Паль

                                                                     И встретишь ты, когда

не ждешь, и обретешь не там,

где ищешь.

@Алиса Мочалова

      Они познакомились в поликлинике, куда Филипп, как простой смертный, вынужден был явиться, чтобы закрыть больничный. Поликлиники Фил не любил. Очень сильно. До отвращения. Вполне себе отдавая отчёт почему.  Всё его детство прошло в подобных этим унылых коридорах, бесконечных ожиданиях, утомительных очередях, бессмысленных часах созерцания отвратно-наивных рисунков на стенах. Фил помнил их так отчётливо: Иван Царевич, лягушки, стрекозы — это в районной. В больницах не более искусные медведи, попугаи, жирафы. В стационаре — диснеевский Микки и бурундуки Чип и Дейл. Всегда ледяная рука матери, сжимавшая слишком сильно его ладонь, её быстрый голос, повторяющий везде, словно мантру, одно и то же: «Пожалуйста, доктор, посмотрите на него...»         А дальше по накатанной: анализы, иглы, рентгены, унизительное раздевание, чужие шершавые пальцы на коже, одинаковые расспросы, неинтересные безликие игрушки, чаще всего не по возрасту, чуть ли не погремушки, прикосновения, снова анализы. И так раз за разом, раз за разом. Всегда от почти плаксивого: «Пожалуйста, доктор посмотрите» до итогового: «Женщина, он совершенно здоров!» И, как вердикт, с негодованием, материнское: «Дилетанты, я жалобу буду писать. Мой ребёнок страдает, а вы штаны тут просиживаете на наши налоги!»       Фил и правда страдал. Но не от мнимых недугов, а от собственной жизни, беспросветной и скучной. От загубленного полностью детства и от очень раннего осознания причин происходящего с ним.       Возможно, когда-то, до его появления на этот свет, мать Филиппа была счастлива, может даже, любила. Может быть. А может быть — нет. Он никогда этого не узнал, как ни пытался. Мать не рассказывала ему о себе, о своей жизни до его рождения. Не говорила и об отце. Этого он тоже никогда так и не узнал. Чей он?       Когда Фил был совсем маленьким, он часто фантазировал на эту тему. Мечтал, что вот однажды придёт он из школы, а его у подъезда ждёт высокий, добрый мужчина в пальто. Этот чудесный мужчина обнимет мелкана Фильку и скажет: «Сынок, поедем со мной. Хочешь?»       О-о-о-о, как же Филька хотел! Очень. Очень-очень хотел! Куда угодно! Хоть на северный полюс к медведям, лишь бы подальше от игл, шершавых пальцев, ненужных лекарств и бесконечно убивающих-любящих встревоженных материнских глаз: «Ты в порядке? Ты опять что-то бледный...»       Но мужчина в пальто (почему-то в фантазиях Фила он всегда был именно в двубортном длинном пальто) так и не появился. И Филипп продолжал жить в своём стерильном аду, где нельзя было ничего. Совершенно. Одному на улицу — нет. Мяч — нет. Телевизор — испортишь глаза. Компьютер тем более — к глазам ещё и отупеешь совсем. В магазин сходить — не хватало ещё, чтоб тебя там избили. Посидеть на балконе — продует.  И как приговор, всегда одно монотонно: «У тебя же есть скрипка».       Скрипку Фил ненавидел до дрожи. Что впрочем, ему не помешало стать если уж не виртуозом, то определённо мастером, крепким исполнителем и золотым медалистом —выпускником лучшей музыкальной школы в городе. А после позволило сменить инструмент, безжалостно его променяв на волшебную дирижёрскую палочку. Но это всё будет позже. Потом. После многолетнего труда и ненависти! После множества часов, месяцев, лет ежедневных, привычных, как сердцебиение, репетиций, муштры, сбитых пальцев и да... ненависти. Он был ей полон. У Фила не было дара, но была безупречная техника и упрямство. И это, пожалуй, единственное, за что он мог бы сказать матери спасибо, потому что в итоге карьеру и имя он сделал себе именно благодаря чёртовой скрипке.       Впрочем, вряд ли хоть кто-то когда-нибудь его в чём-то подобном мог заподозрить. На сцене, на любой, хоть маленькой, хоть большой, Филипп был безупречен, улыбчив, строг, но приветлив со всеми. В нём было много того, что называют порой отрицательным обаянием. Харизма, холодная, но притягательная. Фил был из тех, о ком говорят: «Он сделал себя сам». И так и было. Фил сделал. Он придумал себя! Выточил, заострил, огранил. И это не было даже маской, ведь её надевают, когда хотят что-то скрыть. Фил не хотел скрыть себя. Потому что скрывать было нечего. Его не было. По-настоящему Фил не существовал. Был только когда-то тот испуганный мальчик, а потом ненавидящий весь мир парень и вот теперь — блестящий мерзавец, в меру талантливый, по-своему аристократичный, в хорошем смысле роскошный и сдержанный. Никто никогда не поверил бы, что этот человек неделями не убирает свой дом, потому что не выносит стерильность, что это он, такой разумный и рассудительный, презирает до дрожи всё, что связанно с медициной, порой до абсурда, не желая принимать даже простейшие препараты от ОРВИ, что, будучи безукоризненным музыкантом, мастером своего дела, он холоден к музыке и успеху, что она ему принесла, и, являясь в глазах других галантным, красивым мужчиной, по возможности сторонится женщин, всех, без исключений, сводя общение с ними к рабочему минимуму. Что это он, всегда такой элегантный и стильный, вынужден прятаться в капюшон задрипанной спортивной куртки каждую субботу, нанося визит на Пряжку*, и это он стоит весь из стекла и гвоздей, с каменным лицом очередь перед дверью в психоневрологический стационар, чтобы отдать передачку: зефир, печенье, мёд, сигареты (не более двух пачек за раз), сок, вода, смена одежды и полотенец. Дежурный досмотр на запрещёнку, но Фила знали давно и доверяли, так что — просто формальность.       — Сегодня она ничего. Может, зайдёшь? — по-свойски, тоже стандартная фраза от медсестры на приёмке.       — В другой раз, — сухо отвечал Фил. Не всегда так. Иногда он всё-таки заходил и мучительные тридцать-сорок минут сидел возле матери — койка у окна, в палате одиннадцать человек. Зелёные стены. Опять. Шарканье, крики порой. Всё тот же запах разбавленной хлорки.       — Ну как ты? В следующий раз мармелад принеси. Ешь чеснок, сейчас весна, все болеют, а ты всегда был такой слабенький...       «Нет! — хотелось кричать Филу, что было сил. — Нет! Не был! Никогда я не был слабым, не был больным, не был, не был!» — ему хотелось кричать и трясти её хрупкие костлявые плечи, высказать хоть один-единственный раз, как он всё, всё это ненавидит. Её! Её ненавидит! Себя! Ту паршивую жизнь, что была, и которая всё ещё преследует его, как ни пытайся от неё откреститься. Годами! Годами он ходит сюда, в это чёртово гиблое место, каждую субботу как на голгофу восходит на третий этаж, стоит очередь, слушает эти вопли в палатах, бубнёж сумасшедших и фальшиво-ласковые при посетителях голоса персонала, который он весь уже давно знал по именам и даже доставал им билеты на хорошие постановки, чтоб замаслить, чтобы они были помягче к ней. К ней!       «Она молодец, такая чистюля, может, отведёте её в общую комнату, Филипп Сергеевич, посмотрите телевизор вдвоём? Одна она почти не выходит».       И Фил плёлся по коридору, пряча взгляд от окружающего безумия и распада, шёл, мгновенно измученный и уставший, и ноги словно наливались свинцом, шёл в большой зал с расстроенным фортепьяно и телевизором на полстены, где сидели другие такие же, как он, посетители — незнакомые друг другу люди, но объединённые общей бедой и бессилием. Родные им когда-то уже почти тени в застиранных блёклых халатах сидели смиренно-заученно рядом, такие тихие и послушные, такие... пустые. Почему всё это так страшно, так серо? Почему он не мог перестать винить себя год за годом, год за годом просто за то, что родился. У этой... Лечила его, таскала везде за собой, пичкала его тело и разум ядом своих безумных иллюзий, а потом сама стала жрать горстями таблетки и поехала крышей совсем. Шесть попыток суицида, постоянные истерики, угрозы, скандалы, потом апатия, депрессия и новый круг. Здесь, на Пряжке, ей самое место, она здесь уже тринадцатый год, и именно тут был её дом. Иногда, редко, может, раз в год, её выписывали, и Фил её забирал, привозил в свой дом, старался предоставить уход, но... Всегда всё заканчивалось одинаково. Через неделю, не больше двух, мать начинала вначале плакать без остановки, потом кричать на него какой он неблагодарный, никчёмный, жестокий, а потом грозилась выйти в окно или включить везде газ, когда он уйдёт. Иногда она его била, бросалась как дикая кошка, готовая растерзать своё неудачное потомство. Фил вызывал скорую, и её увозили. Всё. Круг замыкался. На шее у Фила. Как кандалы. Он всегда был её рабом. Рабом безумия и истерик.       После этих визитов на Пряжку Фил мылся как одержимый, скрёб тело чуть ли не наждаком, словно желая отмыть этот запах и унылые лица с себя. Отмывался, а потом пил и ехал в клуб. И только там отпускал немного себя. Там он вновь становился тем Филом, которого мог сам терпеть. Холёный, успешный, по-своему, но красивый, сексуальный, распутный, немного игривый — свободный. Ничего ординарного, серого, чистого, ничего громкого и больного. Секс, плоть, похоть, блеск, губы, коктейли, дым сигарет, простецкая музыка, горящее пламя глаз — не всегда в фокусе, томные разговоры, быстрый отсос, долгий отсос, танцы, «Ко мне или к тебе?» Фил предпочитал к себе не водить. Ехал никогда ничего не боясь, трахался упоённо, с азартом. Много, с разными. Возьмись он посчитать, то не смог бы — сбился бы на второй сотне точно.       Они пели под ним, подчинялись, стонали, просили, хотели, влюблялись, любили. А он их нет. Никогда. Всерьёз нет. Разве что, может, однажды. Попробовал изобразить. Поверил, что выйдет. Хорошенький парень, правильный, умный. Но не срослось. Внутри Фила не было ничего. Только яма, бездонная, бесконечная, не заполняемая ничем. Он не мог никому ничего предложить, дать, подарить. К слову, и сам не просил и не ждал. Любовь? Наверное, существует. Привязанность. Счастье момента. Страсть. А потом скука, претензии, чужие капризы, контроль. Все жаждут контроля! «Ты мой и больше ничей!» «Ты должен». «Ты можешь». Ты любишь! А Фил был пустой. Полый. Красивый удачный фасад, а внутри эхо. Он сам не мог бы ответить, что ему нужно, что нравится, а что нет, что он любит. С ненавистью было гораздо проще, понятней. Здесь он знал всё о себе. Он и был ею. Этой ненавистью.       Но Фил не был зол. Его вообще мало что волновало, но при этом в нём жила острая, разрывающая порой изнутри потребность — чувствовать. Накал, взрыв, эйфория. Может, поэтому он так охоч был до секса. На какое-то время ты не думаешь ни о чём, кроме собственного наслаждения, испытывая оргазм, теряешь себя совершенно на краткий блаженный миг. Миг. И каждый раз будто новый. Секс, музыка, партитуры, хор, театр, секс, секс, проклятая Пряжка. Его жизнь как сбившийся пульс, неровный, мерцающий, нестабильный — то слишком медленный, то чересчур быстрый. Бесконечная аритмия. Для дирижёра вполне иронично. Вдвойне, с учетом того, что Фил мнил себя королём иронии и боле всего любил применять именно этот жизненный нарратив для себя.       Вот и теперь, сидя в хорошо проветренном, ионизированном коридоре сорок восьмой поликлиники, он с усмешкой думал о том, как нелепо сидеть на выписку в месте, кишащем заразой, рядом с кашляющим мужиком, полудохлой на вид бабкой и... улыбающимся напротив парнем. Его Фил заметил и выделил. Парень был молодой, симпатичный, кажется, из разряда тех, кто очень хорошо знает о своей привлекательности и не дурак этим пользоваться. Яркий, рыжий как бес, и во взгляде, который был нахально направлен прямо на Фила, бегали волки.       «Занятно», — подумал Фил и отвёл глаза, но спустя пару мгновений вновь посмотрел и наткнулся на тот же нагловатенький прищур. В упор. Фил проделал этот трюк с гляделками несколько раз. Парень не отводил взгляда. Понятно. Что ж, Фил не против лёгкого флирта, даже пусть и в таком совершенно не подходящем, неожиданном месте. Впрочем сам форсировать он не собирался. Не было настроения, он всё ещё ощущал себя немного разбитым. Подорванный иммунитет, вечный стресс на работе, бездарный флейтист, которого взяли по блату, и теперь он портил Филиппу гармонию всего оркестра, разгульная жизнь, может, последствия гребаного ковида. Так ли важно, почему ты болеешь, когда болеешь. А Фил в этот раз и правда болел, затяжно и противно, с соплями и ломотой, кашлем, ознобом. Острота спала, но мутность осталась. Надо было вернуться к работе. Театр не отпускал его. Театр — это болото. Прекрасное, но болото.       Лампочка над дверью мигнула, рыжий парень встал — среднего роста, скорее даже высокий, очень худой, левая рука как-то безжизненно висла вдоль тела. Прошёл в кабинет.       «Ну вот и ладно», — подумал Фил. Всё равно на его вкус мелковат, маловат, хотя лицо интересное, ну и рыжих ещё у Филиппа не было.       Парень пробыл в кабинете недолго, Фил зашёл следом и на десять минут совершенно забыл о нём. Скупо, нервозно пообщался с женщиной терапевтом. Вытерпел стетоскоп и холодные пальцы. Ох, как же он до дрожи это всё не любил. Всё и всех. Эти женщины... Мать была женщиной. Все врачи всегда были женщины, учителя тоже. С него точно было довольно. Женщин. Говорят, что мир — это мир мужчин. О, какая же фальшь! Мир — это женщины. И их очень много. И все они не нравились Филу, будто каждая тайно имела над ним какую-то власть, которой он был не в состоянии сопротивляться.       Фил принял рецепт на укрепляющие витамины и поспешил ретироваться. Кабинет его угнетал. Он вышел и, нащупывая в заднем кармане номерок от гардероба, двинулся по коридору до лестницы в холл. У дверей стоял тот самый парень. Теперь Фил разглядел его лучше. Огненно-рыжий, красивый и да, совершенно точно знающий о своей красоте. О том говорил нахальный взгляд голубых светлых глаз и ухмылочка, пересекающая лицо.       — Потрахаемся? — нагло изогнулись тонкие губы, и парень протянул Филу бумажку — измятый номерок из регистратуры, на котором были выведены с наклоном цифры — номер его телефона.       Фил опешил. Такого он точно не ожидал. Даже и не подкат, а вызывающая бесцеремонность, бесстрашие, дерзость. И конечно, ему понравилось. Словно требование, а не запрос. И это пламя! Фил взял бумажку и молча сунул её в карман, хотел было что-то сказать, но парень рывком открыл дверь и побежал по лестнице вниз. Догонять Фил, конечно, не стал и, возможно, вообще позабыл бы об этом всём, но ничто так не манило его в парнях, как абсолютная уверенность, чувство всевластия и самовлюблённость. Он и сам был такой, и ему нравилось это в других. Может, это отчасти бравада и показуха. Но такое магнитом влекло Фила, а попадалось до крайности редко.  В основном все были рафинированные в этом плане, тактичные, деликатные, смущающиеся, ну или пьяные и отважные потому.  Но смелость в клубе по пьяни и то, что произошло в коридоре поликлиники — разные вещи. Разные ощущения от поступка. Поэтому на следующий день Фил позвонил по указанному номеру, назвал свой адрес и впустил в свою жизнь Паль. Так тот представился в первый раз.       — Не люблю своё имя. Зови меня Паль.