Пазл судьбы

Комната тёмная. За окном — редкие шаги караула, ветер трогает ставни. Тени от веток качаются по стене. Эмико лежит на спине, глядя в потолок. Сначала всё спокойно. Она закрывает глаза. И почти сразу видит его. Не специально. Он просто появляется в мыслях — слишком отчётливо. Его руки. Сильные. Тёплые. С красивыми, длинными пальцами. Как он сжимал её запястье. Не больно — твёрдо. Как ладонь легла на талию — уверенно, будто так и должно быть. Она шумно выдыхает в тишину. Переворачивается на бок. «Хватит». Но память цепкая. Его взгляд. Тот самый — внимательный, прямой. Не холодный. Не отстранённый. Он почти никогда не смотрит так на других. А на неё — смотрит. Будто видит не только солдата. Будто видит всё. Она прижимает ладонь к лицу. Сердце бьётся быстрее. В голове всплывают мелочи: Как он терпит её дерзость. Как закатывает глаза, но остаётся рядом. Как поднимает её с земли после падения — будто она ничего не весит. Как прикрывает спиной без слов. Как будто это естественно. Как будто она… его ответственность. И от этой мысли становится одновременно тепло и страшно. Она садится в кровати. Проводит рукой по волосам. — Да что со мной… — шёпотом. Но внутри только сильнее. Она вспоминает утро. Как стояла на носочках. Как чувствовала его дыхание. Как он держал её, даже делая вид, что недоволен. Щёки медленно наливаются теплом. Слишком липкие мысли. Слишком живые. Она ложится обратно. Закрывает глаза. И снова видит его — уже ближе. Представляет, как он смотрит сверху вниз. Как пальцы скользят по её спине. Как голос звучит низко, чуть хрипло. От этого по коже проходит дрожь. Она резко выдыхает. Переворачивается на другую сторону. Подушке не везёт — она почти обнимает её, как будто это может заменить ощущение его рук. Но заменить не может. И чем больше она пытается отогнать эти мысли, тем сильнее они возвращаются. Тёплые. Тяжёлые. Сладко-мучительные. Ночь тянется. Часы проходят один за другим. И за всё это время она так и не засыпает. Только лежит, глядя в темноту. И в голове — он. С его цепким взглядом. С его руками. С его тихим «не делай глупостей». Она улыбается в темноте. И понимает — хуже всего то, что она совсем не хочет, чтобы это прекращалось. Столовая почти пуста. Поздний вечер. Большинство уже разошлись по комнатам. И именно в этот момент Конни, копаясь в каких-то ящиках (никто не знает зачем), издаёт победный крик: — Я НАШЁЛ СОКРОВИЩЕ!!! Все вздрагивают. Жан тяжело вздыхает: — Если это снова твои засушенные хлебные корки, я— — Нет, — Конни вытаскивает бутылку. Потом вторую. Потом третью. — Это… это целая заначка! Вино. Коньяк. Даже виски. Саша медленно приближается, как хищник к добыче. — Это законно? — осторожно спрашивает Армин. — Если никто не знает — значит законно, — уверенно заявляет Конни. Эрен хмыкает. Микаса просто смотрит. И тут все, абсолютно синхронно, переводят взгляд на Эмико. Та стоит, скрестив руки. — Что? — Ты же обычно за нами следишь, — говорит Жан. — Ловишь «самолётики», ворчишь… — Да, мама-разведчица, — добавляет Конни. Эмико приподнимает бровь. — Во-первых, я не ваша мать. Во-вторых… — она смотрит на бутылки. — Сегодня можно. Наступает тишина. Саша первой нарушает её: — ОНА РАЗРЕШИЛА!!! И через десять минут стол уже уставлен стаканами. Сначала всё прилично. Они тостуют за Хисторию. За вылазки. За то, что живы. Потом второй круг. Потом третий. Жан начинает философствовать. Армин неожиданно становится громче, чем обычно. Эрен смеётся так, как давно не смеялся. Саша объявляет себя королевой еды. Эмико пьёт. Не слишком быстро. Но и не осторожно. Щёки чуть розовеют. Взгляд становится мягче. Плечи расслабляются. И вот в какой-то момент, когда шум уже поднялся, а голоса перекрывают друг друга — Конни вскакивает на стул: — А ДАВАЙТЕ ИГРАТЬ!!! — Во что? — настороженно спрашивает Армин. — В бутылочку! Все стонут. — Скучно, — говорит Жан. — Не на поцелуи, — торжественно добавляет Конни. — На семь минут в шкафу. Тишина. А потом: — ЧЕГО?! — хором. Конни сияет: — Крутишь бутылку. На кого выпадет — идёте в кладовку. Семь минут. Дверь закрывается. И делайте что хотите. — Это ужасно, — говорит Микаса. — Это гениально, — отвечает Саша. Эмико фыркает. — Мы вообще взрослые люди? — Вопрос спорный, — замечает Жан. И, конечно же… они соглашаются. Первые раунды — хаос. Саша и Конни — полный абсурд и смех за дверью. Жан и Эрен — три минуты споров и четыре молчания. Саша крутит — выпадает на Эмико. Их запихивают в шкаф под общий хохот. Внутри темно. — У тебя красивые глаза, — серьёзно говорит Саша. — Ты пьяная. — Возможно. Они шутят, смеются, обсуждают, кто из всех самый красивый. Через семь минут их выпускают под аплодисменты. И вот. Очередь Эмико. Она медленно садится на пол. Бутылка в руке. Свет тусклый. Воздух тёплый от вина. Она крутит. Бутылка начинает вращаться. И в этот самый момент… Дверь столовой открывается. Тяжёлые шаги. Леви проходит мимо, явно по своим делам. Бутылка замедляется. Медленно. Очень медленно. И останавливается. Прямо на нём. Тишина. Абсолютная. Кто-то подавляется воздухом. Конни шепчет: — Нет… Жан закрывает лицо ладонью. Ханджи, которая непонятно в какой момент оказалась в столовой, начала светиться от счастья. Леви останавливается. Смотрит на бутылку. Потом на Эмико. Тихо: — Это шутка? Эмико чувствует, как внутри что-то дрожит. Не от алкоголя. Она могла бы сказать «да». Могла бы отказаться. Но вместо этого медленно встаёт. — Правила есть правила, капитан. В комнате начинает расти нервный восторг. — Ооооо… И вот здесь всё замирает. Потому что он делает паузу. Очень короткую. А потом спокойно произносит: — Без глупостей. И это согласие. Они идут к шкафу. Дверца закрывается. Щёлк. Темнота. И шум снаружи становится далёким. Шкаф маленький. Слишком маленький. Смех снаружи отдаляется, будто их опустили под воду. Внутри — жарко. Дерево пахнет пылью и старой тканью. И им. Они сидят вплотную. Его колено между её ног. Её бедро прижато к его. Полминуты тишины. А потом… Икота — короткая, внезапная. Она тихо смеётся. — Ты серьёзно? — спокойно произносит он. Она не отвечает сразу. Её дыхание уже чуть глубже обычного. — Немного пьяна. Не настолько, чтобы не понимать, где я. — Это как раз сомнительно. Она поворачивается к нему. В темноте лица почти касаются. И медленно, очень медленно, проводит пальцами по его предплечью. Ткань рубашки гладкая. Под ней — напряжённые мышцы. Он не двигается. И это молчаливое «не останавливаю» действует сильнее любого разрешения. — Ты всегда такой собранный… — шепчет она. Её ладонь скользит выше. К плечу. К шее. Пальцы едва касаются кожи под воротником. Он втягивает воздух. — Эмико. В предупреждении уже меньше строгости. Больше напряжения. Она чувствует это. И подаётся ближе. Теперь между ними остаётся буквально несколько сантиметров. Она проводит ладонью по его груди через ткань. Медленно. Намеренно. Почти испытующе. — Семь минут — это долго, — её голос ниже обычного. Он ловит её за запястье. Не резко. Но крепко. — Ты провоцируешь. — А ты выдержишь? Пауза. Она вдруг прижимается чуть сильнее. Колени скользят по его бёдрам, и тесный шкаф делает любое движение слишком ощутимым. Он резко меняет положение — и теперь она прижата спиной к деревянной стенке. Он нависает совсем близко. Одной рукой удерживает её запястья над головой. Не грубо. Но так, чтобы она поняла разницу в силе. — Ты не понимаешь, во что играешь, — тихо. Её дыхание сбивается. Но глаза — упрямые. — Понимаю, — шепчет в ответ. — Ты провоцируешь, — тихо повторяет он. — А ты всё равно не уйдёшь, — шепчет она в ответ. Её дыхание срывается. Но взгляд — упрямый. Она пытается податься вперёд. И вот в этот раз — он не останавливается. Он сам сокращает расстояние. Не резко. Медленно. Будто даёт ей шанс отстраниться. Она не отстраняется. И тогда он целует её. Не жадно. Не грубо. Но глубоко. Поцелуй короткий — сначала. Как проверка. Его ладонь сильнее сжимает её талию. Пальцы ощущаются через ткань слишком отчётливо. Она сначала замирает. А потом отвечает. Руки выскальзывают из его хватки — и обвивают шею. Она притягивает его ближе. Теперь поцелуй становится другим. Более требовательным. Она чуть приоткрывает губы — и он на секунду перестаёт быть холодным, собранным капитаном. Его дыхание сбивается. Он отрывается первым. Лоб упирается в её лоб. — Этого достаточно, — хрипло. Но рука с её талии не уходит. Она улыбается в темноте. — Ты соврал. Он снова целует её. На этот раз дольше. И уже без осторожной проверки. Её спина вжимается в дерево. Она чувствует, как тесно, как жарко, как громко бьётся её сердце. Его пальцы скользят выше по её спине — до лопаток. Замирают. Граница. Он останавливается сам. Медленно отстраняется. Снаружи кто-то смеётся, кричит: — ЭЙ, ВЫ ЖИВЫ ТАМ? Чужой голос привёл обоих обратно в чувства. Секунду они смотрели друг на друга, пока не сели. Всё еще близко. Всё еще тесно. Воздух внутри шкафа тяжёлый. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами. И вдруг — вся дерзость исчезает. Алкоголь накрывает окончательно. Она выдыхает. Почти устало. И просто… опускается к нему на грудь, сидя на коленях. — Я тебя ненавижу… — бормочет сонно. — За то, что ты так смотришь. Он обнимает её автоматически. Чтобы не упала. Через несколько секунд её дыхание становится ровным. Она засыпает. После поцелуя. Он остаётся сидеть. Молчит. Пальцы всё ещё у неё на спине. И понимает, что теперь назад дороги нет. Шум в зале постепенно стихает. Смех уже не такой громкий. Саша начинает считать, сколько прошло времени. — Что-то они подозрительно тихие… — протягивает Жан. — Подозрительно? Или продуктивно? — философски замечает в ответ Армин. Но первой, конечно, идёт именно Ханджи. — Так, я как ответственная за научные наблюдения должна проверить, всё ли там… стабильно. — Ты просто любопытная. — Это синоним. Они идут толпой. Пьяной, но старающейся вести себя тихо, компанией. Слишком тихо для пьяной толпы останавливаются у шкафа. — Только чуть-чуть… — шёпотом. Дверца приоткрывается буквально на пару сантиметров. И видит только Ханджи. Полумрак. Эмико спит, свернувшись на нём, будто это самое естественное место в мире. Её рука у него на груди. Его ладонь спокойно лежит у неё на спине. И его глаза. Спокойные. Холодные. Полностью осознанные. Он всё видит. И смотрит прямо на щель в двери. Взгляд без крика. Без угроз. Но очень понятный. Она медленно закрывает дверцу. Пауза. Остальные за спиной шепчут: — Ну? — Что там? — Они живы? Ханджи поворачивается. Абсолютно серьёзная. — Игра окончена. Всем разойтись. — Чего? Почему? Эрен развел руками в стороны, пока она прищуривается, поправляя очки. — Потому что если вы хотите дожить до утра, вы сейчас тихо идёте допивать и не приближаетесь к шкафу. Несколько секунд непонимания. А потом Конни нервно сглатывает. — Понял. Толпа расходится. В шкафу — тишина. Он выдыхает почти неслышно. Переводит взгляд на спящую Эмико. И очень осторожно, чтобы никто не заметил, проводит большим пальцем по её волосам. — Несносная… — тихо. Но рука не убирается. А снаружи кто-то всё равно шепчет: — Мне кажется, мы только что стали свидетелями начала новой эпохи. Шум постепенно сходит на нет. Пьяные голоса растворяются в коридорах штаба. Где-то что-то падает. Кто-то смеётся вдалеке. А в шкафу — тишина. Он чувствует её дыхание у себя на груди. Ровное. Глубокое. Она действительно вырубилась. Он мог бы попытаться разбудить. Мог бы аккуратно встряхнуть. Но не делает этого. Проходит пять минут. Потом десять. Он даже не знает, сколько прошло — времени в шкафу будто не существует. И вот шаги. Уверенные. Один человек. Дверца открывается аккуратно, без скрипа. Ханджи стоит там одна. Смотрит сначала на него. Потом на Эмико. Улыбка — лёгкая, понимающая. — Коридоры чисты, капитан, — тихо. — Все герои разошлись. Можно эвакуироваться. Он коротко кивает. Ханджи делает паузу. — Только неси её аккуратно. Она очень нежная. — Выйди. — Уже ухожу. Дверца закрывается. Он выдыхает. Смотрит на спящую Эмико. И вот тут твой выбор начинает играть. В её комнату? Где Саша точно утром скажет что-нибудь вроде: «Ой, капитан, а вы что, доставку осуществляете?» Где Микаса посмотрит молча, но слишком понимающим взглядом? Нет. Это лишние глаза. Лишние слова. Лишние вопросы. Он осторожно освобождает одну руку. Перехватывает её удобнее. Она тихо шевелится, бормочет что-то невнятное и утыкается носом в его воротник. И он замирает на секунду. Потом поднимается. Так легко, будто она правда ничего не весит. Коридоры пустые. Свечи тусклые. Он идёт к своей комнате. Не потому что «так надо». А потому что не хочет, чтобы её видели в таком виде. Не хочет комментариев. Не хочет, чтобы её утренний стыд был ещё и публичным. Он аккуратно открывает дверь. Кладёт её на свою кровать. Снимает сапоги. Ослабляет ремни формы. Накрывает одеялом. И уже собирается отойти… Как она, не открывая глаз, тянется и цепляется пальцами за край его рубашки. — Не уходи… Очень тихо. Он останавливается. Её пальцы сжимаются крепче, будто даже во сне она боится, что он исчезнет. Он смотрит на неё пару секунд. Мог бы аккуратно освободиться. Мог бы сказать сухое «спи» и выйти. Но не делает ни того, ни другого. Он тихо садится на край кровати. Осторожно, чтобы не разбудить. Её рука всё ещё держит край его рубашки. Вторая лежит на одеяле. Он смотрит на её лицо. Без ехидной улыбки. Без провокации. Без огня в глазах. Просто спокойная. Он медленно проводит рукой по её волосам — убирает прядь с лица. Она едва заметно хмурится… и придвигается ближе. Тишина в комнате густая. Ночная. Он выдыхает. — Невыносима, — тихо. Но голос не злой. Он остаётся. Сначала просто сидит. Потом, после долгой паузы, снимает плащ и кладёт его на спинку стула. Гасит свечу. Лунный свет ложится полосой через окно. Он не ложится рядом. Он не позволит себе так легко. Но он остаётся сидеть. И когда её дыхание становится совсем ровным, глубоким, он наконец осторожно освобождает ткань из её пальцев. Она не просыпается. Он поднимается. Смотрит на неё ещё мгновение. Не мягко. Не нежно. Просто долго. Потом разворачивается и тихо выходит в кабинет. Дверь оставляет приоткрытой. Кабинет почти тёмный. Лунный свет полосами через жалюзи. Он не зажигает большую лампу — только маленький настольный светильник. Садится за стол. Стопка отчётов. Бумаги, которые нужно было разобрать ещё днём. Идеальный повод не думать. Перо царапает бумагу. Чёткий почерк. Строгий. Без дрожи. Иногда он замирает и слушает. Из комнаты — тишина, которую нарушает лишь её ровное дыхание. Он понимает, что она спит у него в комнате. На его кровати. И в груди что-то неприятно тяжёлое. Не тревога. Не раздражение. Что-то сложнее. Он выдыхает. — Безответственная… Но в тоне нет злости. Он работает. Минут двадцать. Может час. Плечи начинают тяжелиться. Виски давит усталость — алкоголь тоже дал своё. В какой-то момент рука с пером останавливается. Он намеревался дописать ещё строку. Но строка так и остаётся незаконченной. Голова опускается на ладонь. Свеча продолжает тихо гореть. И он засыпает прямо за столом.