Серебро твоей чешуи

Заметка на полях трактата: никогда. не используй. кровь. в эликсирах.

Трактат «О водных формах жизни» неизвестного автора

      — Слышала, господин Кан стал адмиралом. Вот уж точно, кто своим талантом заработал себе жирное место!       — Ох, и не говори! Поговаривают, он в море строит маршруты такой сложности, что они кажутся безумием, но всегда приводят к цели.       Две женщины восторженно перешёптывались, выбирая ткань у прилавка с рулонами заморского текстиля. Маомао недавно исполнилось двенадцать — и папаша Луомен стал разрешать ей в одиночку выходить на рынок, а иногда даже на пустынный берег в поисках ингредиентов.              «Кан? Это вот этот-то моноклевый уродец?» — Маомао невзначай подслушала разговор щебечущих подружек. Не то чтобы она хотела погружаться в досужие сплетни, но знакомое имя заставило её навострить ухо.       — Говорят, он уже много лет свободен! Теперь поди вообще от девчонок отбоя нет! А он всё ждёт чего-то, и так ни на кого и не посмотрит… Ну хотя бы на меня!       — Ага, мечтай-мечтай, он даже твоего лица не запомнит.              «Знали бы вы о нём чуть больше, тут же забыли бы о его существовании…» — Маомао усмехнулась, рассматривая украшения из ракушек.              Две женщины резко замолчали, переглянулись и уставились на Маомао. Снова на те же грабли — выпалить вслух то, что планировалось держать за зубами.              Маомао, осознав свой прокол, сделала вид, что ничего не заметила, и спешно рванула с рынка. Ей ещё нужно было забежать на берег до заката. Ведь вчера она первый раз увидела на берегу морскую звёздочку со странным серебристым пятном.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      — Получается, перевязь — это… это я, что ли?       Маомао замерла. Сердце отчаянно забилось втрое быстрее, в лёгких стало не хватать воздуха.       Но внешне — полная невозмутимость. Она молча входит в бордель, и, стараясь не пересекаться ни с кем взглядом, спускается в лабораторию.       Дверь тихо отворяется, и в нос бьёт струя ароматного дымка. Старик как обычно корпит над рядовыми аптечными лекарствами: от кашля, от лихорадки, от бессонницы. Ничего примечательного. Но привычная атмосфера лаборатории вдруг стала совершенно иной. Стали понятны странные результаты её экспериментов с эфиром, и эта дикая, первобытная, необъяснимая тяга к морю.       — Отец, я… — голос предательски дрожит, когда она входит внутрь. Ногти впиваются подушечки ладоней. Немного боли не помешает, чтобы сосредоточиться. — У меня столько вопросов.       Луомен спокойно улыбается, но не оборачивается на неё сразу. Рука, держащая пестик, на секунду замирает над ступкой, а затем продолжает размеренное, ритмичное измельчение трав, будто ничего не происходит.       — Если ты пришла ко мне с вопросами, — он смотрит в гущу трав, не поднимая глаз. — Значит все ответы тебе уже известны.       Маомао стиснула зубы. Эту его манеру — уклоняться, говорить притчами, заставлять её саму докапываться до истины — она ненавидит и любит одновременно. Вот всегда он так. Всегда. Но не сейчас. Сейчас цена её ошибки слишком высока.       — Отец, — она уверенно шагает вперёд и садится рядом со стариком за стол. — Я знаю, чтo она была русалкой. Моя мать была русалкой. Она стала человеком из-за любви, потом родила… меня. Но я не понимаю, почему эта болезнь… и почему…              Договорить она не сумела. Слова застревают в горле, спутываются в клубок. Луомен наконец поднимает голову. Его зелёные глаза полны такой бесконечной, измученной нежности, что у неё перехватывает дыхание. Он молчит. Чтобы мысли, хаотично блуждающие по волнам разума, наконец выстроились в ряд, всегда нужна тишина. Всегда. И только после этого спокойно продолжает.       — Она не была обычной русалкой, Маомао, — он произносит тихо, и каждое слово ложится в тишину лаборатории как трактат на излюбленное место на полке.       — Что это значит? — Маомао щурит глаза, пытаясь удержать ускользающую мысль за юркий хвост.       Он откладывает пестик в сторону. Бледныe пальцы, иссушенные годами и травами, проводят круг по краю ступки. Измельчённые травы опускаются на дно чаши.       — Вода не терпит огня и воздуха, Маомао.       Она вздыхает. Ну старик, даже в такой момент, сколько можно?! Опять легенды и метафоры. Конечно, она уже слышала от него эти слова — в той самой легенде о русалке и алхимике. Но… легенде ли?       — Когда она родила тебя, — Луомен горько усмехается, вспоминая заросшую рану, — она ослабла. Человеческое тело высасывало из неё жизнь. И она… она слёзно хотела обратно в море. Каждую ночь я слышал, как она плачет.              Он сглатывает и снова немного молчит, размешивая отвар деревянной лопаткой. Зеленоватый дым опять заструился по лаборатории.       — И я позволил.       Маомао замирает, вся во внимании.       — Я перестал давать ей эликсиры для поддержания человеческого тела, и однажды на закате она вошла в воду. Я думал… я надеялся, что всё позади. Что она исцелится. Что море примет своё дитя обратно, простит ей эту короткую прогулку по суше.       Тишина пульсирует между ними почти осязаемо. Его пальцы снова находят пестик и теперь держатся за него как за якорь.       — Я ошибался.       Маомао медленно поднимает глаза. Ну как же очевидно. Всё уже стало настолько очевидно, что она мысленно корит себя за то, что не пришла к этому выводу раньше.       — Серебряная чума, — она произносит чуть слышно, констатируя незыблемый факт.       Луомен кивает.              — Она проявилась на ней почти сразу. Несколько пятен — на руках, на хвосте, у самого сердца. Я тогда не знал, что это такое. Думал, последствия превращений, ослабленный организм, временное помутнение. Но… — он сжимает пестик так, что костяшки белеют. — Что было дальше, ты знаешь.              Она знает. Ну конечно, чёрт возьми, она знает — пусть и никогда не воспринимает легенды всерьёз, она знает эту жуткую истину, о которой отец никогда не скажет вслух — ведь его гордость равносильна лишь его смирению со своей злосчастной судьбой.       Для Маомао эта мысль столь же очевидна, как-то, что чересчур горячая вода превращается в пар, а чересчур холодная — в лёд.              — Ты мог её спасти, — Маомао с досадой озвучивает правду, дребезжащую в воздухе. — Мог вылечить, но… не успел.       Луомен молчит, ни подтверждая, ни опровергая слова Маомао.              — Морская царица, — он откладывает инструменты и вытирает руки мокрым платком. — Она прознала о том, что русалка носила дитя человека. Что это я помог ей предать свою природу. И не простила. Поругание моря не прощается. Осквернение стихии — тоже.       — И она вышвырнула тебя.       — Царица лишила меня дара. Способности превращаться, стоять на границе миров. Я стал просто человеком. Старым, слабым, бесполезным человеком, который даже попрощаться не мог, — его голос дрожит, впервые за вечер потеряв ту спокойную, размеренную интонацию, которой он прикрывался как щитом. — Она осталась в море. Одна. С чумой, которая уже начала пожирать её изнутри. А я… я только и мог, что смотреть с берега.              — И когда она умерла, чума не исчезла, — тихо продолжает Маомао. Это был не вопрос.       — Нет. Потому что дело было не в ней. Дело было в разломе.       — В разломе, — повторяет Маомао.       Ну, конечно. Алхимики стоят на границе миров, являя собой частичную перевязь. Они связывают два мира и удерживают их равновесие. И когда Морская царица изгнала алхимика — её отца, — граница рухнула, оставив рану. Огромную кровоточащую рану между мирами, из которой и поползла зараза.       Маомао вдруг остро, до физической боли, вспомнила свои эксперименты. Слизь, которая ведёт себя как всё, к чему прикасается. Кровь и эфир, выталкивающие друг друга. Две природы, которые не могут сосуществовать в гармонии.       — Разлом не затянулся, — она констатирует, как очевидный факт. — Всё это время он был открыт.       — Да.       — И каждый раз, когда кто-то… — Маомао кашлянула, — когда русалка превращается в человека… когда эликсир смешивает кровь и эфир… это ещё сильнее раздирает эту рану.       Луомен одаривает её долгим, тяжёлым взглядом.              — Да, — повторяет он.       Маомао прикрывает глаза. Перед внутренним взором встал Джинши — его хвост, его серебристое пятно, его горячее дыхание на её шее. «Видимо, я стал исключением». Нет. Никакое ты не исключение. Закономерность. И эту закономерность она создала сама.       — Значит, чтобы запечатать разлом… — Маомао начинает складывать головоломку.              — Нужна новая перевязь, — Луомен заканчивает за неё. — Не такая, как обычный алхимик. Не временная, не заимствованная у Морского царя, а настоящая — рождённая из самой ткани разрыва.       «Ты настоящая». Слова, сказанные однажды Джинши, вибрируют где-то на подкорке. Папаша смотрит на неё прямо, в упор — но она уже знает, что он хочет ей сказать.       Она открывает рот и набирает воздуха, чтобы возразить. Чтобы сказать, что это всё безумие, что она просто алхимик, который только и умеет, что толочь травы и варить лекарства от кашля. Но слова не идут. По той лишь простой причине, что она уже знает ответ. Подсознательно понимает его с той самой секунды, когда увидела люльку, когда Джинши прочитал слово «феникс», когда сложила факты, лёжа на песке в его крепкой хватке, как в клетке.       — Я не знаю, как это сделать, — она наконец выдыхает. — Я даже не знаю, что я такое на самом деле…       — Ты моя дочь, — Луомен её перебивает. — Упрямая, талантливая и порой безнадёжно слепая к собственным чувствам. — Уголки его губ дрожат в едва заметной улыбке. — И ты уже начала возрождать перевязь. Своими руками, своей кровью. И, что уж таить, и своим сердцем.              Маомао вспыхивает и отворачивается, пряча красные щёки.       — Это другое, — она буркнула и замотала головой. — Это…       — Эксперимент? — с улыбкой подсказывает Луомен.       — Да. Эксперимент.       — И поэтому ты бежишь к нему каждый вечер на закат? И поэтому принесла ему одежду с рынка? И поэтому сейчас, когда он заболел, у тебя трясутся руки?       Маомао сжимает кулаки. Она и не заметила, как тело моментально выдаёт любую её реакцию.       — Это просто…       — Просто, — Луомен соглашается, погладив Маомао по голове, будто она снова его крошечная дочурка. — Время прятаться в лаборатории прошло, котёнок.              Он опускает руку и легонько щёлкает её пальцем по носу, как в детстве. Маомао морщится.              — Ты знаешь, — Луомен встаёт, и, хромая, подходит к небольшом сундуку в углу лаборатории. Он открывает его ключом, который всегда носит с собой в кармане. — Умирая, она пела. И песнь её разносилась по всем сторонам света. Она была столь прекрасной, что ничего подобного я не слышал ни до, ни после. Она пела, пока последний вздох не растворился в волнах вместе с морской пеной.       Крышка сундука открылась, и, заглянув туда, Маомао видит множество разбитых флаконов, каких-то старых бумаг, тряпок и фигурок. Луомен недолго роется на дне и достаёт оттуда серебряное ожерелье с ярко-красным камнем по центру и несколькими удивительно красивыми ракушками. Серебро потускнело от времени, ракушки кое-где треснули, а камень замело пылью.       Маомао всё поняла без слов. Но песни…       — Она решила мстить ему, — низким голосом предполагает Маомао. Она знает, для чего русалки поют. Не один моряк пал жертвой русалки, затянувшей его в пучину своими чарующими песнями. О, у неё нет ни единого сомнения. — За то, что бросил её одну.       — Маомао, — Луомен строго прерывает её речь. — Не делай выводов, основываясь только на догадках.       Он аккуратно разворачивает ожерелье и кладёт его на стол перед Маомао. Её пальцы смахивают пыль, обнажая красоту, покрывшуюся старостью. Красный камень заиграл в скудных лучах догорающего за окнами солнца.       — Ты не знаешь, о чём она пела на самом деле, — его голос смягчается, и он поправляет прядь волос Маомао, убрав её за ухо. — Ты не знаешь, кому была адресована эта песнь. И не знаешь, что чувствовал он, когда — если — слышал её.       Луомен недолгое время молчит, с едва уловимой улыбкой глядя на дочь.       — Ты совсем не знаешь его, Маомао.       Она хмурится и прячет глаза к стене, уставившись в руны, за такое короткое время ставшие ей родными.       — Я не хочу его знать, — слова сами вырываются у неё.              — Понимаю, — он склоняется к ней и берёт обеими руками за плечи, нежно поглаживая и подбадривая. — Именно поэтому тебе необходимо с ним встретиться.       Глаза Маомао расширяются до размера блюдец.              — Отец… — она с досадой смотрит в его глаза. — Он ничего не знает. Он просто хочет забрать меня, как какую-то вещь.       — Чтобы понять одну часть себя, нередко нужно принять в себе другую, — Луомен тепло улыбается, бросая взгляд на сундук. — Время создавать новые перевязи, моя девочка.       Маомао вздыхает. Отец прав — он всегда прав. И это одна из немногих вещей, которые она знает наверняка.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Утро следующего дня она проводит за варкой супа.       Обычный овощной бульон, морковь, лук, сельдерей. Ничего примечательного. Увесистый нож проворно скользит по овощам, измельчая их на крошечные кубики.       Мелкая работа руками лучше всего помогает Маомао упорядочивать мысли. О серебряной чуме, разломе, перевязи, о Джинши. О матери, в конце концов. И этот тяжёлый, как свинец, вывод, который она так и не осмелилась озвучить перед Луоменом, но который теперь сидит где-то под рёбрами, вцепившись в кости, и пульсирует в такт сердцебиению.       Она методично помешивает суп деревянной ложкой, от перегруженности мыслями не чувствуя ни вкуса, ни запаха, — как вдруг цепляется боковым зрением за тень у дощатого забора лачуги. Мужская фигура с растрёпанными волосами, которые колышет солёный ветер, и характерный блик у лица. Чёртов монокль.              Маомао вздыхает, ложка застывает в воздухе. Обычно в этот момент она отворачивается, уходит в дом и прячется, пока чудаку не надоест куролесить под дверью. Так она бы поступила в любой другой день, но сегодня…       Она медленно накрывает чугунную кастрюлю крышкой, вытирает руки тряпкой и тушит огонь. Снимает фартук, вешает его на крючок рядом с входной дверью, и ещё немного медлит, как истинная кошка, никак не решаясь переступить порог.       Кан Лакан стоит у самого забора, смиренно выжидая. Каждые несколько дней он приходит и пристально высматривает, чем занимается Маомао. Как она одета, чем она живёт, чем она дышит. По видимому, одно лишь её присутствие рядом даёт ему смысл. И когда он наконец замечает, что она идёт к нему, а не отворачивается, как обычно, выражение его лица меняется. Он расплывается в улыбке. Счастливой и такой наивно-детской, что у Маомао от отвращения потеют ладони.       — До-о-о-оченька! — он протягивает к ней свои руки, стремясь схватить Маомао в крепкие отцовские объятия, стоит ей только переступить порог калитки. — Ты наконец решила жить со своим любящим папулей?       Его голос срывается, как у какого-то нелепого мальчишки.       — Без рук, — Маомао резко одёргивает его лапы. — Расскажи мне о матери.       Что-то на его лице дрогнуло. Маомао не хочет смотреть ему в глаза, но всё же замечает перемену.       — Фэнсян…       Лакан молчит долго. Так долго, что Маомао уже решила, что он сейчас снова заведёт свою шарманку: «Переезжай ко мне, я дам тебе всё, ты же моя кровь», а она молча развернётся и уйдёт, так и не узнав правды.       Но он вдруг снимает монокль и протирает его краем рукава. Непонятно, зачем ему монокль, если он всё прекрасно видит и без него? И кивает на старую, полуразрушенную скамейку около лачуги.       — Можно?       Маомао не отвечает, но и не уходит. Тогда он садится, раскинувшись руками по спинке скамейки, а она остаётся стоять рядом, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди.       — Однажды наше судно потерпело крушение, — Лакан вдруг достаёт из-за пазухи сосуд с напитком, по аромату напоминающим виноградный сок. Это означает, что разговор впереди долгий. — Шторм, знаешь ли, был такой, что даже бывалые моряки опасались. А я, самоуверенный щенок, решил, что пройду коротким путём, — он горько усмехается и делает несколько коротких глотков. — Не прошёл.              Маомао молчит, пиная ногой камешки.              — Я прогуливался по незнакомой местности, пока другие моряки с горя опустошали запасы пивных бочек. И вдруг услышал пение.              «Ага, классика», — Маомао хмыкает. — «Русалка запела, чтобы очаровать моряка и утащить за собой на глубину».              Лакан замолчал, погружаясь в воспоминания. Он отхлёбывает виноградного сока и продолжает потирать свой монокль.       — Я не сразу понял, что за звуки меня манили. Но побежал туда, откуда раздавался голос — бежал, как одержимый неведомо чем. Нет, это было не такое пение, о котором пишут в сказках, не соблазн и не колдовство… — Он откашлялся, и его голос моментально стал серьёзным. — Это была карта. Да, звучит глупо, но чем ближе я бежал к источнику, тем яснее каждый звук ложился в моей голове образом: течение, глубина, подводная пещера, проход между рифами. Я закрыл глаза, и видел море таким, каким его не видел ни один человек. — Лакан поднимает взгляд на Маомао. — А потом я открыл их и увидел её.       — Фэнсян, — Маомао смакует звук её имени в своих устах, будто в нём лежит ключ к разгадке всего сущего. Два слога. Каждый — как взмах огромного крыла.       — Да. Длинные изумрудные волосы, волной обвивающие блестящее тело, и глаза, такие яркие и притягательные, как цветы бальзамина.              «Бальзамина…» — Маомао вдруг вспоминает цветы, что Луомен с заботой выращивает у пристройки борделя.       — Она сидела на валуне, наслаждаясь морским ветром и солнцем, и смотрела на меня…       Маомао цепляется мыслью за предпочтения, несвойственные русалкам. Уж не об этой ли её «необычности» говорил папаша?       — …смотрела и явно чего-то ждала. Я слыхал сказки о русалках, об их смертоносных песнях, но… Кто из нас не был юношей, готовым рискнуть своей жизнью? И тогда я начертил на песке карту. Карту того пути, которым должен был плыть, если бы не буря. Я, напыщенный юнец, так гордился своим талантом! Мне казалось, что я был лучшим в построении морских маршрутов. А она… стёрла её волной и начертила правильную. Я тогда рассмеялся до слёз. Русалка меня провела!       — Она учила тебя? — Маомао отвечает тихо.       — Мы учили друг друга. Я приносил ей карты далёких земель, где она никогда не могла побывать. Она рисовала на песке глубины, которые и не снились мореплавателям. Клянусь, я проигрывал каждый раз, — в голосе Лакана взыграла неожиданная гордость. — Она знала море так, как я не узнаю никогда. И я… я хотел узнавать его вместе с ней. Всю жизнь.       Он замолчал надолго. Маомао не решилась его торопить.       — Однажды она повела меня в открытое море, — он наконец собирается с мыслями. — Я долгие часы грёб в лодке туда, куда она указывала. Честно? Мне было вообще всё равно, куда плыть. Я думал: может, она решила меня утопить? Заманить в ловушку? — Он усмехнулся. — Я был бы даже не против.       — И?              — И появились киты. Холодные, гладкие, чёрные, они поднимались из глубины, как подводные горы. Их громогласная песня окутывала лодку, проходила сквозь воду и меня самого. Я вдруг забыл, как дышать, — его голос дрогнул. — А она смеялась. Смеялась так звонко, что киты, наверное, слышали её за сотни миль.       Взгляд Маомао прикован к нему и его сосуду. Почему-то в эту минуту она не видит в нём того самого моноклевого уродца, зловеще тянущего к ней свои лапы. Перед ней несчастный человек с трагедией, которую пронёс через всю свою жизнь. И всё же… почти двадцать лет назад он сотворил то, что обычно не прощается. Маомао, по крайней мере, пока на это не готова. Он ещё немного молчит, делает несколько глотков виноградного сока, сменяет позу — словом, ищет всевозможные причины, чтобы оттянуть самые болезненные воспоминания.       — А потом… однажды она вышла на берег. В человеческом платье, с распущенными волосами. Я даже не спросил, как. Просто смотрел на неё и чувствовал, что сердце сейчас разорвётся.       Маомао хмурит брови и нервно сглатывает. Слишком близко… Она знает эту часть. Не понаслышке знает цену человеческого платья и выхода на берег.       — И мы не удержались, — Лакан говорит это совершенно буднично, пожимая плечами. — Я любил её. Она любила меня. Всё остальное не имело значения.       В груди Маомао разливается что-то горячее ― что-то, что теплилось внутри всю её жизнь, не находя выхода. Что-то, что нельзя простить ни при каких условиях.       — Ты уехал.       Слова дочери, не обвиняющие, а просто сухо констатирующие факт, бьют по Лакану как обухом.       — Да, — и он не отрицает. — Меня призвали. Я надеялся, что это ненадолго, клялся себе всеми звёздами и богами, что вернусь, и мы составим карту всего мира. Вместе.       — И не вернулся, — Маомао фыркает.       — Я вернулся. Через три года, два месяца и семь дней. Я считал. Каждую ночь я смотрел на небо и думал: видит ли она ту же луну? Те же звёзды?       «Русалки редко привязываются к звёздам», — мысленно возражает Маомао. — «Хотя, если мы не говорим об обычных русалках…»       — И знаешь, — он продолжает шёпотом. — Самое странное. Когда прошёл самый тяжёлый военный год, я снова услышал пение. Я думал, что совсем рехнулся. Думал, мерещится. — Он поднимает на Маомао глаза, полные влаги. Она опускает взгляд вниз, чтобы не пересечься. — Но это была она. Клянусь, среди тысяч, миллионов голосов, я бы никогда и ни с кем её не перепутал.       Внезапно всё вокруг Маомао становится неуютным и каким-то нескладным. Забор, на который совсем неудобно опираться, обувь, платье, причёска, которая лежит как попало. Она затеребила свой рукав.       — И когда я вернулся… ― он склоняет голову и сжимает пальцы у переносицы. — Когда я увидел маленькую девочку с хвостиками, так сильно похожую на неё её надменным взглядом, я всё понял. Лишь тогда я осознал, что её песнь… Её последней песней она прощалась.       «Как сентиментально», — Маомао вздыхает, видя то, как взрослый мужчина с щетиной начинает шмыгать носом. Она замешкалась, не знала, как себя повести. Мир, в котором она выросла, лишён любви и глубоких чувств. И тем страннее для неё слушать подобные истории. Сама она любить вряд ли умеет. Но что-то едва уловимое всё же заколыхалось внутри неё.       Она достаёт из рукава серебряное ожерелье с красным камнем. Ярким и притягательным, как цветок бальзамина. Маомао никогда не знала свою мать, поэтому ожерелье не несёт для неё какой-то особенной памяти. И поэтому она протягивает его Лакану.       Он поднимает голову и не верит своим глазам.              — Это…       Не в силах осознать происходящего, он тормозит, и лишь спустя некоторое время принимает ожерелье из рук Маомао. Ожерелье выглядит тонким и изящным, но Маомао кажется, что в эту минуту оно весит несколько тонн. Серебро и рубин… Она подмечает, что такое сочетание цветов она уже видела. Эфир и кровь. Как символично... Лакан благоговейно прильнул к ожерелью, и тогда это случилось.       — Фэнсян… Мой драгоценный феникс…       Сначала Маомао думает, что ей кажется. Блик солнца, может быть тень, может случайная влага, упавшая с крыши лачуги ему на лицо. Но Лакан не отводит взгляда от ожерелья, и по его щекам текут слёзы. Беззвучно, без попыток их стереть, он плачет так, будто двадцать лет сдерживал этот поток, и теперь плотину прорвало.       Маомао смотрит на него и чувствует, как что-то внутри ломается. Стены. Множество стен. Стена, которую она все эти годы строила между собой и им, защищаясь, и другая. Стена, за которую она прятала все вопросы, на которые боялась найти ответы.       Феникс.       Огненная птица. Огонь и воздух. Та, что несёт в себе две стихии, которым нет места в воде.       И вдруг всё встаёт на свои места. Фэнсян не была обычной русалкой. Она была огнём и воздухом, запертым в теле воды. Её природа — две стихии, враждебные всему, что её окружало, — боролись внутри неё с самого начала. Разлом был не только между мирами людей и русалок. Он был в ней самой.              Поэтому ей было не место в море. И поэтому она пела, отдавая всю себя.              Маомао разворачивается и быстро, почти бегом, скрывается в доме, оставив Лакана наедине со своим воспоминанием. Ей не понять его любви, и не понять поступков её матери. Она всё ещё чувствует отвращение к этому человеку. Но разве даже самые неприятные личности не заслуживают крохотных крупиц счастья?

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Ночь стоит тихая. Слишком тихая для бухты, где никогда не умолкают волны.       Маомао топчется у воды, сжимая пальцами розовую жемчужину. Холодный ветер обдувает её тело до мурашек, но это не имеет никакого значения. Она готова. Она уже давно готова.       Немедля, она замахивается и бросает жемчужину туда, где чёрное небо смешивается с водой. Жемчужина описывает дугу и проваливается в водную гладь без всплеска, будто море поглотило её, не жуя.       Маомао ждёт. Пять секунд, десять. Пятнадцать. Она уже начинает думать, что он не придёт — обиделся, устал, потерял надежду, — но тут же поверхность взрывается серебряными брызгами.       Он выныривает так стремительно, будто летел со дна самой глубокой впадины. Блестящие волосы облепили лицо, в глазах загорелся пронзительный огонёк, отличать который она уже научилась. Он горит всегда, когда русал понимает её лучше, чем она сама. Он не тратит время на приветствия, замирает у её ног и молча выжидает.       — Мне нужна аудиенция у Морского царя, — Маомао опускается на колени и прикладывает все силы, чтобы это прозвучало непринуждённо, будто просит у него какую-нибудь маленькую ракушку.       Джинши замечает перемену в Маомао, но не подаёт виду. Он моргает несколько раз, не сводя с неё глаз; его пальцы впиваются в песок.       — Аудиенция, — повторяет он, прищурившись. — У Морского царя.              — Да.              Джинши продолжает смотреть пристально, складывая мозаику, которую она бросила ему в лицо.              — Значит, тебе нужно превратиться в… — он запинается. Ответ слишком очевиден, чтобы его озвучивать. — Я понял. Тебе нужен мой эфир для эликсира.       — Нет, — Маомао резко его прерывает. — Больше никаких эликсиров.       Он замирает. Джинши не желает верить в то, что теперь логично складывается в его голове из услышанного. Единственный способ человеку стать русалкой, не прибегая к эликсирам, конечно же, ему известен. Даже в темноте заметно, как его кожа побледнела, и вся краска отлила от лица. Пауза тянется вечность.       — Маомао, ты не можешь… — он вцепляется в подол её платья и тянет так, что она чуть не теряет равновесие. Он действительно пытается сохранить контроль. — Я найду другой способ, я откажусь от договора, я…              — Это единственный способ спасти царство, — Маомао перебивает его спокойно, приложив пальцы к губам, так, как это любит делать он, и переходит на шёпот. — И тебя.              Джинши почти забыл о том, что и сам стал жертвой серебряной чумы. Но с тех пор, как Маомао срезала слизь с его чешуи, больше чума его не беспокоила. По крайней мере, пока. Да, он хотел спасти царство от болезни, хотел обрести долгожданную свободу, но жизнь Маомао — не то, чем он будет рисковать. Даже если она знает, на что идёт. А она знает. Утопленники становятся русалками только в том случае, если им каким-то образом удаётся сохранить душу. Гарантий никаких.       — Если я справлюсь, — Маомао улыбается так спокойно, что у Джинши холодеет в груди, — то никакая серебряная чума больше не поразит царство.       Он смотрит на неё, и его грудь тяжело и учащённо вздымается. Вода стекает по его лицу. Он не может — нет, не хочет допустить никаких «если», но разве жизнь когда-то слушала, чего он хочет на самом деле?       — А если… не справишься?       У него нет сомнений в ней, в её даре, в её алхимическом таланте. Но есть страх. Чистый, обнажённый, беззащитный страх потерять то единственное, что имеет значение. Ставки стали слишком высоки.       — Если не справлюсь…       Маомао не отвечает. Вместо этого она наклоняется ниже, оказавшись так близко к его лицу, что их дыхание смешивается в холодном ночном воздухе, согревая кожу губ почти осязаемо. Что это за чувство?! Её пальцы ложатся на его прохладную, скользкую щёку, мягко очерчивая линию скул.       Вместо ответа она закрывает глаза и целует его.       Сёстры рассказывали ей о том, каким бывает первый поцелуй. Нежный, робкий, заставляющий раскраснеться до кончиков пальцев. Но этот не имеет ничего общего с поцелуями, какими обмениваются влюблённые под луной, обещая друг другу вечность. Нет. Это — поцелуй утопающих. Жадный, отчаянный, безрассудный. Она целует его так, будто в эту ласку можно вместить всю жизнь, которой у них не будет. Всю близость, которую они себе запрещали, и всё их личное «никогда», которое ждёт впереди.       На долю секунды Джинши замирает. А потом отвечает.       Его руки взметаются, сжимают её талию, шею, притягивают к себе так сильно, что она теряет равновесие и обрушивается прямо в него, в его грудь, в его объятия, повалив его. Все демоны, коих он растил в себе с юности, разом вырвались на свободу. К чёрту оковы, к чёрту идиотские русалочьи запреты, к чёрту договор с Морским царём. Он целует её исступлённо, жадно, покусывая нижнюю губу, проводя языком по месту укуса, будто пробуя её на вкус, запоминая каждую клеточку. Его пальцы путаются в её волосах, сжимают пряди у затылка, прижимая ближе — ещё ближе, невозможно близко, потому что даже когда их тела соприкасаются, между ними всё равно остаётся эта проклятая граница миров.       Маомао отвечает. Она не думает о технике, впитанной от сестёр, о контроле, о том, «кто кого». Вместо этого она наконец разрешает себе утонуть — в тепле его губ, в солёном привкусе слёз, которые катятся по его щекам и смешиваются с их дыханием, в этой невозможной, непозволительной, разрушающей всё на своём пути нежности.       Он опрокидывает её на песок, оказавшись над ней. Его тяжёлое тело накрывает её, чешуя хвоста холодом проходится по её обнажённым щиколоткам, царапая — он старается не сделать ей больно, но жажда её слишком сильно затуманивает разум, чтобы в нём оставалось место на контроль. Контраст обжигает. Его бёдра прижимают её бёдра к земле, его грудь — её грудь, его дыхание — её дыхание. Между ними не остаётся ничего. Только тонкая ткань платья, только его мокрая кожа, только этот бесконечный, ненасытный поцелуй.       Он… плачет? Она чувствует это кожей — влажные дорожки на его лице, солёную влагу между их губами. Русалки не плачут. Джинши плачет.       Он отрывается от её губ, чтобы вдохнуть немного воздуха, и его губы тут же находят её шею. Горячие, влажные, жадные. Он целует её ключицу, ямочку у основания горла, нащупывает губами её вены на шее и почти теряет рассудок, когда ощущает учащённый, почти истеричный пульс. В его руках она такая тёплая, такая хрупкая, такая настоящая.       — Маомао, — он выдыхает, когда они на мгновение отрываются друг от друга. Его лоб прижимается к её лбу, мокрые пряди волос касаются её щёк. — Маомао, я не знаю, что я буду делать, если…       — Тс-с-с, — её пальцы ложатся на его губы, останавливая поток слов, не имеющих никакого смысла.       Она не отвечает. Вместо этого она снова целует его, притягивая к себе — мягче, медленнее. Море молчит. Волны не смеют нарушить тишину, полную всхлипов, прерывистого дыхания и звука губ, не желающих размыкаться.       Их отчаяние сплетается с нежностью на руинах мира, который они создали сами. На обломках запретов, страхов, тысячи несказанных слов. На песке, который завтра смоет прилив.       Они целуют друг друга так, будто это их первый и последний раз. И ничто вокруг — ни единый птичий крик, ни шёпот волн, ни свет луны — к несчастью, не может обещать им обратного.