Тот немец — вернулся?

«Нам больше и не надо, но меньше не имеем,

Со всех сторон кричат о том, что жить мы не умеем.

Пусть новое закрыто и кажется

кошмаром,

Ведь смысл вместе мы найдём,

возможно, в чём-то старом.»

— Смысл жизни.

Песня, которую кто-то услышал во сне.

***

      Сумерки наступили слишком неожиданно для местной осени. Хотя они и опустились на спящий хутор медленно, словно ленивые господа, усталые от приёмов, опускаются в свои кресла, селянам уж не по нраву оказались изменения природы. Воздух противен, морозен, будто липкий, а ветры решили чутка побуянить, резко раскачивая костлявые ветки деревьев. Дождевые облака нехотя плывут по небу, предвещая возможную лёгкую морось.       Население Диканьки сейчас мирно храпит в своих натопленных хатах. Ни у кого нет желания появляться ночью на улице, особенно после тех, хотя и довольно давнишних событий, засевших в мыслях жителей хутора точно не на короткий срок.       После смерти старого главы здешней полиции остался писарь, правая рука его Степан, по кличке Тесак, который и стал новым полицмейстером. Никто не решил назначать на такую должность другого человека, всё равно ведь в хуторе мало что обычно случается. (Вышестоящие, видно, либо вообще не знали о обстоятельствах, при которых происходили те убийства, либо господин Гуро постарался). И вот этот парубок — доверчивый человек, верующий и в чёрта, и в Бога, перебрался жить в отделение полиции, так как работёнки у него значительно прибавилось. Ему стало легче всегда находиться в участке, чем постоянно бегать до него со своей хаты, что, так получилось, была на окраине хутора. Степан все отчёты писал исправно, но с проблемами крестьян разбираться сделалось ему заметно сложнее чем раньше, хотя он всегда старался.       Сейчас, в ночь 31 октября 1831 года, Тесак видит третий сон и лениво ворочается в постели, храпя, да что-то непонятное брюзжа.       Но вдруг его побеспокоило еле слышное шуршание с кухни.       И тишину разрезал тихий, совсем привычный теперь для этого места вопрос:       — Александр Христофорыч?.. — в который раз сонно спрашивает Степан, так не желавший принимать смерть своего начальника. Бинх погиб. А жаль ведь. Тесаку достались его книжки, которые тот старательно берёг, треуголка, уже довольно затасканная, да тот обломок сабли, с помощью которого Бинх и убился. Хороший был человек, хоть и грубый, да резкий. За всё время, проведённое с ним, Степан очень уж привязался.       А вот теперь пол скрипит, как бы от человеческого шага. Странно. Участок точно был пуст. Ну, если не считать самого Тесака, домового, которого он всё подкармливает, и мышей, которые совершенно естественно всегда были рады таким суеверным действиям человека.       Многоуважаемый новый полицмейстер нехотя поднимается, недовольно тупя усталые глаза в темноту. Делать нечего, нужно же проверить, какая нечисть решила в эту ночь помучать его. И глава полиции настороженно пошёл на звук.       Там он и увидел живого Бинха.       Александр Христофорович выглядит вполне себе в добром здравии, будто и не умирал никогда, будто и года не прошло с его ухода; разве что заспанный слегка. Ну и удивлённый.       — Доброе… утро? — говорит он, еле ворочая языком.       Непонимающе оглядывается, озирается по сторонам, словно не помня, где находится. В глазах его мутно, кажется, что он смотрит через какую-то замызганную стекляшку. Плывёт как-то всё. Тело настигает непонятная дрожь, стоять, не на что не опираясь, делается проблемно.       А на улице холод волчий, проклятый ветер так и гуляет, завывая. Чёрных туч становится всё больше. Накрапывает мелкий дождик. Слышен гром где-то далеко, на самом краю света — не раскат, а как бы глухое урчание, словно земля поворачивается во сне. Осень, как никак. В участок проникает мороз.       Мысли у прошлого полицмейстера спутанные, размытые.       «Неужели я заснул за отчётами?» — такое предположение посещает его.       А Степан замер на месте, как обухом ударенный. Глаза его расширились от ужаса. Он судорожно сглотнул, попятился назад, споткнувшись о собственные ноги. Тесак — олицетворение неуклюжести, и эта черта, наверно, никогда не изменится.       — Э-это не может быть… В-вы же… — голос дрожит, язык не слушается. — Я ж сам бачив, як вас мёртвого... сюды привозили… — тяжело дышит, отдёргивается вдруг.       Он внезапно оборачивается к окну. Даже сквозь штору виден блеск молнии. Резко грянувший гром показался грохотом от падающего предмета, что бросили с ошеломляющей яростью. Неожиданный белый луч света и этот пронзительный звук напугали дворовых собак. Послышался лай с жалобным скулежом. По-видимому, гроза будет буйная.       Степан ещё более напуганно посмотрел на Бинха, не веря своим глазам.       — Может это п-привид? Иль я сплю? — нервно шепчет он, щипая себя за руку.       — Ты идиот? Или на работу пьяным явился? — раздражённо ответил Александр Христофорович, в то же время пытаясь понять, почему он оказался на кухне, почему у него болит голова так, будто он сам был в усмерть пьян, и почему помощник таращится на него, как вправду мертвеца увидев.       Но никаких мыслей по поводу этого не было.       Он отвернулся от писаря, чтобы скрыть своего довольно-таки дурного состояния: а то ведь нельзя будет ему отвязаться от парубка с его непрошеной помощью.       Степан встряхивает головой, словно пытаясь прогнать видение, и неуверенно шагает вперёд.       — Л-лесандр Христофо-фо-рыч… — голос срывается. Парень кричит, едва ли не плача: — Вы же э-этого… не в этом мире теперь! Та в-ведьма с лошадью… Из-за неё вы себя…       Он резко схватил Бинха за рукав и тут же отпрянул, ощутив под пальцами тёплую ткань и живое тело.       — Б-боже мой… Это не сон? — лицо Степана выражало смесь надежды и ужаса. Оно и понятно: не каждый день «таких» живых видишь.       У Лесандра Христофорыча появилось желание дать писарю поучительный подзатыльник.       — Тесак! В честь чего ты так-       Фраза обрывается. Возникло ощущение, словно его чем-то приложили тяжёлым, сил не жалея.       В глазах резко темнеет. Ей богу, и как он оказался в таком состоянии? Голова трещит, будто он в горячке или страдает недельным недосыпом, ноги дрожат, еле держат, телу холодно люто, думать — сложно, а глазам стало чуть лучше, но летают белые мушки. Ну, он хотя бы что-то видит, и на том спасибо.       Холод можно объяснить: морозно на улице, такое уж время года, даже сквозь плотные стены слышно, как ветер с дождём гуляет.       А вот как другое истолковать? Он же не пил особо, повода не было.       — Потише, прошу… — хрипит Бинх. — И так башка раскалывается, ещё и ты тут… — осознав сказанное Степаном, он тут же прикрикивает: — Какая лошадь? Какая, к чёрту, ведьма?       Степан сразу посерьёзнел, встрепенувшись. Смотрелся помощник до забавного глупо: растрёпанный, со следами бессонницы под глазами, подрагивающий от недавнего шока, в халате (где он его нашёл? выглядит вполне прилично) поверх рубахи, на его ногах — мягкие унты.       Жить он перебрался сюда, в участок, после «смерти» Бинха далеко не сразу; не только работа, но и воспоминания звали его сюда. И он мог совершенно точно сказать, что здесь его не посещали никакие грёзы наяву, особенно такие, что происходят сейчас. (У Николая Васильевича подобное вроде как было, неужели передалось как-то?)       Напряжённый Тесак не сводит глаз, выражающих сомнение, с усталого и недовольного лица своего прошлого начальства.       — Простите… П-погодьте трохи, я чаю вам… Выглядите совсем плохо… Не уходите только… — скорее всхлипывает, чем говорит.       И сразу засуетился: чайник с горячей водой достал откуда-то, чай заваривать начал. Надо отвлечься, а то с ума так сойти недолго. Всё таки, это, может, просто домовой побаловаться захотел немного, да про Бинха напомнить тоже.       Лихорадочно Тесак соображает, что вообще сейчас творится.       Должно быть действительно нечисть играется… А может ЛесанХристофорыч и в самом деле решил проведать своего помощника? А то ведь через какое-то время после смерти своей, он раз приснился ему, да не разговаривал, лишь смотрел сожалеюще. Понятное дело, писарю потом ещё грустнее было. Тесак писал об этом Гоголю, с которым всё ещё общается, но тот всего-навсего отослал ему одно короткое письмецо, где говорилось о том, как Николаю жаль, как он сам скучает по Бинху; в конце настрочены быстрым почерком извинения. Степану оно показалось обидным (хотя, может и вправду просто показалось, он даже его не перечитывал — закинул в ящик конторки, да и всё), ведь это не у господина следователя погиб самый близкий человек! Не он проработал с этим немцем почти десять лет! Прогоревал писарь какое-то время, да понял, что дальше жить нужно. Зачем Диканьке ещё один пьяница? Бомгарт сам за всех отлично справляется.       Сейчас — Велесова ночь в конце-то концов, вот и решил Бинх напомнить о себе. Иронично, как говорят в Петербурге. В духов не верил, а всё же стал им.       Эх, если бы только начальник знал, о чём Тесак сейчас размышляет, то писарь одним подзатыльником бы не отделался. Тихий смешок слетает с его губ. Он ведь не сходит с ума? Не рад будет новый полицмейстер в жёлтом доме оказаться, на кого он тогда хутор то оставит?       — Да что же это такое?! — повысил голос Александр Христофорович и стукнул по столу кулаком, сразу же скривившись от боли.       Ну, а серьёзно, какого беса? Ему кто-нибудь объяснит, что происходит? Самочувствие просто отвратное, да и помощник головой, похоже, тронулся. Мёртвым начальство своё посчитал! Ну где ж такого он нашёл?       А может, это с Бинхом что-то не то?       Степан аж подскакивает от такого резкого звука. Поспешно осматривает главу полиции «мёртвую», пытаясь найти всевозможные признаки, указывающие бы на то, что на самом деле всё это видение, ну или чёрт так шутит. Парень кладёт холодную ладонь начальнику на лоб.       Нет! Это вправду ЛесанХристофорыч! Тот самый, тот, кто постоянно грозился навесить пару тумаков за его рассказы о нечисти всякой! Правда, сейчас ему как-то не очень…       — А-кажется, жар. Так, ост-т-таньтесь сидеть, я сейчас…       — В смысле? А объяснить ты мне ничего не хочешь?       Ну даже если… ну чисто предположить, зла себе не желая, может, он и взаправду… ну там, непонятно где, антиоживился? Как Степан сказал?       Глава полиции качает головой, прогоняя эту мысль.       «Ведьма на лошади меня убила, ага, так и поверил, ну и бредятина».       Степан притащил две кружки с горячим чаем. Немец хмурится. Степан, повернув голову, бросил взгляд на зашторенное окно, сквозь которое сочился противный свет; затем посмотрел на Бинха, в смятении сидящего на стуле, недоумённо прожигающего взором деревянный стол.       — Вы… ничего не помните? Сов-совс-сем ничего? — лепечет парубок дрожащим от волнения голосом.       Воздух в участке, несмотря на слабое тепло печки, которое совершенно не чувствуется бывшим полицмейстером, кажется сырым и студёным, пропитанным запахом гнилой листвы и промёрзлой глины. Бинх ёжится, сжимает кулаки, ощущая под пальцами знакомые мозоли, шрам от старой сабельной царапины. Всё то же самое, это — его тело.       Христофорыч что-то неразборчиво мычит. Говорит, чуть погодя растерянно:       — Не помню…       Воспоминания… попытки вспомнить хотя бы что-то вызывают лишь боль, острую боль, словно в виски тычут раскалёнными иглами.       «Так, спокойней. Нужно просто поразмышлять чуток, и всё проясниться». Он делает вдох, но есть ощущение, что так необходимый кислород не доходит до лёгких, а лишь застревает комком где-то в горле.       — Ты не мог бы мне всё рассказать? — Бинх изо всех сил старается звучать более-менее внятно.       Чья-то собака гнусаво завыла с улицы.       Ливень усилился, барабаня по крыше участка.