Человек Божий

      Последние сотрудники покидали офис, когда Кацуки Бакуго вышел из душного холла на улицу, ощущая на плечах привычную усталость. Было уже темно, и глаза наконец могли расслабиться, после яркого света люминесцентных ламп. Привычным движением он провел рукой по шее, ослабив тугой узел галстука, и с облегчением вздохнул. Пальцы нашли в кармане пальто пачку сигарет и зажигалку. Тихое шипение, короткий вдох и горьковатый дым, вгрызающийся в лёгкие. Дурная привычка, но без неё давно уже никуда.       Он посмотрел на часы — снова задержался. Бакуго стоял несколько минут, глядя на вечерний поток машин. Взгляд скользнул по тротуару в поисках урны, которой не оказалось. Кацуки хмыкнул про себя, сделал последнюю глубокую затяжку, аккуратно потушил окурок и завернул его в старый чек из кошелька. Вонючий свёрток исчез в том же кармане.       По пути домой он зашел в круглосуточный супермаркет. Двигался по нему быстро и уверенно, отбрасывая короткие поклоны знакомым продавцам. Быстро собрал набор на ужин: пасту, соус, куриное филе, а у самой кассы его рука сама потянулась к стойке с кормом для животных. Он взял два пакетика влажного корма «со вкусом кролика в сливочном соусе», и про себя иронично усмехнулся, что и сам бы не прочь так питаться.       Во дворе его уже ждали два кота, один осторожный — пятнисто серый, а второй наглый — рыжий с белым пузом. Завидев знакомого человека, они радостно подбежали, и тут же принялись тереться о его ноги, пока тот вскрывал пакетики. Кацуки поставил еду на привычное место под крыльцом и зашёл в подъезд.       Вечерняя квартира встретила его уютной тишиной и теплом. Он первым делом снял неудобные туфли, затем уже наощупь повесил пальто и включил свет. Поставил на плиту воду и, пока она закипала, переоделся в мягкие спортивные штаны и футболку. Пока готовил ужин, включил телевизор для фона. Было что-то медитативное в этих действиях. Ровный шум воды и тихий бубнёж людей с экрана, точные движения ножа по разделочной доске, аромат домашней еды, правда, которой не с кем разделить, ведь Кацуки жил один. Но одиночество его не тяготило, скорее оно было спокойным и размеренным пространством и временем, в котором не было лишней суеты, и где ему было комфортно отдохнуть наедине с самим собой. Холостяцкая квартира была чистой, но без лишних деталей — только всё самое необходимое, и, пожалуй, это единственное что её выдавало.       Поужинав, он помыл посуду, принял душ и лег спать. День его подошел к концу.       Жизнь Кацуки Бакуго в двадцать семь лет была обычной, простой, порой даже заурядной. Она не была расписана по минутам, но имела свой, комфортный для него ритм.       Рабочий день в проектном бюро мог затянуться, а мог и закончиться вовремя. Иногда, после работы, он заскакивал с коллегами в соседний паб выпить пива и посмотреть футбол (лишь только за компанию, потому что сам за ним не следил). Шумное сборище его не прельщало, но пара приятелей, с которыми можно было обсудить работу и последние новости, были в его жизни. Чаще же он шел прямиком домой, заскакивая по дороге в магазин. Бакуго не составлял списков, просто брал по памяти что было нужно, обычно — стандартный набор продуктов, реже — что-нибудь для кулинарных экспериментов. Как всегда, его взгляд падал на стойку с кормом. Два пакетика для «дворовой шушеры» — его собственное название для вечно голодных котов у подъезда — стали такой же привычкой, как утренняя сигарета.       Однажды, подходя к знакомому супермаркету, Кацуки заметил у входа женщину длинной светлой юбке, раздающую прохожим листовки. Он машинально взял протянутый ему флаер, свернул его в трубочку и сунул в карман, где уже лежали ключи и телефон. Уже стоя в очереди на кассу, он развернул бумажку, чтобы просто занять взгляд. На ней была изображена стилизованная голубка и надпись крупным шрифтом: «Господь всегда с тобой. Обрети мир в сердце! Храм Св. Марии, воскресная служба в 9:00».       Кацуки тихо хмыкнул, смял флаер в комок и отправил его в мусорное ведро рядом с кассой. В его голове не возникло ни раздражения, ни насмешки — лишь легкое недоумение, как от наблюдения за чуждой, не до конца понятной ему деятельностью.       Это недоумение шло родом из детства. Его воспитывали в семье инженеров, а бабушка с дедом были врачами. У них ценились логика, образованность и личная ответственность. Разговоры о Боге и вере были в их доме чем-то далеким и абстрактным, вроде дискуссий о теории струн. Для Кацуки существование высших сил было на одном уровне с магией — неподтвержденной гипотезой. Он верил в то, что можно пощупать и проверить. Поэтому, вопрос: «Почему ты не веришь в Бога?» всегда ставил его в тупик, и, словно эхом, отзывался в его голове мыслью: «А почему ты в него веришь?». Правда, повзрослев, Кацуки перестал её озвучивать — ещё ни разу она не привела к здравой, аргументированной дискуссии.       Но это не делало его чёрствым.       Когда, возвращаясь поздно домой, он видел, как пожилая соседка из его дома с трудом тащила тяжелую сумку, он, не говоря ни слова, просто взял её у нее из рук, донес до квартиры, кивнул на её благодарность и пошел себе дальше. Он не ждал за это награды на небесах — он просто видел проблему и решал её. Потому что мог. Потому что хотел.       Его машина всегда была припаркована строго по правилам, даже если нужно было пройти лишние сто метров. Он мог купить горячий чай замёрзшему промоутеру у метро в лютый холод, просто потому что видел, как тот дрожит. И так же спокойно, проходя мимо, он мог бросить мелочь в открытый чехол гитариста в переходе, если аккомпанемент ему нравился.       Иногда, глядя на звезды в особенно ясную ночь, он думал о смерти. Мысль о небытии не казалась ему пугающей — это же неизбежность. Он считал закономерным просто вернуться в круговорот природы, где всё рождается, множится и умирает. В шутку он говорил друзьям, что хочет, чтобы его кремировали, а прах использовали как удобрение для какого-нибудь крепкого дуба. «Хоть какая-то польза», — добавлял он с усмешкой. Для него это был самый честный и значимый способ оставить после себя след.       В субботу он мог позволить себе валяться до десяти, а потом поехать на другой конец города на внезапно организованную друзьями вылазку на природу. А мог и просидеть весь день дома, смотря сериалы и заказывая воки. В его жизни было место спонтанности, но её границы всегда четко очерчивались его внутренним компасом. Его мораль не была впечатана в страницы или высечена на скрижалях. Она была проще и, возможно, прочнее: поступать так, чтобы потом не было стыдно перед самим собой. Не потому, что за тобой наблюдает недремлющее око, а потому что иначе — разрушать собственный мир, единственный, в существовании которого он был уверен.       Именно такую жизнь — неидеальную, иногда спонтанную, но выстроенную на прочном фундаменте собственных принципов, — и вёл Кацуки Бакуго. Жизнь, в которой не было места Богу, но было много места для тихой, будничной человечности.       В один из ничем не примечательных выходных Кацуки оказался в парке недалеко от дома. Он нашёл свободную скамейку, достал сигарету и, удобно развалившись, выпустил первую струйку дыма в прохладный воздух. Он сидел, наблюдая за редкими прохожими. Было прохладно, но солнце ещё грело. Мысли его медленно брели вокруг вчерашнего рабочего совещания и планов на вечер.       Покой нарушила вежливая, чуть неуверенная фраза:       — Простите за беспокойство, я не помешаю? Все остальные скамейки, кажется, заняты.       К скамейке подошел молодой человек с необычными зелёными волосами. Парень приблизительно его возраста, одетый хоть и просто, но опрятно. Заметно отросшие кудри, лицо в веснушках и открытая, немного робкая улыбка. Кацуки лениво кивнул, жестом показывая на свободное пространство.       — Садитесь, мне без разницы.       Незнакомец благодарно улыбнулся и устроился на самом краю скамейки, почтительно соблюдая дистанцию. Он достал из сумки книгу в темном переплете с потрепанным корешком, и с видом полного погружения принялся читать.       Кацуки скользнул взглядом по обложке. Он не разглядел названия, но обложка выглядела старомодно, с золотым тиснением. Стиль издания — строгий, без ярких иллюстраций — и сосредоточенное выражение лица соседа красноречиво говорили о содержании. Блондин усмехнулся про себя — сразу было видно, что это что-то религиозное.       Уголок его рта непроизвольно дрогнул в усмешке. Мысленно он вернулся в далёкое детство, когда ему в руки попалась ярко иллюстрированная книга о скандинавской мифологии. Маленький Кацуки, воспитанный в мире науки, был очарован этими историями. Как-то он пристал к своей тёте-историку с вопросом: «А если богов так много, что есть бог грома, молний и войны, это значит, что вообще у всего есть боги? А есть боги онигири или синих носков?». Мальчик так искренне и любознательно посмотрел на тётю, распахнув глаза в предвкушении ответа, что та не удержалась и звонко рассмеялась, нежно потрепав его по волосам. Позже она объяснила, что богов с картинок из книжки придумали древние люди, чтобы объяснить то, чего ещё не понимали — гром, молнии, смену времен года, урожай и т.д.. Пытливый детский ум, жаждавший ясности, мгновенно выстроил логическую цепочку: боги — это всего лишь сказки, порожденные неосведомленностью, и это объяснение показалось куда понятнее, чтобы принять его за правду. Да, наверное, именно тогда Кацуки перестал серьёзно относится к Богу. С тех пор вера в любое высшее существо казалась ему такой же наивной, как вера в Деда Мороза или вампиров.       Его вывел из этих воспоминаний громкий чих слева. Порыв ветра донес дым от его сигареты прямиком к зеленоволосому парню. Тот смущенно сморщил нос, извиняясь. Кацуки молча встал, затушил сигарету о железную ножку скамейки и выбросил в ближайшую урну. Вернувшись на место, он какое-то время молча смотрел вперед, пока наконец любопытство не пересилило его. Он понимал, что крайне нетактичным будет влезать не в своё дело, особенно когда человек занят, но почему-то сейчас это намерение показалось не столь критичным.       — Интересное чтиво? — наконец, спросил он, кивая в сторону книги, и нарушая тишину. Голос прозвучал нейтрально, совершенно без насмешки.       Парень вздрогнул, оторвавшись от текста, и его лицо снова озарилось дружелюбной улыбкой.       — Очень! Это «Исповедь» блаженного Августина, — с энтузиазмом начал объяснять он, — она о внутренней борьбе, поиске себя и пути к вере. Сейчас читаю часть о природе милосердия. Очень глубокая работа...       Кацуки слушал, слегка откинув голову. Когда пауза затянулась, он задал вопрос, вертевшийся у него на языке с момента той памятной беседы с тётей:       — А зачем милосердие, если мир всё равно несправедлив? — задумчиво произнёс Кацуки. — А если ваш Бог всемогущ и добр, почему в мире столько страданий? Почему он просто не наведёт порядок? Или, как обычно говорят, его пути неисповедимы? — В его тоне сквозила не столько враждебность, сколько острый скептицизм.       Парень не смутился. Вместо того чтобы спорить или читать проповедь, зеленоволосый парень мягко улыбнулся.       — Возможно, мы и есть те, кто должен его наводить. На некоторые вопросы каждый должен найти ответ сам. Знаете, в эту субботу в 16:00 у нас в кафедральном соборе будет концерт органной музыки. Иногда, чтобы услышать ответ, нужно просто... послушать. Музыку, тишину и себя. Может, вам будет интересно.       Кацуки ничего не ответил. Он медленно поднялся со скамейки, кивнул на прощание и пошёл прочь, не оборачиваясь. Они не обменялись именами, но эта встреча отложилась в памяти Кацуки. Странное приглашение звучало в его голове ещё долго после того, как он покинул парк.

***

      Мысль о концерте назойливый мотивом не оставляла Кацуки всю неделю. В назначенную субботу он, сам не понимая зачем, оказался у входа в кафедральный собор. Раньше он лишь мельком замечал афиши об органных вечерах, откладывая визит на потом. На этот раз его привело сюда не расписание, а навязчивое воспоминание о незнакомце.       Он сел на последней скамье, у выхода, чувствуя себя немного не в своей тарелке под этими громадными сводами. Но первые же звуки органа поглотили его сомнения. Музыка была не просто громкой — она была физически ощутимой. Низкие ноты вибрировали в груди, заставляя дребезжать пуговицы на пиджаке, высокие парили под куполом, словно касаясь самых звезд. Временами по спине Кацуки пробегали мурашки. Он мысленно прикинул, что вход на такие выступления стоило бы сделать платным — труд органиста, заставляющего дышать этот гигантский организм, того заслуживал.       Час пролетел незаметно. Когда музыка смолкла и люди начали расходиться, Кацуки всё ещё сидел, унесённый в своих мыслях куда-то далеко. Он встряхнулся и собрался уходить, но заметил новый поток людей, возвращающихся в зал. Оказалось, после перерыва начиналась вторая часть — выступление хора.       Кацуки уже направился к выходу, но его взгляд случайно скользнул вверх, на хоры, где располагались певчие. И там, среди десятков людей в одинаковых одеждах, он узнал ту самую зеленую шевелюру. Парень стоял, сосредоточенно вглядываясь в ноты, и его веснушчатое лицо было озарено внутренним светом, совершенно не похожим на ту робкую улыбку в парке.       И Кацуки остался. Он вернулся на своё место, и следующий час стал для него откровением.       Звук, обрушившийся на него, был непохож ни на что из слышанного ранее. Это была не просто музыка, а целая стихия. Орган больше не просто аккомпанировал — он вел диалог с хором, то отступая, давая возможность парить чистым, сливающимся воедино голосам, то накрывая их мощной, величественной волной, которая, казалось, исходила от самих стен. Многоголосие создавало сложную, почти осязаемую архитектуру из звуков, где каждый голос был кирпичиком, а вместе они строили нечто грандиозное и прекрасное. Свет из высоких витражных окон постепенно угасал, окрашивая зал в синеватые сумерки, и в полумраке музыка казалась голосом самого пространства — древнего, полного тайн и необъяснимого спокойствия. Кацуки сидел, не двигаясь, полностью отдавшись этому потоку. Это было переживание, которое трогало что-то глубоко внутри, заставляя забыть о скепсисе и логике.       На выходе, испытывая непривычную благодарность, он опустил сложенную купюру в ящик для пожертвований. Кацуки не знал, дойдут ли деньги до музыкантов, но уйти с такими впечатлениями, не отблагодарив, было бы неправильно. «Хотя бы на нужды храма», — мысленно решил он, пытаясь себя убедить, что они не пойдут исключительно в чей-то карман.       Выйдя за ворота собора, он отошел немного в сторону, в более темный и безлюдный переулок, где, по его мнению, курение уже не могло никому помешать. Он только поджог край, как услышал за спиной быстрые шаги.       — Вы пришли! Я не могу поверить! — раздался уже знакомый, слегка запыхавшийся голос.       Кацуки обернулся. Перед ним стоял тот самый парень, всё ещё в концертной одежде — темные брюки и длинное белое одеяние. Его лицо сияло искренним изумлением и радостью.       — Я увидел вас в зале и сначала подумал, что мне показалось! — продолжил он.       Кацуки, застигнутый врасплох, поспешно притушил сигарету о подошву ботинка.       — А я не ожидал, что вы окажетесь в хоре, — ответил он без прежней сухости, лишь с легким смущением.       — Позвольте представиться, наконец, — зеленоволосый парень вежливо слегка склонил голову. — Мидория Изуку.       — Бакуго Кацуки, — кивнул он в ответ.       — Ну и как впечатления? — с надеждой спросил Изуку.       Кацуки на секунду задумался, подбирая слова. Он ненавидел пустые комплименты.       — Честно? — начал он, глядя куда-то мимо плеча Изуку. — Я не ожидал такого. Это... самая сильная музыка, которую я слышал. Будто душу трогает. Я даже не знал, что хор может звучать настолько... мощно.       Изуку просиял ещё ярче и его веснушки словно сместились выше от широкой улыбки. Воспользовавшись моментом, Кацуки, не глядя на него, добавил:       — Кстати, насчёт того нашего разговора в парке... Я, наверное, тогда был излишне резким. Не хотел показаться грубым и вас обидеть.       — Да что вы, ничего страшного! — Изуку тут же замахал руками. — Честное слово. А... на свой вопрос вы нашли ответ?       — Нет, — честно признался Кацуки, на этот раз посмотрев ему в глаза. — Я о нём забыл. Был слишком увлечён другим. — Он кивнул в сторону собора.       В ответ Изуку рассмеялся, но не злорадно, а с теплотой, словно услышал что-то приятное и обнадеживающее. В его глазах читалось новое, более глубокое понимание. Кажется, первоначальные образ замкнутого и слегка циничного человека, теперь дополнился новыми чертами. Да, Бакуго всё так же прямолинеен, но за этой прямотой угадывалась искренность. Он не стеснялся признать, что был неправ, и его интерес к музыке оказался неподдельным. «Очень неожиданный человек», — с лёгким удивлением подумал Изуку.       Неловкая пауза, неизбежная между малознакомыми людьми, уже начала нависать в воздухе. Изуку, желая её заполнить, перевёл взгляд на руки Кацуки, разглядывая их скорее от смущения, чем из любопытства. Его взгляд задержался на парочке свежих царапин на тыльной стороне ладони.       — Простите за бестактность, — мягко начал он, указывая взглядом. — Но вы, кажется, недавно сражались с чем-то более острым, чем музыкальные гармонии?       Кацуки посмотрел на царапину, потом на Изуку, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.       — С котом, — коротко пояснил он. — Рыжий засранец решил, что его порция сегодня недостаточно велика, и выразил протест.       — Ой! — Изуку непроизвольно улыбнулся, представив картину. — Так вы, выходит, не только музыку цените, но и животных подкармливаете?       — Не ценитель я, просто иногда не нужно быть гением, чтобы заметить мастерство исполнителей, — поправил его Бакуго, но без раздражения. — А на счет этого, — указывает на царапины. — Просто двое хвостатых у подъезда обнаглели до невозможности. Знают, что я не могу устоять. Приходится кормить, иначе совесть не позволяет. — Он произнес это как нечто само собой разумеющееся.       — Это очень мило с вашей стороны, — искренне сказал Изуку. В его голове образ хмурого скептика окончательно сменился на что-то более сложное и интересное. — Значит, у вас есть слабость к пушистым вымогателям?       — Слабость — это громко сказано. Скорее, договоренность, — парировал Кацуки, но было видно, что свои нежные чувства к котам пытался приуменьшить. Он перевел дух и, в свою очередь, задал вопрос, чтобы сместить фокус с себя: — А вы? Как вообще попали в хор? Долго поёте?       Мидория оживился.       — С детства. Мама привела когда-то в воскресную школу при храме. Мне там так понравилось петь, что я просто... остался. Сначала просто для души, потом всерьез увлекся теорией, историей духовной музыки... — Он говорил увлеченно, но без напора, наблюдая за реакцией Бакуго. Тот слушал внимательно, не перебивая.       — Любопытно, — когда Изуку закончил, отозвался Кацуки. — Обычно люди находят хобби попроще. Спорт, видеоигры. А вы — средневековые полифонии.       — А вы предпочитаете спорт и видеоигры? — легко поинтересовался Изуку, хватаясь за любую информацию, чтобы как можно дольше не заканчивать разговор.       — В основном работу, — усмехнулся Бакуго. — И редкие вылазки на природу, чтобы не закиснуть окончательно.       — О, а куда именно вы ходите? — подхватил Мидория.       И разговор неожиданно легко потек дальше — о тихих парках на окраине города, куда Кацуки иногда выбирался с фотоаппаратом, и о походах в горы, которые Изуку обожал, но на которые вечно не хватало времени. Они говорили ни о чем важном, но в этом и была магия — неловкость растаяла, уступив место взаимному интересу. Они стояли в темном переулке, два взрослых человека, которые всего полчаса назад были почти незнакомцами, а теперь смеялись над каким-то нелепым случаем из походной практики Изуку.

***

      За эти две недели случайных встреч после концертов и парой совместных чашек кофе, они уже заметно привыкли к компании друг друга. Один случайный разговор у храма после концерта плавно перетёк в регулярные встречи.       На следующий раз Кацуки, встретив Изуку в том же парке, где познакомились, уже не просто кивнул, а купил кофе и фруктовый чай навынос, после чего они сидели на той же скамейке, но теперь между ними лилась более воодушевлённая беседа, нежели тогда — обрывки фраз о работе, увлечениях и воспоминаниях из детства.       Бакуго тогда упомянул о своём переезде в этот город пять лет назад, и о том, что адаптация в мегаполисе, после размеренного ритма жизни в небольшом городке, далась ему крайне тяжело, на что Мидория как-то удивлённо вскинул брови. Чересчур задумчивое выражение лица нового знакомого, что казался серьёзным и непрошибаемым, тронуло его.       Изуку же, наоборот, родился и прожил тут всю жизнь, но всегда мечтал побывать в других регионах — уютная атмосфера и дух маленьких городов привлекали его, однако выезжал за город он всего пару раз за двадцать пять лет, и то, во время школьных экскурсий. Он бы и рад, но стыдливо признался, что один путешествовать трусил, а найти компанию сложновато — у всех то работа, то семья, то усталость после двух вышеперечисленных.       Именно на одной из таких прогулок Кацуки, послушав, как Изуку на протяжении пяти минут обращался к нему на «вы», внезапно фыркнул: «Не против перейти на «ты»? Я не сильно тебя старше, а чувствую себя взрослым дядькой. Давай попроще». Мидория, будучи хорошо воспитанным и чересчур вежливым парнем, смутился и начал было что-то бормотать о привычке, но, встретив упрямый взгляд Кацуки, сдался. «Хорошо... Кацуки», — пробормотал он, и имя слетело с языка так непривычно и интимно, что у Изуку загорелись уши. С тех пор он старался, хоть поначалу и спотыкался, вспоминая об этом в самые неожиданные моменты. Но с каждым днем это давалось ему все легче, и обращение «Кацуки» уже не резало слух, а, наоборот, стало теплым и своим.       И вот однажды, когда они пили кофе у фонтана в центре города, Кацуки, глядя на струящуюся и клубящуюся воду, совершенно неожиданно предложил: «А не хочешь в субботу выбраться из города? Есть одна тропинка на невысокий хребет. Виды оттуда... ничего такие». Изуку, который обычно планировал свои выходные вокруг храма и домашних дел, на секунду замер, а потом улыбнулся: «Да, я бы с радостью». И это была чистая правда.

***

      Солнце пробивалось сквозь густую желтеющую листву, окрашивая лесную тропу в золотисто-зеленые тона. Они шли уже больше часа, поднимаясь по пологому склону. К этому времени дыхание у обоих уже сбилось.       — Красиво тут, — нарушил тишину Бакуго, останавливаясь на небольшой площадке, чтобы перевести дух и достать бутылку с водой.       — Невероятно, — согласился Изуку, оглядываясь на открывающийся вид на долину. — Чувствуешь, как будто мир становится больше, а твои проблемы — меньше.       Кацуки хмыкнул, откручивая крышку.       — Мир от этого не меняется. Меняется угол обзора. И кислорода больше. — Он сделал глоток и протянул бутылку Изуку. Тот, после секундного замешательства, принял её с благодарной улыбкой.       Они пошли снова, уже медленнее.       — Знаешь, я всё думаю, — начал Кацуки, глядя под ноги. — Вот ты... правильный. Не пьешь, не куришь, не ругаешься. Живешь по своим заповедям. А я... — он развел рукой, бросив на Изуку быстрый, оценивающий взгляд, полный странной нежности, — ...вот, весь такой, с сигаретами в кармане, могу выпить, и не всегда позволяю себе сдерживаться в выражениях. И в твоей картине мира я, выходит, грешник. Так?       Изуку кашлянул, подбирая слова. Этот взгляд смутил его больше, чем сам вопрос.       — Я бы не стал так категорично... Грех — это не столько проступок, сколько рана на душе, отдаляющая от Бога. А судить — не мне.       — Но по факту, — настаивал Кацуки, — я никому зла не делаю, а иногда даже наоборот. Работаю честно. Живу по совести. А вот ты, с точки зрения твоего Бога, видишь во мне что-то неправильное. Потому что я не следую его правилам. Выходит, для Него важнее не то, какой я человек, а то, насколько я послушная овца? — выдыхает с ироничной усмешкой.       — Это не про послушание, как у раба! — мягко возразил Изуку, чувствуя, как привычная почва веры под ногами становится зыбкой. — Это про... любовь. Как ребенок слушается родителей, потому что доверяет им, знает, что они желают ему добра. Заповеди — это не произвольные запреты, а инструкция, как жить, чтобы не причинять боль себе и другим. Даже тот мат... он ведь часто несёт в себе агрессию, унижение.       — Согласен, — неожиданно легко согласился Кацуки. — Но агрессия — в интенсивности. А слова... это просто слова. Я могу послать нахуй коллегу-подлеца мысленно, и это будет грехом? Или только если вслух? А если я, не ругаясь, кому-то гадость сделаю — это лучше?       Изуку задумался. Он ловил себя на том, что его взгляд слишком долго задерживается на профиле Кацуки, когда тот увлечен размышлениями и смотрит в другую сторону, на его горбинку на носу, на каплю пота, что стекает по кадыку, и на том, как двигаются его мышцы, так явно проглядывающие сквозь толстовку. Эти мысли вызывали в нем привычную волну стыда.       — Намерение... да, оно важно. Но слово имеет силу. Оно может ранить или исцелить. А что до дел... конечно, добро — это добро, кто бы его ни делал. И твоя доброта... она настоящая. Я это вижу. — Он посмотрел на Кацуки с теплотой, и сердце его болезненно сжалось. — Просто, с моей точки зрения, она могла бы быть... больше. Освященной. Иметь вечный смысл, а не только сиюминутный.       — В этом и разница, — Кацуки усмехнулся. — Для тебя смысл в вечности. Для меня — вот в этом. — Он указал пальцем в землю под ногами, потом в ствол сосны, в небо над головой. — Чтобы после меня дерево посадили. Чтобы кошки сегодня поели. Чтобы нынешний мир стал чуть чище, потому что я не бросил на тропе мусор. Это мой «вечный смысл». И он меня вполне устраивает.       За разговорами они дошли до следующего привала. Вид с этой точки был ещё шире.       — А есть темы покруче, — Кацуки сел на валун и достал сигарету, но, взглянув на Изуку, просто покрутил её в пальцах, после чего прищурил глаза, пристально и почти испытывающе. — Вот, скажем, любовь. «Возлюби ближнего своего». Шикарная заповедь. А если этот «ближний»... — он сделал паузу, глядя прямо на Изуку, — ...одного со мной пола? По-твоему, такая любовь — грех? Почему? Два человека любят друг друга, заботятся, не причиняют никому зла. Где здесь преступление? Выходит, твой Бог против самой любви, если она в его рамки не вписывается?       Сердце Изуку заколотилось. Вопрос прозвучал так, будто был обращен не в пустоту, а лично к нему. Он чувствовал на себе тяжесть этого взгляда и с усилием отвёл глаза.       — Это... сложный вопрос. Для многих внутри Церкви тоже, — его голос дрогнул. — Я верю, что Бог есть Любовь. И я верю, что Он любит каждого человека без исключения. А как именно устроены отношения... я не берусь судить. Я знаю, что Церковь учит о греховности таких связей, но... — он замолчал, в его голосе прозвучала неподдельная внутренняя борьба, — ...мне трудно совместить образ любящего Бога и осуждение за чувства, которые сами по себе не несут зла. Очень трудно.       Он говорил это, глядя в сторону, но каждым нервом ощущая присутствие Кацуки рядом. Эта внутренняя война между верой и тем, что он чувствовал на самом деле, была так давно знакома, так привычна, и всё так же болезненно саднила где-то в груди. Борьба, что началась, когда ему не исполнилось ещё и пятнадцати лет, и что разрывала его на части.       Кацуки внимательно смотрел на него, видя это смятение, и взгляд его удовлетворительно смягчился.       — Значит, и у тебя есть вопросы, на которые нет простых ответов.       — Каждый день, — тихо признался Изуку, и в этих словах была вся его боль и растерянность. — Вера — это не набор готовых ответов. Это путь, на котором их ищешь. Иногда очень сложно отличить голос традиции от голоса Бога. Или... голос сердца.       — А у меня всё проще, — Кацуки встал, отряхнул штаны. Его рука на мгновение легла на плечо Изуку — тепло, твёрдо и утешительно. — Главный принцип один: не будь мудаком. И всё. Никаких дополнительных условий. — Он сказал это так, будто это разрешало все противоречия. И для него, возможно, так и было.       Изуку облегчённо, но с лёгкой грустью рассмеялся:       — По-моему, это очень сложный принцип. Следовать ему каждый день — это великое дело.       — Ну, я стараюсь, — Кацуки снова усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, что заставляло сердце Изуку биться чаще. — Ладно уж, оставим философию на потом. Идём дальше, а то на вершине света не останется.       И они снова зашагали по тропе, но теперь между ними висело нечто невысказанное — намёк, вопрос, и необъяснимое притяжение, которое Изуку боялся назвать по имени, а Кацуки, казалось, понимал без слов. Идти рядом стало одновременно и легче, и невыносимо сложнее.

***

      Занимая должность ведущего инженера-проектировщика в бюро «Кодзай Энджиниринг», утро Кацуки Бакуго привычно началось с разбора почты, где он обнаружил три письма от смежников с запросами на доработку чертежей фундаментов, что сразу вывело его из себя. Он ненавидел, когда другие отделы пытались спихнуть на его команду свою работу.       С девяти до одиннадцати — совещание по новому проекту жилого комплекса. Кацуки отстаивал свое решение использовать более дорогие, но долговечные материалы для системы вентиляции, в то время как менеджер проекта настаивал на удешевлении.       — Бакуго-сан, мы укладываемся в бюджет, — говорил менеджер, постукивая ручкой по столу.       — А я укладываюсь в здравый смысл, — парировал Кацуки, не глядя на него, а водя пальцем по объёмной модели на планшете. — Экономия в пять процентов сейчас через десять лет выльется в ремонт на триста. Выбирайте.       Его прямолинейность по-прежнему раздражала начальство, но с тех пор, как его расчеты несколько раз спасали компанию от крупных трат, к его мнению в подобных вопросах стали прислушиваться.       Обед он провел за своим столом, доедая вчерашнюю лапшу и внося правки в спецификацию. Коллеги звали в столовую, но он отмахнулся. Сегодня ему не хотелось светских бесед и очередных сплетен.       После обеда случился неприятный инцидент. Молодой стажер из архитектурного отдела принес переделанные планы, где были грубо нарушены расчетные нагрузки. Кацуки, не сдержавшись, устроил ему разнос при всем отделе.       — Ты что, вообще думать головой не умеешь? — его голос гремел на весь опен-спейс. — Здесь же дети жить будут! Ты хоть представляешь, что будет, если эта балка не выдержит?       Стажер покраснел и чуть не заплакал. Позже Кацуки, остыв, подошел к нему и, уже спокойно, полчаса объяснял ошибки, рисуя схемы на листке бумаги. Он не извинился за резкость, но его готовность помочь говорила сама за себя, и несчастному стажеру этого хватило.       К пяти вечера, закончив с правками и отправив финальные версии чертежей, он чувствовал себя так, будто провёл десять раундов на ринге. Голова гудела от цифр, формул и невысказанного раздражения. Он вышел из офиса, машинально потянулся за сигаретой, но его взгляд упал на тяжёлые свинцовые тучи, клубящиеся над городом. «Сейчас хлынет», — безразлично констатировал он про себя.       Садясь в машину, Бакуго вдруг представил, как эта же гроза застанет кого-то другого. Невысокого, вечно улыбчивого парня с зелёными волосами, который наверняка засиделся на репетиции в храме. Кацуки мысленно уже видел его — без зонта, в лёгкой куртке, неуклюже подставляющегося под ледяные струи по дороге к метро.       Мысль, подобно комариному писку, назойливо засела в голове.       Всю дорогу, пока дворники сметали со стекла первые тяжёлые капли, он пытался её отогнать. «Не моя проблема», — убеждал он себя. Но руки сами повернули руль не в сторону дома, а в знакомый район, к католическому собору.       «Чёрт. Я уже еду как на работу», — с раздражением подумал он, паркуясь у площади. Он не планировал этого. Весь день он был сосредоточен на схемах и расчётах, но где-то на задворках сознания постоянно маячил тот самый образ — улыбчивый и беззащитный перед лицом стихии.       До конца репетиции оставалось ещё минут двадцать. Кацуки вышел из машины, раскрыл зонт и закурил, прислонившись к ограде. Изящные шпили костёла хмуро встретили его своими очертаниями. Он не собирался ни во что ввязываться, не хотел никаких разговоров. Он просто отдаст зонт, спросит «как дела» и уедет. Всё. Чистая формальность. И точно не потому, что думал о нём весь день. Совсем нет.

***

      Небо над городом хмурилось весь день, а к вечеру разразилось настоящим осенним ливнем. Изуку стоял в дверях храма, глядя на стену воды, обрушившуюся на мостовую. Репетиция была в разгаре, но у них был небольшой перерыв. Он смотрел на потоки дождя и с легкой грустью думал, что придётся промокнуть до нитки по дороге до метро.       Его взгляд блуждал по пустынной площади и остановился на одинокой фигуре под темным зонтом у ограды. Человек выпускал дым, повернувшись спиной так, что купол скрывал его лицо. Но Изуку хватило одного мгновения, чтобы узнать. По характерной прямой осанке, по тому, как он держал голову и сигарету... Для него самого стало неожиданностью, что вид курящего человека смог его так обрадовать, а не вызвать негодование. Слишком сильно обрадовать… Сердце Изуку сделало в груди нелепый, прыгающий толчок, а на губы сама собой наползла улыбка, что он даже не успел её осознать.       «Зачем он здесь?» — пронеслось в голове. Не раздумывая, он накинул капюшон и выбежал под дождь.       Подбежав к зонту, он остановился, запыхавшийся.       — Кацуки? — выдохнул он, стараясь перевести дух. — Это ты?       Зонт приподнялся, явив знакомое лицо. В красных глазах мелькнуло удивление, быстро сменённое привычной уверенностью.       — Мидория. Как раз тебя и ждал, — Кацуки сделал шаг навстречу, чтобы накрыть зонтом подошедшего парня, и тут же профессиональным движением одной руки потушил сигарету, аккуратно завернул окурок в фантик и сунул в карман. — Ты брал зонт?       — Эээ… На самом деле нет, забыл, — удивлённый вопросом и самим внезапным появлением, а ещё смущённый внезапным тесным контактом, промямлил зеленоволосый, нервно почёсывая затылок.       — Так и думал. Держи. — Бакуго без доли сомнений вложил деревянную рукоятку зонта в ладонь Изуку, сжал за него пальцы и отпустил. — Я на машине, так что зонт мне пока не нужен.       Изуку так и остался, не шевелясь стоять, в недоумении глядя то на зонт, то на Кацуки, но скрыть радость не получилось.       — Ты... ты специально заехал? Чтобы отдать мне зонт?       — Ну, да, — Кацуки пожал плечами, делая вид, что это самая обыденная вещь на свете. — Увидел по дороге, что дождь. Вспомнил, что ты тут, и что до метро тебе идти. В общем, бери.       — Спасибо, — он чувствовал, как по щекам разливается краска, и надеялся, что это можно списать на бег под дождем. — Это очень мило с твоей стороны.       — Да не за что, — отозвался Кацуки, уже отступая назад к машине. — Ладно, не простудись тут. И это… в следующий раз, если дождь будет, можешь мне время написать, как заканчиваешь, я могу подвезти. Типа, без проблем. — Бакуго, с заметно промокшими волосами, сел в машину. — Увидимся.       — Увидимся! — крикнул ему вдогонку Изуку.       Он стоял и смотрел, как серебристая ауди Кацуки удаляется, сливаясь с пеленой дождя. Затем сжал покрепче подаренный зонт и пошёл обратно в храм. На его лице сияла такая улыбка, что один из хористов, проходя мимо, удивленно спросил:       — Изуку, с тобой все в порядке? Выглядишь так, будто тебе ангел явился.       — Хах, нет-нет, всё в порядке, — рассмеялся Изуку. Погода была отвратительная. Капюшон немного промок, но на душе у него было тепло и по-настоящему солнечно.       А в это время, где-то на шоссе, Кацуки рассекал колёсами лужи, стараясь не думать о том, что объезжал полгорода без всякой надобности, из-за симпатичного певчего, что не выходил у него из головы весь день. И не только последний.