Корпус №7

Солнце, уже вовсю заглядывало в щели между шторами, доставая лучами до каждого угла комнаты. Было душно. Чимин проснулся не от будильника — тот должен был заорать через сорок семь минут. Он сел на кровати, запустил руку в спутанные волосы и посмотрел на телефон. 06:02. Идеально. Или ужасно. Он еще не решил. Одевался Чимин бесшумно. Толстовка наделась задом наперед, пришлось переодеваться, проклиная рукава, которые вели себя как живые и не хотели впускать руки. Чимин замер, прислушиваясь к дыханию семьи за стеной. Маме, наверное, снится тот самый сад, который она мечтает посадить на пенсии. Брату снится спокойствие, которого у него почти не было. Чимин выдохнул и на цыпочках вышел в коридор. На прощание он заглянул в комнату брата. Чонин спал на спине, сложив руки на груди, будто уже устал от жизни, которая еще даже не началась по-настоящему. Ему тридцать три. Ему есть ради чего жить. У него есть невеста. У него есть Чимин, который не даст повестке разорвать эту жизнь в клочья. «Я вернусь, — подумал Чимин. — И тогда он меня убьет. Но сначала я вернусь». Дверь закрылась с мягким щелчком. Дорога до дома Субина была короткой, но Чимин успел передумать раз двадцать. На светофоре он поймал себя на том, что грызет ноготь, хотя бросил эту привычку в средней школе. Мысли метались, как мухи в банке: «А вдруг не получится? А вдруг его сразу раскроют? А вдруг паспорт будет похож на подделку из плохого фильма, где шрифт съехал и фотография светится в ультрафиолете?» Но потом он вспомнил лицо Чонина, когда тот вчера читал то письмо. Дверь открылась не сразу. Сначала за ней возились, что-то упало, кто-то выругался шепотом с таким чувством, будто это уже третья потерянная вещь за утро. Потом лязгнул замок, и в проеме показалось не лицо — а воплощение домового. Субин стоял, опираясь плечом о косяк, и выглядел так, будто его вытащили из постели, пропустив через стиральную машину. Волосы торчали в семи направлениях, левое ухо было красным от сна, а худи с Микки-Маусом сидело на нем криво, будто Микки сам пытался сбежать. Глаза парня сузились до щелочек, которыми он пытался высверлить в Чимине дыру. — Если ты пришел просить сахар, у меня его нет, — голос Субина звучал так, будто он пилил ножовкой бетон. — Если ты пришел умереть - вон там дорога, машины ходят. — Мне нужен паспорт, — Чимин выпалил это на одном дыхании, даже не поздоровавшись. — На имя брата. Субин не изменился в лице. Вообще. Ни один мускул не дрогнул. Только бровь медленно, с чувством собственного достоинства, поползла вверх. — Чувак, — сказал он тем тоном, которым обычно говорят «ты уронил свои могзи в унитаз и смыл». — Время шесть утра. Шесть. Блять.Утра. Я в это время даже умирать не планирую, потому что лень оформлять документы. И тем более я не делаю левые доки. Я вообще белый и пушистый. У меня мама не знает, чем я занимаюсь. Она думает, я настраиваю принтеры за большие деньги. Чимин сложил руки в молитвенном жесте, прижав их к груди так сильно, будто пытался выдавить из себя покаяние. — Пожалуйста. Я на войну вместо брата еду. Тишина. Долгая. Субин медленно, очень медленно, закрыл глаза ладонью, а потом так же медленно провел ею по лицу, стягивая кожу вниз. Когда рука упала, лицо у него было такое, будто он только что увидел, как котенок перебегает дорогу под грузовиком, но котенок — идиот. — Ты вообще идиот? — переспросил он с какой-то болезненной надеждой в голосе. — Скажи, что ты пошутил. Скажи, что ты на самом деле просто хочешь купить поддельные права, чтобы впечатлить девушку в баре. Это я еще пойму. Тебя же раскусят за 5 минут. — Не раскусят, — ответил Чимин, и голос его дрогнул на полуслове, как подросток на первом свидании. Субин прислонился к косяку. Микки-Маус на его груди теперь выглядел сочувствующе. Он шумно выдохнул, сдаваясь. Отступил вглубь квартиры, жестом приглашая заходить, и поплелся к комоду, волоча ноги по полу. — Ладно. Садись. Фон белый. Лицо кирпичом. Чимин сел на указанный стул, выпрямил спину, свел брови к переносице и придал лицу максимально суровое выражение. Субин посмотрел в видоискатель. Поморгал. Опустил фотоаппарат. — Это у тебя что? — Выражение «меня не запугать», — Чимин говорил сквозь зубы, почти не разжимая губ, отчего голос звучал как у гангстера из старого кино. — Это выражение «мне пять миллилитров, пожалуйста, и трубочку». — Субин ткнул пальцем в воздух перед лицом Чимина. — Убери губы. Ты не на обложку журнала, а на документ. Ты — Пак Чонин теперь. Пак Чонин не надувает губки. Пак Чонин если надует губки — из них пуля вылетит. Чимин дернул подбородком вверх, выпятил челюсть и сощурился так, что глаз почти не стало видно. — А сейчас? Субин сделал кадр. Посмотрел на экран. Вздохнул так глубоко, будто собирался нырять на дно Марианской впадины. — Сейчас ты суровый воин, который наелся капусты в полевой столовой и теперь пукает. И пытается сделать вид, что это не он. Расслабься, бога ради. — Ты издеваешься? — Я пытаюсь спасти твою задницу. Она, между прочим, очень фотогеничная, и будет обидно, если ее посадят в тюрьму из-за того, что на фейсконтроле ты выглядел как обиженный хомяк. Фотоаппарат защелкал. Субин двигался вокруг стула: приседал, вставал на цыпочки, заваливался на бок. Чимин менял позы — от «статуи свободы» до «у меня затекла шея». На сорок седьмом кадре у него уже свело скулы, а на лбу выступила испарина. — Всё, — выдохнул Субин, опуская камеру. — Дальше фотошопить буду. Пока ждешь — выпей чай. Он кивнул на чашку, стоящую на краю стола. Чимин поднес ее к носу и тут же отшатнулся. Жидкость внутри имела цвет болотной тины и, кажется, слабо пахла плесенью. — Это же недельный кофе, — прошептал Чимин с ужасом. — Кофе, чай - синонимы, — пожал плечами Субин, уже уткнувшись в монитор. — Синонимы, как «умереть» и «отдать концы». Или «жениться» и «застрелиться». Смысл один, форма разная. Чимин поставил чашку обратно. На всякий случай отодвинул ее подальше. Он сидел и смотрел, как на пяти мониторах мелькают слои, маски, какие-то непонятные кривые. Руки Субина летали над клавиатурой с подсветкой, отбрасывая на стены разноцветные блики. Парень работал молча, только иногда мычал что-то себе под нос и один раз пробормотал «ну и жопа, конечно, в прямом смысле жопа». Чимин не понял, комплимент это был или констатация факта. Через два часа, который растянулся в вечность, Субин резко развернулся на стуле и протянул ему готовый паспорт. — Держи. Я там родинку тебе переставил, чтобы сходство с братом было — у него же справа, да? Я запомнил. Шрифт подобрал по каталогу 2019 года, они тогда бумагу сменили, стал чуть желтее. Голограмму делал вручную пинцетом и лазерной указкой, чуть не ослеп, теперь вижу зеленые пятна. Будешь должен. Много. Чимин взял паспорт дрожащими пальцами. Открыл. С фотографии на него смотрел незнакомец. То есть он, Чимин, но словно прошедший через иную жизнь. Взгляд жесткий, спокойный. Челюсть квадратная, будто этот парень месяц только и делал, что жевал гвозди на завтрак. Даже осанка на фото казалась другой — плечи расправлены, шея прямая. Настоящий Пак Чонин. Человек, которого не страшно отправить на войну. — Это… — голос Чимина сел. — Это реально круто, я тут слишком мужественный. Субин резко отвернулся к мониторам, делая вид, что там происходит что-то невероятно важное. — Не жалуйся мне тут и иди уже. И запомни: ты — Чонин. Если спросят про детство — рассказывай про наше. Я же с твоим братом в школе учился. Не близко, но на одной параллели. Значит, ты тоже там учился, в параллельном классе. Классный руководитель — тетя Ким, вечно в синем кардигане с брошкой-стрекозой, она ее двадцать лет носила. Первая учительница — Хан ГоЫн у нее усы были видны, когда она сердилась. — Откуда ты всё это знаешь? — перебил Чимин изумленно. — Ты же с моим братом даже не дружил особо. Субин замолчал. Пальцы его замерли над клавиатурой. Потом он очень тихо сказал, глядя в экран: — Я про тебя всё знаю, Чимин, а про твоего брата тем более. Ты плакса, плачешь над рекламой корма для животных. Ты слишком много улыбаешься незнакомым людям, но подпускать их к себе боишься. Ты ешь пиццу с ананасами и считаешь, что это нормально, хотя это психическое расстройство. А Чонин не улыбается. Вообще. Даже когда ему смешно. Он сдерживает. Заклей лицо и не дыши лишний раз. И ради бога, не начинай разговор первым. Чимин кивнул, чувствуя, как в горле встает ком. Он аккуратно спрятал паспорт во внутренний карман толстовки. У двери он обернулся. — Субин… — Что еще? — голос из-за мониторов звучал нарочито грубо, но в нем проскользнула предательская хрипота. — Твоя мама всё знает, — сказал Чимин, глядя в пол. — Я случайно проболтался на ее дне рождения. Субин поперхнулся воздухом. Схватил ту самую чашку с недельным кофе, глотнул — и тут же закашлялся, брызгая во все стороны. — Пошёл вон, — просипел он, вытирая рот рукавом. — Спасибо, — улыбнулся Чимин. — Ты настоящий друг. — Я тебя в друзьях не держал! — донеслось уже в закрывающуюся дверь. — Я вообще социофоб! Я ненавижу людей! Особенно тех, кто вламывается в шесть утра! Чимин стоял на лестничной клетке и улыбался. Солнце теперь било в окна подъезда в полную силу, расплескивая золото по вытертым ступенькам. Он достал паспорт, еще раз посмотрел на строгое лицо с чужой родинкой и чужой челюстью. Пак Чонин. — Ну что, Чонин, — сказал он себе под нос. — Поехали. И шагнул вниз по леснице.

Больница Менгджи

Лучи развалились на подоконниках, разбросав повсюду золотые блики. Тэхён этого не замечал. Он вообще перестал замечать что-либо, кроме монитора, стопки карт и бесконечной ленты направлений, которую нужно было заполнить еще час назад, а лучше — вчера. Пальцы стучали по клавиатуре с механической ритмичностью старого печатного станка. История болезни — статины — история болезни — анальгетики — история болезни — направление на МРТ. Иногда Тэхён ловил себя на том, что не помнит, что написал в последней карте. Он смотрел на собственный почерк, узнавал буквы, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Это было нормально. Это было даже удобно. Когда не думаешь — не чувствуешь. Сегодня была операция. Плановая холецистэктомия, женщина сорока двух лет, трое детей, аллергия на пенициллин. Тэхен работал напевая те же строчки. Доктор Вон, стоявший у стола, даже бровью не повел. Медсестра, которая несколько месяцев назад назад при посторонних звуков чуть не уронила лоток с зажимами, теперь лишь синхронно кивала в такт. Старший ординатор, когда-то пытавшийся сделать замечание, однажды сам поймал себя на том, что мычит. Сдались все. Ким Тэхён поет под нос, когда ему страшно. Ким Тэхён поет под нос, когда ему грустно. Ким Тэхён поет под нос, когда ему вообще непонятно, что делать дальше. В операционной это даже помогало — ритм задавал. «Every breath you take…» Пуля застряла в забрюшинном пространстве. Тэхён подал зажим, даже не глядя. «…And every move you make…» Сосуд пережат. Кровотечение остановлено. «…Every bond you break, every step you take…» — Зажим, — сказал доктор Вон, и Тэхён мгновенно переключился. После операции, когда пациентку увезли в реанимацию, Тэхён стоял у раковины и мыл руки. Мыл долго, тщательно, как учили: тыльная сторона, межпальцевые промежутки, большой палец вращательными движениями. Вода была обжигающе горячей, но он не убирал руки. Ему нравилось чувствовать хоть что-то, кроме холодной пустоты внутри. В коридоре было шумно. Слишком шумно для обычного дня. — …шесть человек за два часа, — донеслось из-за угла. — Откуда их столько? — Говорят, в центральных районах уже не справляются… — А у нас койки где? — В коридорах ставим, пока в коридорах… Тэхён выключил воду, взял полотенце. Бабушки. Почти все поступившие за последние дни — пожилые женщины. С серыми лицами, сбивчивым дыханием, с руками, которые всю жизнь работали, а теперь беспомощно теребили края больничных простыней. Одна, с фиолетовым синяком во всю скулу, все время просила позвонить внуку. Другая молчала и смотрела в потолок. Третья улыбалась и говорила, что дома у нее герань завянет без полива. Тэхён заполнял их карты, выписывал направления, назначал капельницы. Он делал это быстро, эффективно, не глядя в глаза. Если не смотреть в глаза — можно представить, что это просто медицинские случаи. Просто бабушки. Просто пациенты. Не чьи-то бабушки. Не чьи-то матери. Не чьи-то жены, которые пятьдесят лет варили суп и теперь не могут сами донести ложку до рта. — Господин Ким! Он вздрогнул, выныривая из оцепенения. Перед ним стояла медсестра Ли — та самая, что всегда подкрадывается бесшумно. — Вас вызывает доктор Вон в свой кабинет, — проворковала она, и голос у нее был такой сладкий как конфета. — Сказал, что это чрезвычайно срочно. — Хорошо, спасибо, — Тэхён коротко кивнул, чуть склонив голову в том вежливом полупоклоне. — Спасибо, госпожа Ли. Коридор тянулся бесконечно. Тэхён шел и считал шаги. Сорок три до поворота. Еще двадцать семь до лифта. Но лифт он проигнорировал — слишком долго ждать. Лестница. Ступеньки. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. На двадцатой он остановился, перевел дыхание. За дверью кабинета было тихо. Тэхён постучал — три коротких удара. — Войдите, — голос доктора Вона звучал устало, но тепло. Кабинет не изменился. Та же я мебель, которая помнила еще советские времена. Те же стопки историй болезней на каждом горизонтальном поверхности, включая подоконник. Тот же запах — смесь кофе, бумажной пыли и какой-то особенной, «докторвоновской» атмосферы, которую Тэхён не мог описать словами, но узнавал с закрытыми глазами. Доктор Вон сидел за столом, массируя пальцами переносицу под очками. Увидев Тэхёна, он убрал руку, и лицо его разгладилось в ту самую улыбку — усталую, добрую. — Присаживайся, Тэхён, — он кивнул на стул напротив. Тэхён сел. Руки автоматически сложились на коленях, спина выпрямилась. Интересно, это когда-нибудь проходит? Вот так сидеть перед старшим коллегой, будто на экзамене, даже когда ты уже сам оперируешь и назначаешь лечение. — Что-то случилось, доктор? — спросил он, и голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Доктор Вон посмотрел на него долгим взглядом. Потом откинулся на спинку кресла, потер ладонью щеку — раздался характерный сухой звук щетины. — Ты наверное уже в курсе, что на военных базах сейчас не хватает опытных медиков? — начал он без предисловий, и от этой прямоты у Тэхёна что-то сжалось в животе. — Если не знал -знай. Ситуация там… сложная. А я здесь нужен. Если я уеду, это отделение развалится за неделю. Без преувеличения, Тэхён. Развалится к чертовой бабушке. Он сделал паузу. Тэхён молчал, чувствуя, как воздух в кабинете становится гуще, плотнее, почти осязаемым. — Поэтому я хочу, чтобы туда отправился ты. Слова повисли в воздухе. Тэхён смотрел на доктора Вона и пытался осознать услышанное. Это было похоже на момент, когда стоишь на краю бассейна, вода холодная, и ты еще не прыгнул, но уже понял, что прыгнешь — и от этого понимания внутри все обрывается. В голове завертелось. «Что? Прямо туда? Под пули? Под обстрелы? Почему именно я? Что я сделал не так? Или не сделал? Доктор Вон что, решил от меня избавиться? Я так плохо работаю? Я вообще что-нибудь помню последнюю неделю?» — Только не подумай, что я хочу тебя спровадить, — голос доктора Вона ворвался в этот внутренний хаос, мягкий, но настойчивый. — Если бы я хотел от тебя избавиться, я бы просто уволил тебя еще полгода назад, когда ты в приемном покое уснул стоя и упал на каталку с пациентом. Ты меня тогда до инфаркта довел, между прочим. Пациент еще долго спрашивал, почему у него врач храпит. Тэхён моргнул. Потом еще раз. И вдруг — неожиданно для самого себя — улыбнулся. Краешком губ, почти незаметно, но улыбнулся. — Я не спал, — сказал он. — Я медитировал. — Ага, медитировал он. — Доктор Вон покачал головой, но глаза его смеялись. — Я, знаешь ли, не собираюсь от тебя избавляться. Я собираюсь сделать так, чтобы у тебя была причина вернуться. Тэхён сглотнул. В горле застрял ком. — Мне можно подумать? — спросил он. — Или уже всё решено? — Ха! — Доктор Вон коротко, хрипло рассмеялся, и этот смех прозвучал как выдох после долгой задержки дыхания. — Конечно, можно подумать, сынок. Я тебя силком тащить не собираюсь. Если откажешься — найду кого-то другого. Может быть. Когда-нибудь. Если повезет. Он помолчал. — Но времени у тебя не так много. Тэхён приподнял брови. — Сколько? Доктор Вон тяжело поднялся из кресла. Обошел стол, убрал руки за спину — та самая поза, которую Тэхён видел сотни раз перед сложными разговорами. Старик прошелся вдоль стола, его тапочки и мягко ступали по полу. Потом остановился за спиной Тэхёна. Тот чувствовал его присутствие, как чувствуют тепло от камина — спиной, затылком, кончиками пальцев. — Сегодня, — сказал доктор Вон. — До двух часов дня. — Что?! — Тэхён вскочил со стула так резко, что тот качнулся и едва не опрокинулся. — Сегодня? Доктор Вон, вы сейчас шутите? Вы серьезно? До двух часов? Это через четыре часа! Вы… вы что, издеваетесь надо мной? Доктор Вон смотрел на него, и лицо его медленно, неумолимо расплывалось в улыбке. Нет, не в улыбке — в широкой, почти озорной усмешке. Морщины собрались у глаз, седые брови приподнялись, и весь он вдруг стал похож на старого кота, который только что стащил со стола кусок колбасы и совершенно не раскаивается. — Эй! — возмущение Тэхёна набирало обороты, но улыбка с его лица тоже не слезала. — Чего вы смеетесь?! Я тут, между прочим, жизненно важное решение принимаю! У меня судьба решается! Он ударил ладонью по спинке стула. Не сильно, скорее для драматического эффекта. Стул жалобно скрипнул. — А вы ржете, как конь! Где справедливость?! — Извини, извини, дорогой, — доктор Вон поднял руки в примирительном жесте, но смех все еще прорывался сквозь каждое слово. — Совсем из головы вылетело. Он радовался, что наконец-то увидел хоть немного эмоций на лице этого парня, а не грустную мордашку. Смех затих так же внезапно, как начался. Доктор Вон посмотрел на Тэхёна — серьезно, внимательно, тем взглядом, который, казалось, видел насквозь не только одежду и кожу, но и все кости, все органы, все мысли. — Тэхён, — сказал он. — Я надеюсь на тебя. Правда надеюсь. Если ты откажешься — я приму это. Найду другой выход. Но я хочу, чтобы ты знал: я предлагаю это не потому, что мне некому больше ехать. И не потому, что я хочу от тебя избавиться. Я предлагаю это, потому что ты справишься. Ты — справишься. А многие другие — нет. Ты меня понимаешь? Тэхён смотрел в пол. Паркет был старый, со следами от сотен стульев и тысяч шагов. В одной дощечке — вон там, у ножки стола, — была глубокая царапина, оставленная кем-то давным-давно. Может быть, десять лет назад. Может быть, двадцать. Может быть, тот самый интерн, который потом стал ординатором, а потом уехал и больше не вернулся. — Я подумаю, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся. — Я обязательно подумаю, доктор Вон. И добавил, помолчав: — Спасибо. Доктор Вон шагнул к нему. Обычно он не был сентиментальным — скорее суховатым, даже с близкими коллегами. Но сейчас он просто подошел и обнял Тэхёна. Крепко, по-отечески. — Ты справишься, — прошептал он куда-то в плечо. — Я тобой горжусь, сынок. Ты понял? Горжусь. И всегда гордился. У Тэхёна защипало в носу. Он моргнул несколько раз подряд, быстро-быстро, и уставился в потолок. Потолок в кабинете был белый, с идеально ровной побелкой. Доктор Вон требовал идеального ремонта во всем отделении, и рабочие его боялись, как огня. — Я еще не согласился, — сказал Тэхён в потолок. Голос звучал глухо. — Согласишься, — вздохнул доктор Вон, отпуская его. — Я тебя много лет знаю, Ким Тэхён. Если бы ты не хотел - сказал бы «нет» сразу. А ты попросил время подумать. Значит, уже согласился. Просто боишься себе признаться. Он вернулся за стол, сел, поправил очки. — Иди. Думай. До двух часов. И принеси мне решение. Тэхён стоял посреди кабинета, чувствуя себя одновременно опустошенным и странно наполненным. В голове все еще роились мысли — испуганные, злые, отчаянные. Но где-то глубоко, в самой середине груди, теплело маленькое, упрямое пятнышко. «Горжусь, — сказал он. — Горжусь и всегда гордился». — Я принесу, — сказал Тэхён. — Решение. Он вышел в коридор. Часы на стене показывали девять сорок семь. Время, которого было и катастрофически мало, и невыносимо много. В приемном покое было шумно. Кто-то плакал, кто-то громко требовал врача. Санитарка катила мимо каталку с накрытым одеялом стариком. Тэхён машинально посторонился, прижался спиной к стене.

***

После своего удачного получения фейкового паспорта Чимин сразу же пошел наКсюша Андреева, вчера в 21:44 остановку — нет, побежал, сбивая плечом прохожих и чуть не врезавшись в тётку с коляской, потому что думал только об одном: два часа. Всего два часа, чтобы успеть домой, обнять маму, увидеть брата. Но судьба, как назло, решила, что слишком легко — это скучно. Автобус встал. Не просто замедлился, не просто попал в мелкую пробку — он замер насмерть посреди проспекта. За окном простиралось море машин: красные огни стоп-сигналов. — Ебучий автобус, — прошипел он сквозь зубы, вцепившись в поручень так — Как же я тебя ненавижу. Чимин стоял в самом пекле — возле окна, где люди, кажется, забыли, что такое личное пространство и просто ложились на тебя. Его толкали со всех сторон: какая-то женщина с рюкзаком методично вбивала ему локоть между лопаток, дед с авоськой наступал на кроссовки, а сзади нависал мужчина с таким мощным запахом одеколона, что у Чимина заболел нос. Он пытался дышать через раз, но воздух в автобусе был тяжёлым, пахнущим мокрой синтетикой и потом. Каждая минута длилась вечность. Он смотрел на часы. Прошло четыре минуты с последнего раза, как он смотрел на часы. А казалось — полжизни. Чимин зажмурился. В голове пульсировало: «два часа, два часа, два часа». А он стоит в этой вонючей баньке и смотрит, как секундная стрелка издевательски перепрыгивает с деления на деление. Гудки машин слились в сплошной раздражённый вой. Кто-то сзади начал жаловаться на правительство, кто-то — на погоду, кто-то — на вечно опаздывающий транспорт. Чимин сжал челюсть так, что зубы заныли. Ещё чуть-чуть — и он либо заорёт на весь салон, либо выдаст такое про чью-то мать, что его высадят прямо посреди дороги. Он чувствовал, как гнев поднимается откуда-то из живота заливает грудь, подступает к горлу. Он поднял глаза. В окне — там, за стеклом, стояла машина. Старая. Не старая даже — древняя. Такую сейчас днём с огнём не сыщешь: «Волга» ГАЗ-21, цвета выцветшей морской волны, с хромированными боками, которые, несмотря на возраст, сияли так, будто их натирали до блеска каждое утро. Капот был чуть припорошён пылью, но в целом машина выглядела так гордо, так по-свойски уверенно среди этих унылых серых иномарок, что Чимин невольно замер. За рулём сидел дед. В первое мгновение Чимин просто скользнул по нему взглядом — ну дед и дед, мало ли пенсионеров разъезжает по городу. Но что-то зацепило. Что-то неуловимое заставило его смотреть дольше, чем нужно. Может, та небрежная элегантность, с которой старик держал руль одной рукой. Дед сидел расслабленно, откинувшись на спинку сиденья, и почёсывал висок. На нём была чёрная кожаная куртка — не новая, потёртая на локтях, с молнией, застёгнутой ровно до середины груди, открывающей футболку. Чимин прищурился, пытаясь разглядеть принт. Череп? Когти? Логотип? Точно логотип. Рок-группа. Какая-то древняя, из тех, что его отец ставил на виниле. Дед снял очки. Чимин перестал дышать. Он узнал бы этот нос. И эти морщины вокруг глаз — глубокие, но не стариковски-уставшие, а весёлые, как у человека, который всю жизнь много смеялся. И эти брови — чуть кустистые, но аккуратные. И эту улыбку — тёплую, чуть лукавую, появляющуюся медленно, словно солнце из-за туч. Тот самый дедушка. Из книжного. Да. Точно он. Дед, будто почувствовав взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились. Чимин замер, как кролик перед волком, не в силах отвести взгляд. Дед смотрел на него секунду, другую — и вдруг его лицо осветилось узнаванием. Он прищурился, словно проверяя, не ошибается ли, и затем — медленно, с явным удовольствием — растянул губы в той самой милой, чуть хитроватой улыбке. Дед жестом показал: открой окно. Чимин дёрнулся к ручке. Ручка не поддалась. Он дёрнул сильнее — ноль реакции. В панике он начал долбить по ней ладонью, царапать ногтями, дёргать вверх-вниз, вправо-влево. Пластик противно скрипел, но окно даже не думало открываться. Где-то в салоне засмеялись. Чимину было плевать. — Да откройся ты! — прошипел он, со всей силы наваливаясь на ручку. Раздался звук, похожий на треск ломающейся пластмассы, и окно с протяжным стоном поехало влево. В лицо ударил воздух — не свежий, городской, тяжёлый от выхлопов, но хотя бы ветер. Чимин жадно глотнул, высунулся по пояс, игнорируя недовольное ворчание соседей, которым теперь дуло в спину. — Что случилось, сынок? — донёсся до него сквозь шум трассы низкий, чуть хрипловатый голос. Дед говорил громко, но спокойно, без надрыва. — Выглядишь тревожным. Чимин приставил ладони рупором ко рту. — Мне домой надо! — закричал он. — Срочно! А я застрял в этой… — он запнулся, подбирая слово, — …пробке! Ветер тут же подхватил его слова, разметал в стороны. Дед склонил голову к плечу, словно вслушиваясь, потом кивнул. — Да уж, — произнёс он — Ну и дела. Он задумался. Совсем недолго — секунды три. Провёл ладонью по подбородку, почесал щетинистую щёку. И вдруг его лицо снова озарила улыбка — но теперь уже не милая, а озорная, с прищуром. — Запрыгивай ко мне, — сказал он так просто — Я тебя мигом подвезу. Чимин нахмурился. Он посмотрел на бесконечную вереницу машин, застывших впереди до самого горизонта. Потом на деда. Потом снова на пробку. Мысли в голове метались, как угорелые: «Как? Куда? Мы стоим уже дофига, даже скорая не проедет, что он собрался делать, объезжать по головам?» Но спрашивать через окно было бессмысленно. Ветер относил слова, да и дед уже отвернулся к своей приборной панели, поправляя зеркало заднего вида. Чимин принял решение. Он перекинул ногу через окно. — Ты что творишь, парень?! — вскрикнула женщина с рюкзаком, когда его кроссовок проехался по её сумке. — С ума сошёл?! — поддержал её дед с авоськой. — Из автобуса на дорогу! Да тебя ж задавят! — запричитала бабушка у двери. Чимин не слушал. Вторая нога перевалилась через край. Кто-то схватил его за край одежды, пытаясь удержать, но он дёрнулся, высвобождаясь, и спрыгнул вниз. Асфальт встретил его глухим стуком подошв. В лицо ударил бензиновый выхлоп стоящей задом машины. Чимин кашлянул, пригнулся и, не оглядываясь на автобус, из которого сыпались проклятия и возмущённые крики, рванул к «Волге». Дверца распахнулась легко, без скрипа. Чимин нырнул внутрь, захлопнул за собой, пристёгивая ремень безопасности — пластиковая застёжка щёлкнула. В салоне пахло бензином, старым деревом и чем-то неуловимо знакомым. Мятой? Табаком? Или просто «стариком». Дед смотрел на него с весёлым интересом, чуть склонив голову. — А как вы собираетесь… — Чимин сглотнул, пытаясь отдышаться, — …проезжать всё это? Дед не ответил. Он медленно надел солнечные очки. Поправил дужку. Чуть опустил их на нос, будто прицеливаясь. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чимина одновременно ёкнуло сердце и похолодело в животе. — Ну уж точно не по закону, малец, — сказал он вполголоса. Одна рука легла на руль. Вторая — на рычаг передач. — Держись крепче. И вдавил педаль в пол. «Волга» взревела так, будто её разбудили после столетней спячки. Двигатель зарокотал — низко, мощно, победоносно. Дед крутанул руль вправо, и машина взлетела на тротуар. — Ю-ху-ху! — залихватски, мальчишески, во всё горло прокричал старик. Чимина вдавило в сиденье. Ремень безопасности впился в грудь, но он даже не почувствовал — все нервные окончания сосредоточились в пальцах, мертвой хваткой вцепившихся в край сиденья. — Там люди! — заорал он, когда они едва не врезались в группу школьников, переходивших дорогу. — Это пешеходы! — с абсолютно серьёзным лицом парировал дед, ловко огибая подростков. Один из них, в огромных наушниках, даже не заметил, как в паре сантиметров от его локтя пронеслось крыло древнего автомобиля. — Какая разница?! — вскрикнул Пак — Вы их чуть не сбили! — Но не сбил же! Бабушка с тележкой, которую они обогнули по касательной, проводила «Волгу» долгим, тяжёлым взглядом и погрозила вслед кулаком: — Куда прёшь, старый хрыч! — донеслось сквозь вой мотора. — Права небось купил! Дед высунулся в окно и галантно помахал ей рукой. — Здоровья вам, милая! — крикнул он. Бабушка подавилась воздухом. — Она вас знает?! — поражённо выдохнул Чимин. — Первый раз вижу! — жизнерадостно отозвался дед. — Но какая харизма, а? Явно боевая старушка. Машина лавировала между столбами, скамейками, орущими прохожими и припаркованными у обочины велосипедами с такой лёгкостью, будто дед всю жизнь только тем и занимался, что гонял по тротуарам на раритетной «Волге». Чимин с ужасом и восхищением наблюдал, как они проскакивают в миллиметре от бетонного ограждения, как зеркало заднего вида едва не чиркает по витрине продуктового, как перед самым носом у гаишника, застывшего с открытым ртом, дед лихо перестраивается из ряда в ряд без единого поворотника. А потом дед нажал кнопку на магнитоле. Из древних, потрескавшихся динамиков грянуло. Чимин не был знатоком рока. Гитары ворвались в салон, как ураган, заставив вибрировать стёкла и, кажется, даже зубы Чимина. Дед довольно хмыкнул и прибавил громкость. — Моя молодость! — прокричал дед, не оборачиваясь. — Мне когда пятьдесят было, я купил коссетник и год ездил только под это. — Пятьдесят — Это молодость?! — По сравнению с тем сколько сейчас - да! Чимин открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — А сколько вам? — Семьдесят девять! — гордо отрапортовал дед. — Будет! Дед вдавил педаль, и они взлетели на очередной поребрик. Чимин икнул. — Вы точно тот самый милый старичок из книжного?! — прокричал он, когда «Волга» чудом проскочила между фурой и ларьком с мороженным, смахнув зеркалом рекламный штендер. — А ты сомневался? — дед эффектно снял очки одной рукой, второй продолжая выкручивать руль. На его лице сияла широченная, совершенно счастливая улыбка. — Я эту кожанку еще в 70-ых купил! — Думал, для рок-концертов пригодиться! А она вон - для соблазнения старушек! — Вы кого то соблазнили?! — Пока нет! — ничуть не смутился дед. — Но я оптимист! Чимин истерично хихикнул. Адреналин кипел в крови, смешиваясь с чем-то ещё — диким, почти детским восторгом. — Я думал, вы типичный дедушка в свитере— крикнул он. — Ну, это я только на работе такой! — дед посмотрел на него с выражением бесконечного снисхождения к человеческой наивности. Не успев ничего сказать они завернули во дворы. Резко. Без предупреждения. Дед крутанул руль, и «Волга» нырнула в арку, которая по всем законам физики была как минимум на полметра уже, чем ширина машины. Чимин зажмурился. Ничего не хрустнуло. — Куда тебе? — буднично осведомился дед. — Нале...— Чимин судорожно вгляделся в панораму двора. — Нет, прямо! Там подъезд! Осторожно, забор! Калитка жалобно хрустнула, распахнулась и слетела с петель, открывая путь через чей-то аккуратный огород. Из окна соседнего дома высунулась женщина. Она была в цветастом халате, бигудях и с таким выражением лица, будто только что увидела, как инопланетный корабль приземлился на её петунии. — Ах ты ж старый пень! — заверещала она на всю округу. — Опять на мои цветы?! — Здравствуйя, дорогая! — дед высунулся в окно и послал женщине воздушный поцелуй. Женщина побагровела, исчезла в окне и через секунду появилась снова — с веником наперевес. Снаряд ушёл точно в цель, но дед, даже не глядя, качнул руль, и веник просвистел в сантиметре от лобового стекла. — Вы ее тоже впервые видите? — сказал Чимин. — Нет, она моя бывшая жена, — уклончиво ответил дед и так газанул, что Чимин вжался в спинку сиденья. — Я дарил ей много цветов. — И что плохого? — С ее же клумбы. Чимин захохотал. Звонко, взахлёб, до слёз. Он смеялся и не мог остановиться, потому что всё происходящее было настолько безумным, настолько невозможным, настолько не укладывающимся в голове, что оставалось только смеяться. У него сдавило грудную клетку — то ли от ремня безопасности, то ли от переизбытка эмоций. Вон тот магазин с облезлой вывеской. Вон скамейка, на которой он в детстве ел мороженое. Вон деревья, по которым он лазил, пока мама не запретила. — Мы почти приехали! Дед довольно хмыкнул, сбавляя скорость. Они свернули во двор. Вот он, дом. Машина замерла. — Вы… — голос сорвался. — Вы меня спасли. Дед снял очки, протёр их о край футболки — череп на логотипе исказился, забавно перекосившись, — и надел снова. — Ну, насчёт спас - не знаю, — протянул он, хрустнув шеей. — А вот что весело провёл время - это точно. — Беги давай, — сказал громко, возвращаясь в свой обычный жизнерадостный тон. — А то мама уже заждалась. Чимин рванул ручку, выскочил наружу, вдохнул родной и на полпути к подъезду резко развернулся. — Господин! — крикнул он. Дед, уже собиравшийся закрывать окно, замер. — Мы еще увидимся? Старик снова снял очки. Лицо его — без них, без кожанки, без всей этой лихой бравады — вдруг стало таким, каким Чимин запомнил его впервые. Добрым. Уютным. Чуть усталым. — А ты в книжный приходи, — сказал он негромко. Чимин кивнул. Дед чуть склонил голову. — И кстати, — добавил он, будто между прочим. — Зовут-то тебя как? Чимин выдохнул — и улыбнулся. Широко, до ушей. — Чимин! — крикнул он. — Пак Чимин! Дед кивнул — солидно, одобрительно. — Хорошее имя, — сказал он. «Волга» мягко тронулась с места, разворачиваясь во дворе. Дед махнул рукой — небрежно, по-свойски, — и машина, тихо урча, вырулила на дорогу. Чимин стоял и смотрел вслед, пока хромированный бок не скрылся за поворотом. Потом постоял ещё немного, глядя на пустую дорогу. — С ума сойти, — выдохнул он. — Ничего себе дедуля... Пак Чимин, запыхавшись после бега по лестнице, влетел в подъезд. Он уже схватился за ручку двери готовый окликнуться, как вдруг замер. Еще в коридоре, сквозь дверь, до него донесся истеричный, срывающийся на визг голос матери. Сердце рухнуло вниз и забилось где-то в пятках. Голос госпожи Пак был слышен даже в подъезде — она кричала так, что, казалось, стены вибрировали. Чимин инстинктивно придержал дверь рукой, не в силах ни войти, ни уйти. Он стоял на пороге собственного дома. Звуки доносились с кухни: тяжелые, глухие удары — мать швыряла вещи об пол. Следом — звук бьющейся керамики. — Почему ты говоришь мне об этом только сейчас?! Почему я должна узнавать это последней?! — Её голос, обычно мягкий и заботливый, сейчас звучал громко, хрипло и надрывно, срываясь на рыдания. — Когда ты уезжаешь?! Говори мне немедленно! — Мам, успокойся, пожалуйста. Просто дыши, — голос Чонина, напротив, звучал спокойно, даже отстраненно. Он повторял это как заевшая пластинка. — Я всё скажу. Только успокойся... Чимин закусил губу до боли. Он представил лицо брата — это каменное, ничего не выражающее спокойствие, которое всегда появлялось в моменты самых сильных потрясений. Руки его задрожали, и он начал судорожно теребить пальцы, ломая их один за другим. Нет. Он не может войти туда сейчас. Он не выдержит этого. Осознание ударило наотмашь: его блестящий план, его побег — всё может пойти коту под хвост, даже не успев начаться. Чимин бесшумно, стараясь не скрипнуть петлями, потянул дверь на себя и плотно закрыл её, отрезая себя от родного дома. Выдохнул, шумно и прерывисто. Вышел из подъезда, сделал несколько шагов по усыпанной гравием дорожке и, задрав голову, посмотрел наверх. На балкон их квартиры. Там, за тюлевой занавеской, метался неясный силуэт матери. Комок подкатил к горлу. Он достал телефон и, трясущимися пальцами, начал набирать сообщение, стараясь, чтобы буквы не расплывались перед глазами. «Мам, мне предложили хорошую работу в Бостоне. Поэтому я сегодня уезжаю. Прости, что не заехал попрощаться. И передай брату, чтобы не переживал за меня. Связи, скорее всего, не будет первое время, так что не смогу отвечать. Люблю». Нажал «отправить», Чимин засунул его в карман и почувствовал, как по щеке скатилась одна-единственная слеза. Он быстро смахнул её тыльной стороной ладони. Уходить вот так, не попрощавшись, было невыносимо тяжело. Ведь вполне возможно, что своего брата он видел в последний раз. И дело было вовсе не в том, что он ехал на войну, с которой мог не вернуться. Эта мысль вообще не волновала Чимина. Нет. Самым ужасным, леденящим душу страхом была мысль, что брат умрёт раньше него. Что он вернется в пустую квартиру, где комната Чонина будет молчаливой и пыльной. Тряхнув головой, отгоняя наваждение, Пак достал мятый конверт с адресом, куда "ему" было велено явиться, и быстро забил его в навигатор. Центральный железнодорожный вокзал гудел, как встревоженный улей. Люди в форме, военные и гражданские, ходили туда-сюда, сливаясь в одно серо-зеленое пятно. Чимин, стараясь держаться уверенно, направился контрольно-пропускному пункту, где выстроилась длинная очередь. Всем нужно было пройти проверку документов. Для него это было самым сложным: нужно было сделать так, чтобы его не заподозрили. Очередь подходила медленно, и Чимин, чтобы унять дрожь в коленях, начал шептать себе под нос реплики, которые он заучивал. Это немного отвлекало. Когда до будки контролера осталось два человека, он заставил себя выпрямить спину, расправить плечи и нацепить на лицо самую обаятельную улыбку, на которую был способен. Наконец, подошла его очередь. Он шагнул вперед, открыл рот, чтобы начать говорить что-то приветственное, но, увидев контролера, так и застыл с открытым ртом. В будке сидел мужчина, казалось, с трудом помещался на своем стуле. Его маленькие злые глазки буравили Чимина. Фальшивая улыбка медленно сползла с лица Пака. — Че встал? Документы и удостоверение специалиста давай, — мужчина нетерпеливо протянул пухлую ладонь и пошевелил пальцами. — Эээ... что дать? — Чимин глупо захлопал глазами. Он предусмотрел паспорт, но про какое-то «удостоверение» даже не слышал. — Ты глухой или тупой? Я сказал: документы и удостоверение! Быстро! Не задерживай очередь! — рявкнул контролер так, что сидящие рядом люди обернулись. Чимин издал нервный, сдавленный смешок и принялся с преувеличенным усердием хлопать себя по карманам, делая вид, что ищет. В голове лихорадочно заметались мысли, но ни одной дельной не было. Взгляд его упал на телефон контролера, лежащий рядом с раскрытым экраном. Тот самый чат с именем «Вкусняшка». Пробежавшись глазами по сообщениям, Чимин мгновенно уловил суть драмы. Достав из внутреннего кармана паспорт и еще какую-то бумажку, он с самой дружелюбной улыбкой, протянул их контролеру. — Тяжелые времена, да? — осторожно, почти сочувственно начал Пак, наклоняясь к окошку будки. — Девушка бросила? Мужчина поднял на него недовольный взгляд, потом перевел его на документы. — Жена, — буркнул он, словно выплюнул это слово. Чимин понимающе поджал губы и почесал затылок, изображая озабоченность. — Эх, жены... Знаете, думаю, она сама потом пожалеет о том, что наговорила. — он сделал многозначительную паузу, а затем, понизив голос до заговорщического шепота, добавил — Могу дать пару дельных советов. Если, конечно, хотите. Контролер, уже взявшийся было за печать, замер. В его маленьких глазках мелькнул интерес. Он отложил документы. — Ну и что ты, сопляк, можешь посоветовать? — в его тоне сквозило недоверие, но любопытство пересилило. Пак, не веря своей удаче, просунул голову прямо в будку, почти касаясь плеча контролера. — Давайте я лучше на практике покажу. Возьмите телефон, зайдите в чат с ней. Мужчина, все еще хмурясь, послушно взял телефон. — А теперь пишите — Чимин на секунду задумался, вспоминая строчки из интернета — «Моё сердце разбито на миллион осколков, потому что я - главный идиот, который тебя расстроил. Если не простишь, я буду страдать и грустить как минимум до следующего вторника!» Контролер, смешно шевеля губами и прикусив язык от усердия, медленно, одним пальцем, набирал текст. Нажал «отправить». Телефон пиликнул. «А со вторника что? Забудешь меня, козлина паршивая?!» — Ну вот, — контролер злорадно схватил Чимина своими толстыми пальцами за щеку и больно сдавил. — Ты, засранец, ещё больше её разозлил. Сейчас без щеки останешься! — Ай! Отпустите! — Чимин зажмурился от боли, но продолжал говорить сквозь сжатые зубы. — Я всё исправлю! Мужчина ослабил хватку, но руку не убрал, готовый в любой момент снова сжать её. Чимин лихорадочно перебирал в голове все, что когда-либо читал в смешных пабликах. — Так, пишите! — выпалил он. — «Прости меня ещё раз. Я был глупее банана. А бананы, как известно, самые глупые фрукты в мире. Они даже не знают, что их едят! Так что это очень серьёзное признание». Контролер, хмыкнув, снова застучал по кнопкам. Отправил. Чимин, зажмурившись, быстро закрыл мужчине глаза ладонью, чтобы тот не видел экран и не нервничал раньше времени. Через несколько секунд телефон пиликнул. Чимин убрал руку. На экране высветилось: «Ох ты ж мой пирожочек неразумный... Прости и ты меня, дуру. Приезжай сегодня» . Лицо контролера расплылось в довольной, почти счастливой улыбке. Чимин выдохнул и улыбнулся уже искренне, от облегчения. — Спасибо, парень! — мужчина хлопнул его по спине с такой силой, что Чимин согнулся и закашлялся. — Слышь, смотри, что пишет: «А твоим бананом я бы хотела...» — Ой, всё-всё! — Чимин, покраснев, быстро выдернул голову из будки. — Это уже вы сами разбирайтесь, куда там ваши бананы! Удачи вам! Боже, что я несу... Проверяющий, абсолютно счастливый, махнул ему рукой. И напрочь забыл про удостоверение. Чимин, чувствуя, как адреналин медленно отпускает, схватил документы и, чуть не бегом, направился к платформе. Получилось! Поезд уже стоял у перрона, готовый увезти их к месту назначения, откуда потом, как объясняли в повестке, их доставят на саму базу на бронеавтомобилях.

Несколько часов до этого. Больница Менгджи

Ким Тэхен сидел в своем кабинете уже третий час, но думать не переставал ни на секунду. Мысли путались, наскакивали одна на другую. В какой-то момент ему показалось, что он забыл, что вообще значит «думать» — настолько они были хаотичными и бесполезными. За час до крайнего срока сдачи решения господин Вон сам позвонил Киму. Трубку взял после второго гудка. И вызвал его к себе в кабинет. — Ну что, Тэхен? Подумал? — голос доктора звучал спокойно и веско, как всегда. Он сложил руки в замок и подпер подбородок, ожидая ответа. Тэхен молчал несколько секунд, глядя на своё отражение в окне. — Да, — выдохнул он. Голос прозвучал тускло и безжизненно. — Думаю, я поеду. Может, хоть так смогу отвлечься. — Ты же понимаешь, что это серьёзно. Это не прогулка, — строго, но с ноткой одобрения сказал Вон. — Я рассчитываю на тебя, Тэхен. — Куда ехать? — Ким перешел сразу к делу, не желая затягивать разговор. Он знал, что в любой момент в голову может ударить очередная дурацкая мысль, которая заставит его передумать. Лучше действовать, пока он еще способен на какие-то решения.

Сейчас.

Тэхен сидел у мутного бронированного стекла армейского «Тигра». Их везли на базу после высадки из поезда. За окном давно стемнело, тяжелые тучи разошлись, и в просвете сияла огромная, целая луна. Тэхен судорожно грыз ноготь на большом пальце и нервно тряс ногой, отчего вибрация передавалась на сиденье. Броневик, взревев двигателем, въехал на территорию базы, поднимая за собой густые клубки пыли, которые оседали на палатках и технике. Чонгук стоял, скрестив руки на груди, прямо у въезда. Лицо — серьезное, глаза холодные, как та самая луна. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу в своих тяжелых армейских ботинках, стоял Мин Юнги, а чуть поодаль — командир третьего отряда, Чхве Юна. — Ну, вот и они, — протянул Юнги вполголоса, лениво растягивая слова. — Ставлю на то, что один будет в очках с линзами как донышки от бутылок и с огромным горбом на спине, а второй — вчерашний студент, который скальпель в руках держал только на картинке. — Не начинай, Юнги, — цедит Чонгук сквозь зубы, даже не повернув головы. — Я просто констатирую факты. Имею право на профессиональное мнение, — Юнги усмехнулся в ответ. — Ты просто язвишь, как обычно. Юна закатила глаза. — Вы оба как две старые бабки на лавочке. Заткнитесь. В этот момент дверцы броневика со скрежетом отъехали в стороны, и из машины вышел первый пассажир. Светловолосый парень — Тэхен. На нём было длинное черное пальто, которое явно не предназначалось для полевых условий, всё в серой дорожной пыли. Лицо усталое, под глазами залегли темные тени. Он огляделся вокруг с таким выражением, будто спрашивал сам себя: «И на что я подписался?» — Ого! — Юнги присвистнул еле слышно. — А этот, кажется, с обложки журнала сбежал? Чон, смотри, почти с тебя ростом. Чонгук промолчал, лишь сжал челюсти сильнее и прищурился, продолжая буравить прибывших взглядом. Вторым из броневика буквально вывалился Чимин. Споткнулся на ровном месте о собственные шнурки, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и в последний момент ухватился за край открытой дверцы. — А этот... этот маленький, — прокомментировал Юнги с нескрываемым ехидством. — Гук, смотри он тебе даже не до плеча. — Я сейчас тебе в плечо дам — оборвал его Чонгук, но в его голосе послышались нотки раздражения уже не на Юнги, а на ситуацию в целом. За Чимином и Тэхеном из машины вышли еще двое: мужчина лет пятидесяти с пышными усами и молодая женщина с короткой стрижкой, которая сразу же, едва ступив на землю, начала цепким взглядом изучать территорию. Юна сделала шаг вперед, выходя навстречу группе. — Добро пожаловать на объект. Медикаменты везете? — Везем, — козырнул усатый, поправляя сумку на плече. — И себя заодно привезли. — Себя разгрузите чуть позже. Следуйте за мной для первичного инструктажа. Но Чонгук уже отделился от группы и направился прямо к Тэхену. Он подошел вплотную, нависая над ним сверху вниз, используя свое преимущество в росте как дополнительный аргумент. — Пойдемте, — бросил он коротко, даже не преставившись. — Я покажу расположение базы. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал в сторону палаток, даже не проверив, следует ли за ним новоприбывший. Ему было все равно. Он шел широкими шагами, тыча пальцем в разные стороны. — Вон там столовая. Запомни: суп по четным числам, рис по нечетным. Перепутаешь — будешь есть всухомятку. Вон то длинное железное сооружение - склад боеприпасов. Тебе туда категорически нельзя. А вон там, за углом, сортир. Тебе туда надо будет, если живот от нашей воды схватит, — бубнил он без остановки, монотонно и раздраженно. Тэхен молча шел за ним, лишь изредка приподнимая брови в ответ на особо абсурдные фразы «капитана». Это молчание бесило Чонгука еще больше. Он не экскурсовод, но мог бы услышать от него хотя бы простое человеческое «спасибо»! — Здесь лазарет, — Чонгук резко остановился у большой армейской палатки с красным крестом, наспех нарисованным краской на брезенте. Он резко развернулся к Тэхену. — Что с лицом? Какие-то проблемы? Слова вырвались сами собой, продиктованные накопившимся раздражением. Он замер в ожидании ответа. Тэхен поднял на него свои уставшие, но цепкие глаза. Говорил он тихо, почти вежливо. Почти. — Проблема в том, — начал он размеренно, — что я действительно устал. И, если честно, я не просил личного гида, который говорит со мной, как с умственно отсталым. Я мог бы разобраться и самостоятельно. Чонгук замер, не веря своим ушам. — Что ты сказал? — Я сказал: я разберусь сам. — Тэхен кивнул и сделал шаг в сторону палатки. — И прошу обращаться ко мне на «вы». Повисла гробовая тишина. Чонгук смотрел на него в упор. Челюсть была сжата так, что заходила ходуном. Ему обещали лучшего медика в округе, а прислали какого-то хамоватого мальчишку в пыльном пальто, который даже элементарных слов благодарности не знает. — Значит, дальше сами найдете? — процедил он сквозь зубы. — Найду, — не оборачиваясь, бросил Тэхен. — Отлично! — Чонгук вскинул брови, изображая удивление, и развел руками. — Тогда слушайте сюда, «сам». Утром приемный покой, днем — дежурство по лазарету, ночью — не спать, ждать возможных пострадавших. Можете начинать прямо сейчас, товарищ медик. Тэхен резко обернулся: — Почему сразу моя смена? — Я, кроме вас, здесь больше никого не вижу, — Чонгук уже говорил ему в спину, разворачиваясь и уходя. — Поэтому смена ваша. Спокойной ночи. Тэхен издал сдавленный звук, полный возмущения и усталости, но спорить с удаляющейся спиной было бесполезно. Он дернул полог палатки и зашел в лазарет, который встретил его запахом йода, спирта и еще чего-то неуловимо больничного.

В то же время.

Юнги выцепил взглядом этого «медика» ещё в ту секунду, когда тот спрыгнул с подножки грузовика. Не потому что заинтересовался, а потому что тот выглядел как котенок, которого выкинули на трассу. Юнги лениво оттолкнулся от стены, стряхивая невидимую пыль с рукава, и сократил дистанцию. Его шаги были бесшумными, отточенными годами службы, в то время как парень суетливо поправлял сползающую лямку тяжёлого рюкзака. — А ты, — Юнги остановился в паре шагов, заставив того замереть, — будешь персональным медиком Чонгука? Или на общие нужды пойдёшь? Чимин вздрогнул всем телом, будто ему нашептали на ухо. Он медленно поднял голову, и Юнги наткнулся на взгляд огромных, затуманенных непониманием и усталостью глаз. — Я… Пак Чи..Чонин. К командиру Чону прикреплён, — голос у него был тихий, чуть хриплый от дорожной пыли. — Ясно. А я Мин Юнги, командую соседним отрядом, — Юнги засунул руки в карманы брюк, слегка прищурившись. — Если Чонгук тебя будет сильно загоняет — беги ко мне. У меня печеньки есть. Чимин замер, недоверчиво переспрашивая: — У вас? — Именно. Не в том смысле, что я их сам пеку — на это у меня терпения не хватит. Я их нагло ворую у Чхвон Юны. Помнишь ту свирепую девушку, которая встречала вас у ворот с таким видом, будто хочет расстрелять на месте? Вот у неё. Чимин часто заморгал, пытаясь переварить информацию. Он настраивал себя на казарменный режим, суровых офицеров, а тут ему с ходу предлагают краденые сладости — А… спасибо. — Да не за что. Пошли, — Юнги кивнул в сторону жилых корпусов, — покажу, где что. А то ты такой мелкий, ещё затеряешься, а Чонгуку тебя потом по всему полигону искать. Оно ему надо? Чимин обиженно покосился на солдата, поудобнее перехватывая лямку рюкзака, которая безжалостно впивалась в плечо. — Я не маленький. Юнги усмехнулся, в его глазах промелькнул опасный, но весёлый огонёк. — Ага. И паспорт у тебя, конечно же, не липовый. Воздух в легких Чимина застрял комом. Сердце сделало кульбит и с размаху ушло куда-то в пятки. — Ч-что? — Шучу, — Юнги внимательно наблюдал за каждой микрореакцией на его лице: за тем, как побелели костяшки пальцев на рюкзаке, как расширились зрачки. — Или нет? У тебя сейчас такое лицо, будто я в яблочко попал. Чимин окаменел. Он абсолютно не умел врать — любая ложь отражалась на его лице чересчур ярко. Субин всегда подтрунивал над ним: «Чимин, у тебя глаза как у щенка, который только что сгрыз любимые тапки хозяина». Мин вдруг резко сменил тон, его лицо разгладилось, становясь серьёзным и почти непроницаемым. — Ладно. Не хочешь колоться — не надо. Я в чужое бельё без повода не лезу. Считай, проехали. Чимин судорожно сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. — Я просто… очень сильно устал с дороги. Голова кругом. — Верю, — Юнги несильно хлопнул его по плечу, ощущая под пальцами напряжённые, как струна, мышцы. — Пошли, покажу, где чай нормальный. Чонгуковский пить нельзя — он туда заварку кладет, как будто врагов травит. Чимин покорно последовал за ним, стараясь попадать в ритм его шагов. Внутри понемногу отпускало, но ледяной комок страха никуда не делся. Вдруг спалят? — билась в голове одна и та же мысль. Достаточно одного вопроса о школе, о деталях учёбы в мединституте или о семье — и он посыплется. Пак крепче сжал пальцами ткань рюкзака, до боли впиваясь ногтями в ладонь. Нужно просто держаться. И поменьше открывать рот.

***

Внутри штабной палатки пахло сухой пылью, остывающим кофе и застоявшимся пороховым дымом, который, казалось, въелся в сам брезент. Чонгук полулежал в складном кресле, затылком упираясь в жесткую перекладину. Его взгляд застыл на провисшем потолке. В этой вязкой, давящей тишине было слышно только его собственное размеренное дыхание. Тяжелый полог резко откинулся, впуская внутрь сквозняк и резкий запах солярки. Юнги вошел без стука, небрежно отбросив край плотной ткани. Его армейские ботинки глухо простучали по деревянному настилу. — Ты чего такой кислый? — Юнги остановился у стола, сходу впиваясь в капитана цепким взглядом. — Ничего, — отрывисто бросил Чонгук. Голос прозвучал хрипло, будто он несколько часов не проронил ни слова. — Ты обиделся на мальчика-красавчика. —усмехнулся Юнги — Я не обиделся, — Чонгук даже не шелохнулся, продолжая сверлить глазами пятно на брезенте, хотя челюсть на его лице заметно дернулись. — Обиделся. У тебя нижняя губа выпячена так, будто тебе в песочнице лопатку не додали. Чонгук резко выпрямился. Складной стул под ним жалобно скрипнул, когда он подался вперед, упираясь локтями в колени. В глазах вспыхнуло раздражение, перемешанное с детской досадой. — Он нагрубил мне, — выплюнул он, сжимая пальцы в замок так, что побелели костяшки. — Я к нему с расположением, как идиот, на добровольных началах... Помочь хотел. А он даже «спасибо» не выдавил. Смотрит сквозь меня, словно я — пустое место. — Может, он просто устал? — Юнги выудил из кармана мятую пачку сигарет, но зажигать не стал, просто крутил фильтр между пальцами. — Передовая выматывает даже тех, кто просто стоит рядом. — Я тоже устал, — огрызнулся Чонгук, поднимаясь и начиная мерить тесное пространство палатки широкими шагами. — Но я же не хамлю каждому встречному. Юнги скептически приподнял бровь и наконец встретился с ним взглядом. — Ты хамишь всем, всегда и по любому поводу, Чон. Это твоя база, твой стандартный режим общения. Чонгук осекся на полушаге. Он открыл было рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. — Он странный, — произнес Чонгук после долгой, тяжелой паузы. Его голос стал тише, в нем проскользнула несвойственная ему растерянность. — Смотрит так... обвиняюще. Будто мы все здесь виноваты в чем-то глобальном. В том, что солнце встает, или в том, что эта война вообще началась. Чонгук резко отвернулся к стене, где была приколота штабная карта с россыпью красных и синих пометок. Он сделал вид, что внимательно изучает линии фронта, вглядываясь в топографические знаки до резей в глазах.