Паль

В мире мертвых эмоций и мертвого времени — Ты раздетый ребенок, забытый на севере, Неподвижный в огромной космической бездне, Уязвимо бессильный под взглядом созвездий. И паришь… Невесомость не больше, чем чувство, Ледяного пространства прекрасная пустошь. Ты паришь… Ты Парис, нашедший Елену, Ты Париж — по тебе разливается Сена: Опускаешься в ил, наблюдаешь, как плавно Рыбы лун разноцветных вверху проплывают. Чешуя их похожа на снег венценосный После ядерных зим или гибели Солнца. Все так пошло и просто, легко и безлично. Если тело разбить — можно выстругать спички. Ты паришь и паришь — без земного скафандра Из стеклянных безумств, наготы и урана.

В мире мертвых эмоций — в тебе сердцевина:

Черный угольный лес свои дебри раздвинул, Но в сгоревших ветвях, как на траурном платье - Загораются новые свечи галактик!

@Юлиан Алфей

                                                                                                                       Фил шёл по длинному коридору, нарочно замедляя шаг. Он знал, что его ждёт впереди за одной из этих одинаковых ненавистных дверей. Рука его, сильно сжатая рукой матери, почти горела, и ему казалось, что он всё бы отдал сейчас, лишь бы случилось чудо или, наоборот, катастрофа, и всё это прекратилось. Когда-нибудь это же прекратится?!       Ему девять, и он знает о себе и о мире уже слишком много. Знает, что мир изменчив, жесток и беспросветен, и он в нём — никто. Но в чём Фил был уверен, так это в том, что всё конечно. Всё когда-нибудь заканчивается. Уроки, задания, музыкалка, обед, боль... всему приходит рано или поздно конец. Надо просто терпеть. Надо дождаться. Но не всегда выходило, не всегда получалось. Ему было девять. И терпеть не было больше сил. Он упал резко на пол и истерично забился, словно в припадке.       — Не хочу, не хочу, мама, не надо, я не хочу! — кричал он, и все смотрели. Смотрели кто удивлённо, кто с опасливой жалостью, а кто с раздражением. Мать остановилась и грубо дёрнула его за руку вверх, но Фил был тяжёлый, он уже давно не малыш, и он остался лежать на полу и кричать, реветь, биться. Хотя бы это он мог. Биться!       — Вот, пожалуйста, доктор, — зло прошипела мать, обращаясь к врачу, вышедшему на крики из кабинета. — Я же говорила вам. Теперь ещё и припадки. Посмотрите на него, доктор.       И после, уже в кабинете, весь трясущийся Фил слышал снова и снова, всегда, раз за разом, одно и то же, одно и то же: «Доктор, пожалуйста, посмотрите».       Чёрная яма, туман, всё замельтешило, и теперь Фил, уже взрослый, сегодняшний, видел себя сидящим на неудобном стуле и слышал, не узнавая, собственный голос: «Доктор, пожалуйста, посмотрите». Те же интонации, та же плохо скрываемая мольба и надежда, тот же страх. Липкий, противный.       «Доктор, пожалуйста, посмотрите...»       И вдруг лёд. Отвесная глыба, и Фил скользит по ней вниз, не имея возможности ухватиться, остановить этот скат. Он падает, падает, падает. И кричит. Пальцам пронзительно больно — лёд колкий, холодный. Не за что зацепиться. Фил кричал, так кричал... и проснулся.       Проснулся от того, что почувствовал руки у себя на лице. Не лёд. Тепло. Тёплые руки, ласковые.       — Фил, Фил, — и голос, будто издалека, но совсем рядом. Так близко. Так спасительно близко. — Фил. Фил... Филипп!       Фил резко сел в постели, пытаясь вдохнуть полной грудью. По щекам лились слёзы и страшно раскалывалась голова.       — Фил, Фил, ты что? — почувствовал он ладони на своей спине и прикосновение к волосам. Володя вжался в него со спины, словно держал. Он держал его, гладил и испуганно повторял: — Фил, всё хорошо. Эй, малыш, слышишь, всё хорошо. Ты чего? Я здесь, всё нормально. Это просто кошмар, всё в порядке. Просто кошмар. Принести тебе воды?       Фил кивнул и тряхнул головой. Просто кошмар. Сон. Но и не сон. Скорее воспоминание. Старое и новое одновременно. Схожее.       Володя принёс с кухни воды, и Фил жадно выпил, откинулся на подушку и уставился в потолок.       Она всегда говорила одни и те же слова: «Доктор, пожалуйста, посмотрите». Фил сам произнёс их недавно. И, возможно, ему предстоит их говорить не раз и не два. И он вдруг понял, так страшно и очевидно, так болезненно чётко, до рези в глазах. Мать любила его. По-своему, ужасающе, но любила. Просто не могла по-другому. Судьба. Рок. Болезнь. Но любовь, исковерканная, нездоровая и жестокая, всё же была.       Фил притянул к себе Володю и обнял, вжался в него, уткнулся ему в волосы.       — Я люблю тебя, — тихо сказал он и сильнее зарылся лицом в рыжие спутанные вихры. — Я люблю тебя.       И сейчас это тоже ощущалось чем-то не очень лёгким, здоровым, скорее необратимым и роковым. Но он любил. Просто любовь его не была сказочной, но опредёленно являлась чудом. Их любовь.       Фил иногда думал, что это так странно — они. Вот они! Оба. Вместе. И друг для друга. Их встреча случайность. Они нигде никогда бы не пересеклись, если бы не тогда. Один день, пара взглядов, с десяток минут и несколько странных решений — и мир перевернулся. Теперь Филу казалось, что он чувствовал это определение сразу, его будто сразу же тянуло в эту воронку. Их обоих тянуло. Невозможно сопротивляться судьбе. И невозможно сопротивляться любви. Они оба сдались. Володя чуть раньше, как теперь уже знал Фил, а может, и он сам любил его почти сразу.       — Мне нужно сегодня кое-что сделать, — после завтрака сказал Фил Володе.— Я ненадолго.       — Сегодня? — удивлённо выпрямился Володя, закрывая дверцу посудомойки. — Куда? Завтра же такой день. Ты забыл?       — Конечно, я не забыл, — улыбнулся Филипп. — Я вернусь и буду готовиться, как и планировал. Я быстро, туда и обратно.       — А это кое-что не может подождать? — свёл брови Володя. — Ты столько работал. Это твой день.       — И он не перестанет быть таковым, даже если я сегодня отлучусь на пару часов, — налил себе ещё одну чашку кофе Фил.       — Но ты ещё не выбрал одежду для приёма после. И не собрал свои папки. У тебя всё разбросано как всегда. И вообще... Лучше бы отдохнуть.       — Ты паникёр и зануда, и папочка, — засмеялся Фил и притянул Володю за пояс пижамных штанов к себе, поцеловал сладко-кофейно. — Выбери пока для меня что-то сам для приёма. А вечером я соберу папки, приму ванну, успокоительное или что ты там ещё рекомендуешь мне сделать...       — Я рекомендую не ебать мозг накануне премьеры, — округлил глаза Володя.       — Себе или тебе? — вскинул иронично бровь Фил.       — Всем, — скривился Володя, — Классика или гранж? — спросил он, высвобождаясь из объятий.       — Для приёма? — уточнил Фил, и Володя угукнул. — Тогда классика.       — Не советую, — ехидно сузил Володька глаза.       — Тогда подбери два варианта, и выберем вместе, когда я вернусь.       — Куда ты поедешь? — спросил Володя, видя, как Фил собирается, надевает простые джинсы и зипку.       — На Пряжку, — сухо ответил Фил       — Да еб... — закатил глаза Володя. — Да нахера? Почему сегодня-то?       — Мне надо, — твёрдо ответил Фил. — Работай, — посмотрел он на Володю ласково-строго, — У нас много дел. И, кстати, не вздумай съезжать. Ты поедешь со мной, и это не обсуждается.       — Ага, — хмыкнул Володя. — Буду прям первая леди.       — Первый джентльмен, — поцеловал его бегло Филипп и, взяв ключи от машины, вышел из квартиры.       — Придурок, — дёрнул плечами Володя и улыбнулся. Ему было приятно, когда Фил неделю назад сообщил, что берёт его с собой на приём после премьеры в Империал-холле, но и тревожно. Даже по его, Володиным меркам, Фил вёл себя неосторожно. Мало ли что. Богема богемой, и приём для своих. И, конечно, сами они не станут вести себя вольно на людях. Но всё же... Репутация. Разговоры. Косые взгляды. За себя бы он не волновался. Но Фил. Совершенно без тормозов. Теперь Володя это хорошо знал. Человек-стихия. Человек дела. Поступка. Человек слова. Володя никогда не мог ему сопротивляться. Да и не хотел. Его жизнь стала подвластна одному богу. И имя этого бога — Зебницкий Филипп.       Сентябрь выдался мягким, практически летним. Фил всё ещё мог иногда ходить только в футболке. Искрилось солнце в вечно мутной воде Мойки, и плавали утки у камня набережной. Фил припарковался. В этот раз он ничего не закупал. Он приехал только поговорить с врачом, не как визитёр, но посоветоваться.       Сегодняшний сон. Мелочь. Не откровение. Но некий импульс. Громкий аккорд. И он был Филом услышан. Решение — сложное, долго ждавшее, откладываемое, почти невозможное до этого дня. Но время пришло. Всё всегда происходит тогда, когда необходимо. Филу не нужно было выбирать до сих пор, но вот пришлось, и теперь этот выбор для него был так же очевиден, как то, что солнце восходит всегда на востоке.       Проходная. Холл. Икона над аркой. Фотографии пациентов на каком-то показательном мероприятии. Не работающий пока гардероб. Коридор. Слякотно серый. Лестница. Три пролёта. Железная дверь. Звонок. Не день посещений, и поэтому никого, но день приёма лечащего врача.       — Григорий Петрович, — вошёл в кабинет Фил и, поприветствовав врача, сел напротив, — я к вам по делу и за советом.       — Слушаю, — внимательно посмотрел врач на Филиппа. — Жалоба? — буднично спросил он.       — Что вы, нет, — отмахнулся Фил сразу, и врач явно облегчённо расправил плечи и даже слегка улыбнулся. — Помните, вы мне не раз говорили, что я могу отказаться от опеки над матерью? — начал Фил, и врач кивнул головой. — Так вот, я решил воспользоваться вашим советом.       Григорий Петрович откинулся в своём кресле.       — Женитесь? — предположил он.       — Уже, — улыбнулся Филипп.       — Что ж, это так часто бывает, — понимающе протянул врач. — Вы правильно делаете, Филипп, — твёрдо сказал он и встал с места, взял в руку большую бутылку с водой и стал поливать цветок на подоконнике. — Вашей матери будет всё хуже и хуже. Это, к сожалению, факт, и мы тут бессильны. Вы, конечно, могли бы и дальше стараться и что-то делать. Но это пустое. Выбирайте себя, — посмотрел он на Фила весомо. — Жена, дети... Идите вперёд.       — Что мне предстоит? С чего надо начать?       — Процесс это трудоемкий, много бумаг. Поскольку она сейчас здесь у нас, то вам будет полегче в том плане, что все анализы и заключение мы предоставим. Вам останется соцзащита, судебное заключение, и потом надо будет ждать решения и путёвку в интернат. В случае одобрения будет переоформлена пенсия и выписка из жилья, и прочие юридические нюансы. Опекуном будет главврач интерната, а вы им быть перестанете. Это небыстро, и побегать придется. Но, думаю, у вас всё получится. С учётом её состояния, отказ вряд ли грозит. Вы точно решили?  — врач посмотрел без давления, но внимательно-строго.       И Фил выдержал этот взгляд. Он был уверен. Он выбрал. Врач сказал: «Выбирайте себя». Но Фил выбирал не себя. Он выбрал Володю. Он хочет и будет жить теперь для него. Володя будет и есть для него приоритет. Его цель. Смысл. Они пойдут дальше. Фил знал, что многие его б осудили, он знал эти доводы наперечёт, он их сам себе всегда приводил. Долг. Ответственность. Благодарность и совесть. Всё это так. Но всё это спорно. А теперь и неважно. Даже ничтожно неважно. Был только Володя. И жизнь — одна на двоих. И он выбирает её. Эту жизнь, эту ответственность, этот долг.       — Я решил. Давайте начнём.       — Хорошо. Тогда мы постепенно соберём все анализы, подготовим вам заключение, и после вы пойдёте по нужным инстанциям. Я вам сообщу, когда будет готово, но, думаю, это займет две-три недели.       — Хорошо, — встал с места Филипп. — Не буду вас больше отвлекать.       — Вы зайдёте к ней? — спросил врач. — Я думаю, лучше сообщить эти новости вам, а не чтоб кто-то другой.       — Сегодня нет приёма, — замялся Фил.       — Я проведу, если хотите, — накинул на плечи белый халат Григорий Петрович.       — Да... Хорошо... — внутренне сгруппировался Фил. Он не планировал это сегодня, но понимал, что врач прав, и откладывать лучше не стоит.       Григорий Петрович открыл железную дверь в отделение, кивнул при входе сидящей недалеко санитарке.       — Это к Зебницкой. Мы ненадолго, — походя сказал он. — Вы в палате поговорите, или вывести её в столовую? — обернулся он к Филу, который по обыкновению в этом месте сразу словно скукожился и закостенел.       Пациенты ходили по большому широкому коридору — одинаковые халаты, неопрятные волосы, пустые глаза. Не у всех, но у большинства. Старые и молодые женщины, и во всех чувствовалась отрешённость, словно они все были наедине только с собой. Очередь в душевую. На диванчиках вдоль коридора иногда попадались читающие журналы старушки. Совсем древние. Многих Фил знал в лицо. Контингент тут не менялся годами. Имён не знал, нет, но в лицо отличал. Серые лица, безжизненные, словно в них не было крови. Апатия. Тишь во взгляде. Отсутствие внятной мысли, иногда злость. Гневных тут тоже было немало.       Григорий Петрович с помощью медсестры вывел мать Фила к столовой, сопроводил.       — Мы вас оставим минут на десять, — обратился он к Филу.       Фил сел за стол, покрытый клеёнкой в осенний кленовый листочек, и посмотрел на мать.       — Мам, — позвал Фил, и она словно очнулась на краткий миг, остановила на нём мутный взгляд.       — Если ты подашь на развод, я убью и себя, и Фильку, ты так и знай, — прошипела она, и Фил дёрнулся, вцепился в край стула.       — Мам, это я, Фил, — тихо сказал он, рассечённый её словами напополам. — Ты, наверное, меня не поймёшь... — свёл он болезненно брови. — Я теперь буду приходить реже. Я больше не буду твоим опекуном. Мам? — он пытался понять, слышит она его или нет.       — Да глаза б мои на тебя не смотрели, выблядок ты проклятый, — разразилась тирадой мать. — Одна пизда да гулянки у тебя на уме. Ребёнок не нужен. И я не нужна. Ненавижу тебя! Чтоб ты сдох, гниль такая!..       Фил шумно выдохнул, понимая, что всё бесполезно.             — Мам, я знаю... Я знаю, что ты меня когда-то любила. Я теперь это лучше стал понимать, — едва смог произнести он. — Прости меня. Я не могу... — и он встал и ушёл, в коридоре махнул Григорию Петровичу и, не задерживаясь, пошёл к двери.       Кончено. Хватит. Это прошлое. Чужое прошлое. Боль. Утрата. Чужая жизнь и ошибки. Он не готов отвечать за них. У него немало своих. Но он хотел жить и любить. И теперь это было возможно. Наконец-то возможно. Просто жить и любить.       А дома пахло горячей кукурузой, и свет лился из окон, звучала музыка, и везде разбросаны вещи. И был Володька в коротких шортах и рваной майке, с кукурузиной в руке и босой, золотистый, румяный, весь как яблочный спас и тёплый, как ворох рыжего сена.       Фил вошёл в дом и почти физически ощутил, как рвётся позади него чёрная нить паутины, как свободнее стало дышать, как солнечный свет вскрывает грудь и заполняет всю плоть. Он шальной, он горячий и пряный, упрямый и вздорный, шумный, дерзкий, ласковый — долгожданный. Он и есть этот свет.       — Ну что, господин ассистент? — смеялся Фил, игриво дёргая резинку на шортах Володи. — Подобрал мне наряды?       — О-о-о, да! — ликующе просияли глаза Володи. — Это будет разнос!       — Мне уже страшно, — целовал его запальчиво Фил.       — Да погоди ты, — крутил головой Вовка. — Ща покажу. Ты будешь такая у меня пикма, все сдохнут.       Фил рассмеялся и пошёл вслед за Володей в хаос комнаты, в свет, в ворох одежды. Он был счастлив и лёгок, он был свободен и очень любим.       И эта любовь окрыляла его на премьере, взмывала его над оркестром и пела из дола сердца.       Эта любовь смеялась в антракте и жала Володьку к себе без стеснения.        Эта любовь благодарно, заслуженно принимала в нём похвалу на приёме и держала за руку крепко того, кто был важнее всего. Всех кругом.       Любовь дала силы и смелость пройти множество испытаний, препятствий в трясине бюрократических болот, спустя много недель получив результат.       Любовь написала письмо в клинику в Тель-Авиве, а до того оформила документы на сложный займ.       Любовь долго и тихо ждала смиренно ответа из Тель-Авива и, получив приглашение и «Мы склонны испытывать сдержанный оптимизм», любовь ликовала и не переставала надеяться, верить и вершить невозможное.       Фил жил и любил. И был счастлив.       Когда-то, казалось теперь, тысячи дней назад, он легко рассуждал о счастье. О том, что в привычном значении, общепринятом — дом, семья, благополучие, тихая старость — оно ему совершенно не надо, не интересно и чуждо. Что счастье — это вседозволенность, ярость, свобода, а не добровольная клетка обещаний и обязательств, надуманной, противоестественной верности и покоя. О нет! Он не такой. Он часами мог говорить о привлекательности одиночества, о его привилегиях, о радостях дикой необузданной жизни, высмеивать, иногда даже зло, все эти концепции вечной любви, желания гнездованья и стаканов, которые тебе подадут на смертном одре. Как же он ошибался! Как слеп был и глуп.       Теперь! Теперь он знал точно, без малейшей погрешности, знал убеждённо — что такое есть счастье. Он знал! И страстно желал его. Для себя. Для них.       И счастье оказалось очень простым.       Это когда у Володи не болит голова. Это когда он просыпается и открывает глаза. Просто открывает глаза, и этого уже, уже более чем довольно для беспримерного, всепоглощающего счастья Филиппа. Счастье — это его улыбка, порой едва уловимая, его тихий шёпот и громкий смех, самые нежные на земле руки и ласковый голос, произносящий: «Всё хорошо, иди сюда, идиот».       Счастье — это возможность быть рядом. С ним. До конца. Просто быть вместе.