Серебро твоей чешуи

Заметка на полях трактата: есть предположение, что запрет на использование крови в эликсирах весьма преувеличен: опыты подсказывают, что даже такой, казалось бы, опасный ингредиент может действовать во благо обоих миров.

Трактат «О водных формах жизни» неизвестного автора

      «Кошки часто гуляют сами по себе», — так любил он себе повторять каждый день, когда дочурка в очередной раз не являлась домой вовремя.              Так и в эту ночь — тишина царит везде. В бордельных комнатах, в саду, в его маленькой лачужке. Везде, кроме алхимической лаборатории, где он провёл уже несколько часов, лишь изредка выходя на воздух в сад, чтобы размять дряхлые мышцы.              Свет холодных звёзд тонкими нитями ложится на его серебристые пряди. Он вдыхает ночной воздух, пропитанный морской солью, и думает о чём-то своём. Сложнейшая формула из нескольких десятков ингредиентов, ювелирно подобранных друг ко другу, одиноко кипит в чаше, разнося по лаборатории приятный аромат благовоний. Иногда не только человеку нужно побыть одному.       Он бросает короткий взгляд на алые бутоны бальзамина, и в темноте его глаз цепляется за крохотные светлые пятнышки у самой земли. Вернувшись в сад со свечой, он присаживается и рассматривает находку поближе, и тут же его поясницу неприятно стреляет.       — Да-а-а, здоровье уже не то, что двадцать лет назад, — он потирает спину и пытается разогнуться, и затем приподнимает листья бальзамина и тепло улыбается.       Несколько крошечных жёлтых пятилистных цветочков раскинулись в зелени как капли сафлоровой краски. Кислица наконец расцвела. А значит всё, что он делает — делает правильно.       Он возвращается в лабораторию, перемешивает содержимое чаши — густую пузырящуюся субстанцию, и аккуратно вводит туда щепотку высушенных зелёных частичек.       Последний необходимый ингредиент — коралловый мох.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      — Господин, вы пропускаете уже третий удар. У вас всё в порядке?              Джинши хмыкает и группируется в новой попытке отразить удар Басена. Его нахмуренные брови могли бы свидетельствовать о крайней степени сосредоточенности — как, надеется Джинши, это воспримет Басен, — но на деле отражают глупую, предательскую истину.              Нет. Всё совсем не в порядке.              Тело не работает так, как раньше. Появилась несвойственная ему тяжесть; для того, чтобы замахиваться и наносить удары сквозь толщу воды, приходится прилагать непривычные усилия. Ощущения от боя совсем не похожи на те, что Джинши испытал на рынке, с лёгкостью уложив трёх парней. То ли всплеск адреналина сыграл свою роль, то ли иное строение тела, но ту проворность, с которой он кулаками разрезал воздух, он вряд ли сможет забыть.              Превращения в человека и правда повлияли на него не на шутку.              Четвёртый удар он парирует; но как-то уж слишком неуклюже и неловко. Копьё Басена скользит по рукояти трезубца Джинши, едва не выбив оружие из его рук. Вода вокруг бурлит от беспорядочных движений.       В глубине души Джинши одновременно зол на свои неудачи в бою, разочарован предательством собственного тела и взволнован причинами этого предательства. Ещё и вишенкой на торте прилипают воспоминания о том, что он пережил на поверхности вместе с Маомао — что совсем выбивает его из концентрации на тренировке.       — Господин, может передохнём? — Басен останавливается, внимательно изучая господина янтарными глазами. — Поплывём к поверхности, покрутим пару русальто? Или…              Басен призадумался, почёсывая подбородок.              — О! Вам нужно хорошенько размять плавники! Предлагаю спринт!              Джинши облегчённо опускает трезубец. Бой с оружием лишь подчёркивает его нынешнюю неповоротливость. А вот скорость… Скорость всегда была его стихией. Плыть, разрезая собой водные потоки, ощущать, как ты сливаешься со стихией, как всё вокруг закручивается в едином порыве, выталкивая тебя вперёд и вперёд…              — По рукам, — Джинши отбрасывает трезубец в сторону, к подножию колонн. — До скалы и обратно.              Недолго думая, он готовится к заплыву. Всё его тело напрягается, мышцы хвоста скручиваются, будто в крепкую пружину. Возможно, это именно то, что ему сейчас нужно — чистый, необдуманный порыв. Басен занимает позицию рядом.              — На счёт три. Раз… два…              На «три» Джинши выстреливает как стрела из туго натянутого лука, распугав несколько вальяжно блуждавших неподалёку рыбёшек. Даже угри, торчащие из песка как танцующие червячки, резко попрятались в свои норки, а осьминог, вступивший в поединок с какой-то муреной, ворчливо отвернулся.       Вода расступается перед ним с приятным, холодным свистом. Первые мгновения кажутся настоящим блаженством — сила, скорость, почти забытое ощущение полного слияния со стихией. Он замечает, как Басен отстаёт сбоку, и азарт зажигает в нём старую искорку.              Он мчится к сияющей поверхности, к солнечным бликам, намеренно выписывая дугу, чтобы затем, у скалы, круто нырнуть вниз и на обратном пути набрать ещё больше скорости за счёт течения. Коронный трюк.              Именно там, где голубизна воды напоминает витражное стекло, сквозь которое проникают золотистые лучи света, его серебристый хвост засиял всеми цветами радуги. Этого оказывается достаточно, чтобы Басен заметил неладное.              — ГОСПОДИН! — крик Басена, полный неподдельного ужаса, настигает Джинши уже тогда, когда тот вовсю нёсся к финишу.              Он оборачивается, чуть сбавляя ход. Басен за ним не плывёт. Он уставился на Джинши. Вернее, на его зад.              — Что? — он подплывает ближе.              Басен молча указывает пальцем. На его лице, обычно каменном и невозмутимом, как античная статуя, читается паника, которую Джинши привык видеть лишь в двух случаях — в моменты реальной опасности, или если какая-нибудь симпатичная молодая русалочка вдруг заговорит с Басеном первой.              Джинши посмотрел туда, куда указывал Басен. На свой собственный зад. Там, на ещё недавно безупречной перламутровой чешуе, красовалось пятно, нарушающее ровный чешуйчатый орнамент. Бесформенное пятно будто из расплавленного зеркала, с тонкими прожилками вокруг.       Тишина между ними натягивается, как струна.       — Это… — Басен сглотнул. — Это же…       — Серебряная чума, — Джинши заканчивает за него. Равнодушно, спокойно, будто это не он только что стал жертвой катастрофы масштаба двух миров.       И пока Басен в ужасе бормочет что-то невнятное о необходимости доложить Морскому царю, Джинши смотрит на пятно. На ещё один виток головоломки, которая связала его с Маомао. На неопровержимое доказательство того, что болезнь вышла из-под всякого контроля.       Тишину прерывает резкий вздох Басена. Шок сменяется боевой решимостью, свойственной только подводному воину.       — Не паникуйте, господин. Это просто грязь! Сейчас всё уберём!       Не дожидаясь ответа, Басен сгребает Джинши могучими руками и прижимает к себе, как ценный груз. Одной рукой он зажимает рот принцу, давящемуся от возмущения, другой принимается яростно тереть пятно прямо на его заднице.       — Вот чёртова накипь… — он вкладывает в натирание всю недюжинную силу своих плеч, так что глаза Джинши уже готовы покинуть свои орбиты. — Сейчас мы её, эх!              Джинши, подавленный физически и морально, беспомощно дёргается в железной хватке. Его когда-то великолепные фиолетовые волосы хаотично разлетаются, лицо пылает от унижения, а хвост извивается в тщетных попытках вырваться.       — Басен, идиот, отпусти меня немедленно! Это не грязь! — слова отчаянно пытаются вырваться сквозь пальцы подручного.       — Уже почти отходит, господин, я чувствую! — невзирая на сопротивление, Басен решительно намерен избавиться от проблемы любой ценой, растирая задницу Джинши почти в мясо.       Именно в этот момент из коралловых зарослей грациозно выплывает прекрасная русалка в превосходном расположении духа. А-Дуо. Она держит в руках корзинку с какими-то пучками водорослей и на ходу что-то напевает. Увидев картину — своего сына, зажатого в объятиях егo верного слуги, который с невероятным энтузиазмом теребит его ниже спины, — она замирает.       Секунда. Две. Её изумление сменяется пониманием, а понимание — безудержным, звонким смехом, от которого вибрирует вода вокруг.       — О-хо-хо-хо! — она закатывается, прижимая корзинку к себе. — Кажется, я ошиблась, Юэ! Тебе не нужно искать жемчужину!       Басен, оглушённый смехом госпожи и её намёками, разжимает руки от неожиданности. Джинши выскакивает из его объятий как пробка; его лицо приобретает ярко выраженный пунцовый оттенок от смеси ярости и смущения. А-Дуо ещё раз звонко хохочет, машет им рукой и уплывает дальше, периодически вздрагивая от новых приступов смеха.              Наступает гробовая тишина. Джинши и Басен избегают взглядов друг на друга.       — Господин… — Басен первым нарушает молчание, но Джинши его прерывает.       — Никогда. И никому. Ни при каких обстоятельствах. Понял?       Басен послушно кивает, глядя куда-то в сторону колышущихся водорослей. Джинши молча вздыхает. Он искренне пытается вернуть себе хоть толику достоинства.       Он снова бросает взгляд на серебристое пятно. Без единого слова он разворачивается и мощным взмахом хвоста мчится к поверхности. К свету, к воздуху, к берегу. К Маомао.       Ему нужно увидеть её. Сейчас.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      — А-а-ах, — Маомао вздыхает, разбирая колбочки с лекарствами на аптечном прилавке. Покупатели идут один за другим, не давая ей ни минуты расслабиться.       Где-то под столом лежит так и недочитанный трактат о русалках — Маомао как раз собиралась найти новые зацепки. Они с Джинши успешно применили коралловый мох, эликсир стабилизировался. И почему только папаша так строго запрещал ей использовать кровь? Формула-то оказалась вполне рабочей.       — Спасибо за покупку, приходите ещё, — на автомате бросает Маомао, отдавая лекарство от кашля. Только теперь она смогла присесть и откинуться к стене, чтобы хоть немного собрать мысли в кучу.       «Феникс, феникс…», — она не переставая думает о той надписи, что заприметил Джинши. — «Огненная птица…»       В поле зрения Маомао внезапно появляется женская фигура. Вернее, первой туда попадает её гигантская грудь.              Пайрин.       Куртизанка уже достаточно окрепла после того злосчастного происшествия, рубец потихоньку заживает. Маомао с удовлетворением замечает здоровый, румяный цвет её лица и… блеск в глазах, какой бывает у женщин только во вполне определённых обстоятельствах.       — Ко-о-оти-и-ик! — Пайрин наклоняется через прилавок и зажимает Маомао в объятия между своими грудями. От Пайрин пахнет сексом.       «Неужто жених заходил?» — Маомао считает, что срок её восстановления ещё не прошёл, но Карга вполне себе могла смилостивиться. Особенно, если жених отблагодарил её соблазнительной суммой.       — Рада тебя видеть… Пайрин… — едва вдыхая воздух, Маомао чудом вырывается из сестринских объятий.       Пайрин улыбается, испытывающе глядя Маомао в глаза. Так пронзительно, будто о чём-то знает. Или же что-то видела. Маомао решает первой нарушить неловкое — пожалуй, только для Маомао, — молчание.       — Как дела, сестрица? Что новенького? — Маомао и так прекрасно знает, что Пайрин совсем недавно получила парочку долгожданных оргазмов. Перевести русло беседы в пустую болтовню всегда было привычной защитной реакцией Маомао.              Хотя, от чего она защищается? Что такого значительного произошло с ней, что она хотела бы утаить от Пайрин?              — Расскажу, как только расскажешь ты, — поигрывая бровями, Пайрин ещё ближе склоняется к Маомао.              Внезапно Маомао реагирует на какой-то непонятный шум, будто что-то врезалось в окно бордельной аптеки. Она подбегает к окну — оно оказалось мокрым с внешней стороны.       «Началось…» — Маомао закатывает глаза. Она знает, кто за этим стоит.       Конечно, она понадобилась русалу именно тогда, когда в аптеке наибольший наплыв клиентов. Никак иначе. Она равнодушно хмыкает и возвращается к аптечному прилавку, заодно выстраивая в голове чёткий план, как виртуозно увиливать от вопросов Пайрин.              Но стоит только Маомао подойти к рабочему месту, как окно трещит в два раза громче, едва не выбив раму.       — Хулиганьё, — Пайрин машет рукой. — Давненько, видимо, не получали хорошей порки.       — И не говори, — соглашается Маомао, нервно собирая сумочку, чтобы быстро добежать до берега.       Они даже не представляют, насколько ошиблись в своих суждениях.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Берег встречает Маомао неестественной тишиной. Одинокий русал безмолвно сидит на песке у валуна, скрестив руки.       На лице Маомао проявилось выразительное недовольство тем, что он выцепил её из аптеки в самый жирный час. Конечно, клиенты доставляли куда больше хлопот, чем, возможно, сам русал. Да и увильнуть от допроса Пайрин она была очень даже не против. И, возможно, она сама где-то в глубине души хотела, чтобы он её позвал. Но эти осознания и злят её сильнее всего. Она подходит и свысока стреляет в него взглядом.       — И откуда такая срочность? Чума на заднице выросла?       Она это выплюнула это саркастично, ожидая увидеть его обычную обиженную гримасу или слащавые оправдания. Иногда Маомао выбирает невероятно точные слова.              — Ну, как бы так сказать… — Джинши усмехается и чешет затылок.              Маомао настороженно прищуривается. Русал явно что-то скрывает. Что-то очень важное. Её взгляд медленно скользит по его гладким блестящим волосам, по плечам, украшенным серебряными браслетами, по торсу, по хвосту… и когда Джинши нервно закусывает губу, Маомао реагирует моментально.       — Поворачивайся.              — Маомао, это может тебя шокировать.       — Цыц. Давай свой зад сюда.              Джинши послушно разворачивается. На идеально перламутровой чешуе, раскинувшейся перед Маомао, сияет серебряное пятно.              Она не успевает промолвить ни слова — лишь на мгновение подпрыгнувшие брови могут хоть как-то выразить её отношение к увиденному. Была ли она удивлена? Отчасти, возможно. Разве что от неожиданности, что попала своей догадкой в самую точку. Но шокирована? Отнюдь. Напротив, несмотря на то, что прямо сейчас перед ней валяется русал с самой загадочной морской болезнью на заднице, от которой нет лечения, всё каким-то образом начинает складываться в логичную картину. То, что она прицепилась к нему после превращений, может быть простым совпадением. А может и не быть.       Но не время размышлять. Есть пациент. Есть проблема. А значит, нужно действовать быстро. Она роется в сумочке и довольно скоро находит необходимый инструмент.              — Серьёзно? Опять? — Джинши разочарованно вздыхает, увидев уже знакомый ему нож для разделки рыбы.       — Не боись, рыба моя, сейчас всё срежем.       Русал разочарованно фыркает. Впрочем, выбора у него нет никакого.       Маомао присаживается сбоку от него; её колени утыкаются в песок рядом с его мощным хвостом. Захватывает край здоровой чешуи, пальцы ощущают прохладную гладкость, будто серебряные монетки лежат одна к другой.       Прикосновения Маомао к хвосту что-то пробуждают в Джинши. Будто всё то, что он до сих пор держал в узде, вдруг начинает стремительно вырываться из-под контроля. Её пальцы скользят по чешуе спокойно, аккуратно — и внутри Джинши словно сдвигается древний, тяжёлый, заросший ржавчиной замок. То, что спало — или, вернее сказать, вынуждено было спать — открыло глаза.       На мгновение ему захотелось других прикосновений. Не таких, какими трогают вещи или инструменты. Сейчас Маомао касается его как обычного пациента. Хотя, нет, даже не так — пусть и это было бы милостью с её стороны, этой бесстрашной саркастичной алхимички. Она касается так, будто он — её собственность. Обычный лабораторный экспонат, как морская звезда или глупая мягкотелая медуза.              От этого осознания у Джинши сводит челюсть. Маомао ведёт себя так, будто забыла, что русалки опасны. Что они могут не только плавать и изящно сверкать чешуёй.       Лезвие ножа входит под чешую с характерным хрустящим звуком, сопровождающимся шумным выдохом Джинши. Что в этом выдохе — одному морскому дьяволу известно. Маомао, сжав губы, отсекает кусок поражённой ткани, лишь ненадолго задержав её в руках, чтобы изучить научным взглядом. Она не замечает, как меняется дыхание русала, как хвост напрягается, реагируя на тепло её пальцев. Как в нём самом разгорается недовольство — возмущение, почти граничащее с возбуждением — не на неё саму, а на эту её привычку превращать всё в эксперимент.       Ему вдруг становится тесно в собственном теле. Становится мало, критически мало этих коротких, «случайных» касаний. Мало её внимания, которое она выдаёт дозированно, как яд. Яд, которым он с превеликим удовольствием готов отравиться. Он жаждет, чтобы она хотя бы на мгновение поняла, что происходит и в какую бездну их обоих затянуло. Жаждет видеть не привычную сосредоточенность лекаря, а то самое — живое, человеческое, девичье смущение. Её проворные пальцы снова касаются хвоста, а в его мыслях пульсирует одно: она трогает его не как мужчину, а как экспонат, который принадлежит ей по праву. И Джинши готов сгореть дотла от того, как сильно ему это начинает нравиться.       — Почти готово, — она протирает нож, чтобы ещё раз всё перепроверить и выскоблить возможные остатки.       Но в этот момент он резко двигается. Воспользовался тем, что Маомао отвлеклась на инструмент, потому что он — владыка стихий, от повеления которого разгораются и утихают шторма — больше не может выносить этой внутренней бури. Приподнимается на руках, выгибая блестящую, гладкую спину — рельеф рук и спины заиграл перламутром в свете солнца — и тут же поваливает своего лекаря на песок. На мгновение он замирает, остановившись в полуметре над ней. Пожирая её взглядом, полным тихой, всепоглощающей жажды, от которой перехватывает дыхание.       Русалки не чувствуют жажды. Русалки не теряют рассудок. Русалки не влюбляются в тех, кому испокон веков суждено быть их жертвами.       Потом он медленно склоняется над ней, прикасаясь кожей к жёстким складкам её платья (чёрт бы его побрал!), сантиметр за сантиметром, роняя всю тяжесть своего тела с той сокрушительной нежностью, на которую только способен. Грудь к груди, живот к животу; пока всё её сознание не концентрируется на его весе, его холодной коже, отчего-то начинающей разгораться изнутри, и того странного трепета, что пробежал по её коже.       Наступает пауза. Джинши не шевелится, давая ей осознать: пространства больше нет. Есть только он и его дыхание, ставшее теперь громким и тёплым у её шеи, где катится небольшая капелька: не то от пота, не то от солёной воды, упавшей с его плавника. Его ладонь накрывает её кисть, прижатую к песку, перепончатые пальцы вплетаются между её пальцами, пригвоздив её ладонь к земле. Не столько контроль, сколько вожделенное единение. Разница температур сводит его с ума, стуча в висках терпкой, запретной сладкой негой. Дыхание плавно скользит от её уха вниз по шее, оставляя влажную дорожку, и упирается в ключицу. Он вдыхает её запах — трав, соли, алхимии и его собственной гибели, сладкой и мучительной одновременно. И затем… укус.       Его губы прижимаются к тонкой, почти прозрачной коже у основания шеи, а зубы мягко, но неотвратимо вонзаются в плоть. Он не хотел её ранить, нет. Всё, чего он томительно жаждет — ощутить её, вопреки всему, что русалки-учителя с детства вдалбливали ему, обучая закону. Принять, что она здесь, настоящая. Оставить след. Смешать тепло её тела с холодом его отчаяния. Он задерживается так на какое-то время, прижимая её к земле, пока тело Маомао не дрожит под ним, выдавив сдавленный, но не то чтобы протестующий стон.              — Ты что творишь? — хриплый шёпот срывается с губ Маомао.              Джинши отвечает не сразу. Его взгляд скользит с её глаз на её сухие губы; затем на место укуса на шее, где уже проступает алая отметина. Он проводит по ней влажным кончиком носа, вновь заставив её вздрогнуть.              — Я голоден, — он шепчет прямо в её губы, смешивая два потока их дыхания воедино.              — Врёшь, — Маомао пытается сохранить твёрдость в своих словах, но голос предательски дрожит. — Русалки не чувствуют голода.              Он медленно, театрально приподнимает бровь. Губы растягиваются в едва уловимой хищной улыбке.              — Ты знаешь слишком много для той, кто отрицает любую связь с русалками, — низкий, вибрирующий голос растекается по всей поверхности кожи Маомао, захватывая каждую клеточку.       По её спине пробегают мурашки, что каждая песчинка теперь ощущается даже сквозь платье. От этой игры, в которой он вдруг взял верх, от этой близости, которая грозит сжечь все её защитные барьеры.              — А ты, похоже, знаешь недостаточно, даже будучи русалом, — она щурится и заставляет свой голос звучать низко и механически ровно. — Ты же сам говорил, что русалки не болеют.              — Раньше не болели, — он парирует, и его рука, все ещё сплетённая с её, сжимается чуть сильнее. — Видимо, я стал исключением.       «Или же… болели?..» — внезапная мысль пронзает разум Маомао как хирургической иглой. Легенда о русалке, что теряла силу после многократных превращений…              — Мы же договорились… — он перебивает её ход мыслей, наклонившись так близко, что его губы почти касаются кожи у её уха. — …продолжить позже, не так ли?       Он приподнимается на локте, чтобы видеть всё её лицо целиком, поймать каждую реакцию. Он не стал дожидаться ответа. Его губы снова находят её шею, но теперь не для укуса, а для долгого, исследующего поцелуя, который заставляет её — и его не меньше — задрожать всем телом в отрыве от разума. Сама Маомао тем временем смотрит в одну точку, широко раскрыв глаза.       Два и два. Пазл внезапно начал сходиться.       Если первые заболевшие твари, по словам Джинши, появились около двух десятков лет назад… Если незадолго до эпидемии Морская царица изгнала алхимика из царства…       Маомао сглатывает скопившуюся слюну. Сердце, кажется, готово вот-вот выпрыгнуть из груди. И виной тому отнюдь не ласки русала.       Если алхимик из легенды Луомена помог русалке превратиться в женщину ради любви к моряку, за что тоже был изгнан…       Если запрет на кровь в эликсирах не случаен, и превращения действительно приводят к катастрофам и болезням…       Пауза, повисшая между ними, заполняет пространство будто густой слизью. Джинши не может отнять губ от её тёплой шеи.       Если болезнь пришла из разлома между мирами, где ни русалки, ни люди не могут сосуществовать гармонично…              Тогда началом этого разлома была русалка, родившая дитя от человека. И произошло это около двадцати лет назад.              Если серебряная чума, которую породил разлом, и стала причиной её угасания…       Если эфир, что затянул раны Маомао, отчего-то не смог спасти Пайрин…              Если папаша Луомен, талантливый алхимик, который по какой-то причине занимается лишь бордельными лекарствами и никогда не подходит к морю, когда-то ухаживал за женщиной в тайной пристройке, что оставила знак русалочьей письменностью… Тогда та люлька могла принадлежать только…       — Маомао? — хриплый голос Джинши звучит у самого уха Маомао, когда тот замечает, как она неотрывно смотрит в одну точку, что-то бормоча одними губами.       Маомао не видит ничего, кроме образов постепенно проявляющейся истины. Истины, которая была очевидной с самого первого её шага. Истины, которая всплывала на поверхность тем стремительнее, чем глубже Маомао пыталась её потопить.              — Мне нужно к отцу. Срочно.       Руки Маомао, зажатые ладонями Джинши, резко дёргаются, и он инстинктивно ослабляет хватку. Она вырывается, и оттолкнув его грудь, выскальзывает из-под него.       Она не бежит сразу. Она встаёт на ноги, отряхивает песок с платья механическим жестом, подбирает свою сумочку и выпавший нож. И на фоне этого хаоса рождается первая ясная, практическая мысль: сперва необходимо скрепить, связать разлом. Не лечить симптомы у Джинши. Не варить новые эликсиры. Нельзя латать дыры в лодке, когда она протекает из-за трещины в самом корпусе. Только отец может это сделать — как хранитель древних знаний, как тот самый изгнанный алхимик, служивший двум мирам, он как никто другой знает секреты перевязи, что в своей природе скрепляет противоположные миры.       Ноги сами несут её к знакомой калитке, ведущей в сад борделя. И когда до борделя остаются считанные шаги, она вдруг резко останавливается. Руки потеют. Очередное осознание бьёт по голове как обухом.       — Получается, перевязь — это… это я, что ли?..