просьбы, реакция на происходящее и тому подобное. Хрупкая надежда расцветала. Но в 3:17 телефонный звонок разорвал эту тишину. Голос медсестры на другом конце трубки был прерывистым и паническим, хотя она изо всех сил старалась сохранять профессионализм. -Извините что потревожила в такой поздний час. Но у нас тут небольшой инцендент. Лололошка из 47 палаты… у него сильный приступ. Мы не можем… это хуже, чем раньше. А без вас мы не имеем право ему даже успокоительное вколоть… Можете ли приехать? Срочно… Моё сердце упало в бездну. В голове мгновенно всплыли самые страшные воспоминания о первых днях Лололошки в больнице. Нет. Только не сново. Пока я гнал машину по пустым ночным улицам, холодный ужас скручивал желудок. Каждая миля казалось бесконечностью, каждый отблеск фонаря-предупреждающим знаком. Когда я ворвался в отделение, воздух был пропитан напряжением. Шаги медсестер были торопливыми, а лица бледными. Звуки. Они донеслись до меня еще до того как я увидел это. Дикие, нечеловеческие крики, смешанные с неразборчивым борматанием, которое переходило в рычание. Удар. Ещё один. Лололошка был в изоляторе с белыми мягкими стенами, куда его с трудом удалось переместить. То что я увидел ещё надолго останется в моей памяти. Тело Лололошки выгибалось в немыслимых позах, он отбивался от невидимых врагов. Его глаза, обычно такие потерянные или пустые, сейчас горели безумным, диким огнем, полным невыносимого ужаса и ярости. Он метался по комнате, его больничная рубашка была разорвана, лицо искаженно гримасой чистого помешательства. Лололошка что-то хрипел отмахиваясь от воздуха, руки скрючивались будто он пытался схватить что-то невидимое, что-то, что меня мучило. Пена выступала на губах, а голова дергалась в конвульсивных спазмах. А ведь он видел. Он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО видел то, чего не существовало, и это было для него реальностью, более осязаемой чем всё остальное. В почувствовал как к горлу подступила тошнота. Этот Лололошка не был тем челоком, с которым я общался буквально вчера. Это был другой человек, порабощенный кошмаром собственного разума. Он был потерял в мире своих галлюцинаций, в буйстве, которые было одновременно ужасающим и душераздирающим. Собственными глазами я видел как хрупкий прогресс рассыпался в прах. Я видел не просто пациента у которого случился рецидив. Я видел человека, чья личность была растерзана болезнью, тело которого подчинялось невидимым призракам. В этот момент, стоя у порога изолятора, я вспомнил безжалостную правду: как бы сильно я не цеплялся за моменты ясности, Лололошка всё ещё был человеком с шизофренией. Не моим другом, не просто моим собеседником, не моим подопечным, не моим проектом, а пациентом, чья болезнь была не просто диагнозом, а постоянной, живой, разрушительной силой. А я всё ещё был врачом. И было очень тупо дать эмоциям вверх. Нельзя было отстраняться от главной задачи. А главная задача была не в том чтобы оплакивать утерянный прогресс, в в том чтобы действовать. Быстро. Эффективно. С единственной целью-помочь этому человеку. -Приготовьте седативные. Нам нужно его стабилизировать,-Я отдал четкие уверенные приказы, и голос несмотря на внутреннюю дрожь звучал твердо. Пока сотрудники готовились, я смотрел на Лололошку. В его буйстве, в его безумии я всё ещё видел проблеск человечности, отчаянно борющейся за выживание. И эта борьба, какой бы безнадежной она ни казалась в этот момент, была достаточной причиной, чтобы продолжать. Сново и сново.

***

Наступило утро. Не привычное светлое и обнадеживающее, а скорее блеклое, отфильтрованное через тюремные жалюзи и плотный занавес усталости. Я, проведший остаток ночи в дежурной ординаторской едва подремав, чувствовал себя выжатым лимоном. Тени на моём лице были глубокими, а в глазах застыла тяжесть пережитого. Но… это же часть моей работы, верно? Часть моей привычной работы… Когда я вошел в палату Лололошки, там царила неестественная, почти зловещая тишина. Никакого эха вчерашнего буйства, только запах антисептика и легкий сладковатый привкус успокоительных вытающий в воздухе. Лололошка лежал в постели, его тело, видимо, уставшее от битвы с невидимыми демонами, наконец-то отдыхало. Он был бледен, и легкая царапина на виске говорила о пережитом, но выражение его лица было удивительно спокойным. Он проснулся медленно, его веки дрогнули, затем глаза открылись. Взгляд был мутный, но в нем не было ни безумия, ни дикого ужаса прошлой ночи. Только глубокая невинная растерянность. Он оглядел комнату, затем сфокусировал взгляд на Джоне. -Джон…? Мхфф… что вообще случилось…?,-Голос Лололошки был хриплым и слабым, но в нем не чувствовался страх, лишь недоумение. Он попытался приподняться, но его мышцы еще не до конца отпустили оцепенение от седативных препаратов. Я подошел ближе, присел на край кровати внимательно изучая лицо Лололошки, ища хоть какой-то отголосок вчерашнего кошмара, хоть какую-то память о собственной ярости. Но там ничего не было. Только та самая, часто встречающаяся при тяжелых психозах, амнезия, этакий защитный механизм, или же просто провал в сознании когда разум теряет контроль и не фиксирует происходящее. -Ты неважно себя чувствал ночью,-С оттенком холода и с вернувшийся профессиональностью сказал я. Я не мог врать, но и описывать весь ужас не стоило,-Пришлось дать тебе лекарство. Лололошка нахмурился, пытаясь что-то вспомнить. Он оглядел свои руки, на одной из которых виднелись легкие ссадины. Его взгляд упал на перевернутый прикроватный столик, который санитары, видимо, еще не успели поставить на место -Мне показалось, был какой-то... кипиш. Я слышал крики. Я почувствовал, как к горлу подступает ком. "Кипиш". Так он назвал свой собственный, нечеловеческий приступ ярости и галлюцинаций, который едва не разнес часть отделения. Его собственные крики, его бой с невидимым нечто, его отчаянная борьба со своей собственной реальностью, все это для Лололошки было лишь "кипишем", смутным фоном, который он даже не помнил. Прошлой ночью я видел чудовище, порожденное болезнью, дикую, неконтролируемую силу. Сейчас перед мной сидел хрупкий, испуганный человек, который не помнил ни секунды своего безумия. Это было так же пугающе, как и сама ночь. Эта амнезия была еще одним доказательством глубочайшего расстройства, разрыва между сознанием и бессознательным, между реальностью и психозом. Лололошка был живым, дышащим существом, способным к ясности и даже к улучшению. Но в то же время он был глубоко больным человеком, чьи приступы могли быть настолько сильными, что стирались из памяти, оставляя лишь смутное ощущение "кипиша". Я вздохнул. Сердце ныло, но мой разум, разум врача, оставался начеку. Я вновь отбросил личные эмоции. Перед мной был пациент который нуждался в помощи. Человек, чей мозг давал сбой. И мой долг был в том, чтобы снова и снова пытаться восстановить этот сбой, даже если знал, что полный успех, возможно, никогда не наступит. Я был врачом, и это была моя работа. Жестокая, изнурительная, но необходимая. -Просто небольшой инцидент,-Сказал я понимая что нужно менять своё поведение и отношение к Лололошке.