Паль

От холода пальцы стынут, но ты неизменно смелый, останешься до последней, решающей битвы с миром. Как Элли сражалась с ведьмой, свирепой и злой Бастиндой, так ты будешь драться с ветром, кусающим больно кожу, искать без огня и света, все выходы из возможных. Идти по своей дороге, где штурманом — звезды в небе, пока не устанут ноги, забыв о воде и хлебе...

А я докурю сигарету, последнюю в этой вселенной. Развеет пепел по ветру, с востока потянет тленом. Я буду как в ''Гензель и Гретель'', на землю бросать окурки - последним тебе приветом. Греть руки в карманах куртки. И если нас только двое, и если мир мертв и душен - запомни: за смерть без боя, цена — в твою чистую душу.

И там, где уже не ловит, в сгоревшем дотла лесу, в мобильном найдешь мой номер, не веря, что я спасу. Но сквозь электронный гомон, сбив с Бога злорадную спесь, к тебе прорвется мой голос: держись, я уже здесь.

@Джио Россо

      Настроение, состояние Фила всегда в той или иной мере влияло на его исполнение и работу. И теперь, в свете новых событий его жизни, тех потрясающих изменений, многие коллеги заметили, что Филипп стал мягче, добросердечнее и спокойней. Он не перестал быть дотошным и импульсивным, язвительным и эксцентричным, но словно слегка сгладились острые окончания фраз, жестов, взглядов. Он стал работать более плавно и сдержанно, говорить и даже кричать порой тише, стал уступчив и всегда, всегда теперь торопился домой.       Лето вначале капало тёплыми дождями, потом обрушилось невыносимой жарой и частыми ночными грозами, а потом стало сходить на нет, готовясь к сезону ветров и багрянца. Фил кружил в такт с раннеосенней листвой между Империал-холлом, где вот-вот должна была состояться премьера оркестра, и родным театром, в котором он теперь выступал уже в большем количестве постановок. Но обилие работы не иссушало Филиппа, он был окрылён и не тревожился о предстоящих концертах.       Радовался своим успехам и Володя. Его обновлённый канал превзошёл все ожидания, и он купался в признании и восторгах. Тема отношений оказалась весьма популярной. Советы, их маленькие проблемы, сногсшибательный секс — ещё более сногсшибательный, чем был на самом деле, в описании Пали — обсуждения, всякая повседневная милота. Ко всему этому Фил очень быстро привык, к тому, что кто-то где-то его часто и подолгу усиленно обсуждает. Порой его это даже увлекало, порой раздражало, но он всегда читал все посты Пали, все мысли Володи — относился к его каналу так же серьёзно, как и он сам, и никогда не отказывал в любых авантюрах и съёмках, хотя по-прежнему и не раскрывал себя до конца. Володя всегда был при деле, трудился по-своему не покладая рук и почти ни в чём не зависел от Фила. Основные финансовые вопросы, конечно, были всегда на Филиппе, но себя Володя полностью обеспечивал самостоятельно, никогда не просил денег или чего-то иного, но подарки принимал с благодарной радостью и нередко делал их сам. Так претерпел значительные изменения гардероб Фила, его посуда и средства ухода, и весь дом был заставлен комнатными растениями. Фил смеялся порой, что теперь это не квартира, а оранжерея, оказалось, что Володя очень любит цветы, но только те, что в горшках.       Они нередко встречались с друзьями, и Володиными, и иногда Фила, каждый раз удивляя знакомых и вообще своей парой, и, главное, полным отказом от алкоголя и сигарет. Фил был строг теперь в этом вопросе и не позволял ни себе, ни Володе сойти с выбранного пути здорового образа жизни. Он даже привлёк Володьку ходить вместе в зал, хотя того интересовали там только бассейн и симпатичные задницы, но он позволял тренировать себя понемногу, и это стало давать результаты, которые и самому Володе были весьма по душе.       Им было комфортно вдвоём. Когда Фил хотел побыть один, порепетировать или просто почитать в тишине, Володя безропотно уходил в кухню, понимая, что личное пространство нужно обоим, но и Фил тоже всегда уважал желание Володи замкнуться в себе, своих мыслях и также ретировался, зная, что уже спустя пару часов его рыжий бес придёт ластиться и урчать, лезть нахально ему в штаны, лизаться и трахать его собою на любой поверхности их такого странного дома.       Всё было хорошо.       И лишь одно не давало покоя Филиппу. Мысль о том, что всё это может закончится в одночасье. Всё счастье, вся радость, любовь, жизнь. И его тоже. Фил знал, чувствовал теперь именно так — его жизнь равна жизни Володи. Он не сможет без него. Ни дня. Ни минуты. И нужно было что-то решать. Думать. Делать. Бороться. Нельзя делать вид, что этой проблемы не существует. И просто оградить Вовку от стресса, пьянок и никотина недостаточно. Нужно больше. Гораздо больше. Нужны надежда и план. Действие. И в сентябре, как раз в начале природного и театрального сезона, Филипп принял решение. Оно формировалось в нём долго и планомерно, складывалось из общей информации и возможностей, которыми он обладал. Но нужно было в первую очередь поговорить с Вовкой, и Фил знал, что разговор этот будет не из простых.       Он подготовился. Вечером накануне выходного дня по пути домой Фил купил очередную бегонию и любимый Володин десерт и, пока тот хлопотал над новым горшком и переставлял старые, чтоб освободить место «своей новой принцессе», Фил осторожно готовил почву для разговора.       — У тебя есть сегодня ещё дела? — начал он издалека, наблюдая, как Володя поливает новый цветок из изящной бронзовой лейки, которую сам же и купил пару недель назад.       — Я хотел набросать пост о том сериале, который мы досмотрели вчера. Он сейчас всем залетел, и обзор будет топчик, — не отвлекаясь, ответил Володя. — Но в целом дел нет. А что? Хочешь куда-то сходить?       — Нет, — покачал головой Фил. — Хочу поговорить с тобой кое о чём.       Володя тут же резко обернулся, и во взгляде его мелькнула тревога.       — Что-то случилось? — насторожился он. — Трахнул кого-то? — вскинул он озадаченно брови. — Я не приветствую, но прощу, — нахмурился он сердито.       — Никого я не трахнул, — рассмеялся Фил. — И не буду, — улыбаясь, подошёл он ближе, втайне наслаждаясь вспыхнувшей ревностью Володи, впервые так очевидно полыхнувшей в его глазах. — Разве что тебя чуть попозже.       — Тогда что? Уезжаешь? — всё ещё напряжённо спросил Володя, но взгляд его потеплел. — Я могу поехать с тобой, если что. Вести канал можно откуда угодно, и даже здорово куда-нибудь мотнуться вдвоем.       — Паникёр и выдумщик, — обнял его Фил и стал увлекать за собой на постель. — Я не уезжаю. И всё хорошо. Пожалуйста, не волнуйся.       — Тогда, пожалуйста, не еби мозг, — фыркнул ему в тон Володя. — Кто так делает вообще? «Мне надо с тобой поговорить» — передразнил он. — Все же знают, что после таких заходов всегда следует какая-то поебень обязательно.       — Не в этот раз, — усадил его ближе Фил. — Я хочу поговорить о тебе и о болезни.       Володя мгновенно нахмурился и высвободил свои руки из рук Фила.       — Нахрена? — свёл он брови.       — Потому что это меня беспокоит, — мягко говорил Фил. — Я хочу попросить тебя кое о чём и надеюсь, что ты поймёшь меня правильно и согласишься.       — О чем? — раздражённо спросил Володя.       — У меня есть друг. Хороший друг. Близкий. Он врач, и хотя не хирург, но он много лет проработал на скорой, а сейчас работает в частной клинике, и у него много знакомых и связей в их области. Я хочу...       — Перестань! — резко, жёстко отсёк Володя. — Прекрати, Фил. Я не хочу.       — Послушай, — снова взял его за руку Фил, готовый к такому отпору. — От тебя ничего не потребуется. Я прошу только показать мне все документы. У тебя же наверняка есть результаты анализов, снимки? Дай мне их, а я покажу всё это моему другу или тому, кого он порекомендует. Я просто хочу знать обо всём этом лучше и от лучших специалистов.       — Фил... — отвернулся Володя, — Ты не понимаешь...       — Я. Понимаю, — твёрдо ответил Фил. — Ты напрасно записываешь меня в дураки.       — Нет ничего хуже надежды, — посмотрел на него Володя, посмотрел так, как не смотрел уже очень давно — холодно. Лёд. Стужа. Отказ. — Я не хочу проходить через всё это снова. Думать об этом. Я счастлив. Я хочу быть с тобой. Только это важно. И только это мне нужно. Я люблю тебя. Давай, пожалуйста, закончим на этом. Нахер все эти бредни!..       — А как же я?! — вцепился в него взглядом Фил. — Обо мне ты подумал? Что, по-твоему, будет со мной?       — Будешь жить как и жил, — грустно улыбнулся Володя, но Фил резко одёрнул его.       — Не буду. Не смогу. Если с тобой что-то случится, Вов, я лягу рядом, — жёстко, почти грубо сказал он, и Володя оторопел, забегал глазами по его лицу.       — Фил...       — Не «Фил», — скрипнул голос Филиппа, и лицо его побледнело, он знал, очень хорошо знал, что говорит правду, что так и будет. — Я серьёзно, Володь. Я без тебя теперь жить не смогу. И не буду. Я просто не справлюсь. И даже пытаться не стану.       Володины губы приоткрылись, он будто пытался вдохнуть, но не мог, горло сжалось от страха и от тоски. Он всегда видел в Филе так много силы и воли, и власти, спокойствия и уверенности. Уверенность была и сейчас. Но вот всё остальное... Мир, его мир пошатнулся. Любовь сделала его уязвимым и беззащитным. Володя впервые посмотрел на Филиппа иначе, не как на опору, крепкую руку, железные нервы, не как на человека, который умеет, знает и может всё. Он увидел в нём брешь, трещину, слабость. И этой слабостью и был он — Володя. Он вдруг понял, как сильно они влияли друг на друга и как сильно ещё повлияют, изменят, разрушат многое, но и смогут создать. Только если у них будет время. Только если они оба не будут сдаваться.       — Чего ты хочешь?  — обречённо тихо спросил Володя, уже принимая своё поражение, уже зная, что даст ему всё. С первого дня, с первой минуты он знал это. Дать ему всё! Это было так с их первой встречи, после первого касания рук — отдать себя. Ему! Ему одному. И пусть горит город святого Петра... и не святого, пожалуй, тоже.       — Документы. Все те, что у тебя есть. Все, что были, обследования, всё, что найдёшь. — Фил придвинулся ближе, чувствуя, что лёд хрустит под его напором. — Я обещаю, — запальчиво тихо заговорил он, — обещаю, что не стану об этом говорить, не стану даже передавать тебе то, что мне скажут. Тебе не нужно будет никуда ходить и что-то делать, быть там. Я просто хочу узнать мнение человека, которому безоговорочно доверяю. У меня есть мысли и планы, но я не могу ничего делать, пока ничего толком не знаю. И я не могу просто сидеть сложа руки. Сидеть и ждать, зная, что... Я не могу так.       — Хорошо, — твёрдо ответил Володя. — Я пришлю тебе всё, что есть, но я не хочу ничего знать, Фил. Ничего. Ты пообещал. Ни слова больше об этом.       — Иди ко мне, — потянул его на себя Фил, и Володя снова почувствовал в нём ту властность и силу, к которой привык и которую так любил. — Не злись, — стал Фил нежно целовать и покусывать его шею. — Я с ума от тебя схожу, — дышал он им. — Я хочу попытаться.       — Заткнись, — уже мягче ответил Володя, прижимаясь к нему всем телом и отдаваясь нежности губ.       Фил не стал откладывать задуманное в долгий ящик, и как только Володя выслал ему на почту нужные документы, с язвительным замечанием: «Филькина грамота», Филипп приступил к делу. Он позвонил своему другу, объяснил всё подробно и уже через сутки получил номер телефона нужного специалиста, со слов друга, лучшего нейрохирурга в городе.       — Он очень занятой человек, Фил, и у тебя будет точно не очень много времени для беседы с ним, но обязательно позвони ему и скажи, что ты от меня, он назначит встречу сам, и, когда сделает это, ты должен будешь всё бросить и бежать, потому что второго шанса не будет. Он считает себя немного обязанным мне, я лечил его дочь после серьёзной аварии, но не настолько обязанным, чтоб сильно подстраиваться.       Фил был благодарен безмерно. Для звонка хирургу он выбрал выходной день, чтобы, если вдруг нужно будет поехать сразу, иметь такую возможность. Володе он, как и обещал, ничего не сказал. И сам старался не обнадёживаться, ведь Володя чётко несколько раз ему рассказывал, что не один и не два врача говорили о невозможности операции.       Лев Яковлевич, судя по голосу, оказался мужчиной в почтенных летах, выслушал Фила коротко по телефону и сухо ответил, что готов с ним встретиться через два дня в обед в военно-медицинской академии.       — У меня будет сорок минут между лекциями, и я готов посмотреть, что там у вас, — пообещал он, и большего пока Филу было не нужно.       В назначенный день Филу пришлось отпроситься с репетиции в Империал-холле и поехать на Петроградку, поехать заранее, чтобы, не дай бог, не опоздать из-за пробок или ещё каких неурядиц в пути. Приехал он аж на полтора часа раньше в итоге и, пока пил кофе возле здания академии, продумывал, что скажет и как, и настраивал себя заранее на любой из ответов. Ему казалось, что он был готов ко всему, что бы там ему ни сказали. Но прав был Володя... Надежда не давала покоя, она расправила, совершенно необоснованно, крылья внутри Фила и точно мешала его рассудительности. Эмоции. Их было слишком много. И это сказалось на его поведении во время встречи. Вся уверенность, стойкость рассыпались прахом, стоило ему переступить порог огромного старинного здания. Коридоры, зелёные стены, курсанты, врачи — всё закружилось перед глазами. Фил чувствовал, как шаг за шагом идёт по ступеням к какой-то черте, и то, что за ней, или спасёт его или погубит. Руки похолодели, а за воротником взмокло. Он нервничал и даже трусил, он хотел и не хотел идти дальше. Ему было страшно. Ещё не дойдя до нужного кабинета, он уже представлял, как отсюда выходит, но, конечно, не зная, с чем он выйдет и в каком состоянии.       Лев Яковлевич оказался весьма пожилым профессором кафедры, всё ещё практикующим и оттого действительно чрезвычайно занятым. Седая грива непокорных жёстких волос, седые брови и ухоженная борода, крупный, но очевидно энергично-подвижный, с прямым волевым взглядом выцветших глаз.       — Добрый день, — робко поздоровался Фил и прошёл внутрь скромного кабинета.       Лев Яковлевич, видимо, собирался пить чай — на столе перед ним стояла дымящаяся кружка, а рядом лежал не развернутый пока из фольги бутерброд.       — Слушаю вас, — пригласил Фила взглядом Лев Яковлевич. — Вы же от Кощея? — поднял он пронзительные, насмешливые глаза.       — Кощея? — застопорился Фил и присел на самый краешек неудобного старого деревянного стула с резной спинкой.       — Ох ты, батюшки, ну конечно, — улыбнулся Лев Яковлевич. — Для вас-то он, наверное, Рекс Шаевич, — рассмеялся он. — Это для меня он всё тот же доходяга-отличник без гроша за душой. Теперь-то всё уже по другому.       Фил понял, что речь идёт о его друге, и закивал, улыбнулся, сделав пометку себе, что действительно прозвище «Кощей» тому очень подходит. И в буквальном смысле об острой внешности, и в переносном — чахнуть над своим златом.       — Да, я от него, — ещё раз кивнул Фил.       — И что вы хотели? — с интересом посмотрел Лев Яковлевич.       — У меня вот... — стал доставать Фил все имеющиеся бумаги из портфеля. Анализы Вовы, несколько снимков. Самый последний был датирован восемью месяцами назад. — Доктор, пожалуйста, посмотрите, — протянул он бумаги Льву Яковлевичу. — Это моего младшего брата. Он болен. И он долго скрывал от всех своё состояние, — выдавал Фил заготовленное вранье. — А теперь я узнал и хотел бы.... Хотел бы понять. Хочу знать, какие у него перспективы? Он сказал мне, что другие врачи при обследовании ему говорили, что операция невозможна, что надежды нет. Точнее... — он тряхнул головой, отбрасывая эту роковую для себя фразу, — точнее, что не оперируют у нас, в России, но что возможно... В общем, вот... — всё это Фил говорил быстро, пока Лев Яковлевич не стесняясь жевал свой бутерброд с варёной колбасой и одновременно просматривал снимки и все бумаги. Фил замолчал. Лев Яковлевич изучал снимки, взял даже лупу из стола, отхлебнул чая. Фил молчал. По спине заструился холодный пот, ворот сдавил, голова стала немного кружиться. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Секунды тянулись, образуя столетия в этот момент.       — Ну что ж, дорогой мой, — отложил наконец-то все документы Лев Яковлевич, — ваш брат действительно очень болен, — и сердце Фила сжалось до нейро-крупинки и покатилось неощутимо в ноги. Неспроста говорят: «Душа ушла в пятки». Филу отчаянно захотелось бежать! И совсем неуместно, некстати он вспомнил, откуда пошло это выражение. «Дрогнули все, и у каждого в ноги отважность упала...» О Гекторе. Илиада. Все эти мысли в секунду, как щит от панического страха и ужаса. Что-то знакомое и ненужное, и простое. Гектор умрёт как пёс! Гектор умрёт. Он умрёт. Умрёт!.. Даже здесь сознание Фила не выпускало его из клети отчаянных мыслей.       — Это я знаю, — едва протолкнул Фил слова из себя.       — Специалисты были правы, у нас оперировать не будут такую форму, — продолжил говорить Лев Яковлевич. — Но это возможно в нескольких клиниках других стран. Их немного, — он поднял глаза на Филиппа. — Воды? — вскинул он бровь, видимо, замечая бледность Фила и его очевидный испуг. — Спокойно, молодой человек, — встал Лев Яковлевич и налил из графина стакан воды. — Пейте и слушайте, — протянул он стакан Филиппу.       Фил покорно взял воду и выпил её. Это действительно помогло, и он навострился.       — Я дам вам адрес почты и вообще адрес. Напишите в клинику в Тель-Авиве, отправьте им материалы болезни, вот всё это, — он указал на документы на столе. — И желательно сделать свежее МРТ. Аневризма имеет свойство расти, — пояснил он. — Отправите, и они всё уже лучше расскажут — что возможно, а что точно нет. Я бы сказал, что шанс имеется. Случай не рядовой, но и не совсем безнадёжный. Конечно, потребуется время, затраты. Затраты немалые, — посмотрел он внушительно. — Попробуйте, если удастся с ними договориться в итоге, и они вас возьмут, обратиться в фонды. Сейчас их достаточно. Стоимость операции будет высокой, плюс проживание там и обычно минимум две недели реабилитации, в зависимости от результатов, иногда дольше. Всё это вы должны предусмотреть и обдумать, прежде чем им написать. Продумать этот момент.       Фил тряс головой, пока не понимая, что ощущает. Немного воздуха в туго запаянном трюме тонущей подводной лодки.       Лев Яковлевич принялся быстро писать на небольшом клочке бумаги — промо-стикере с названием какого-то препарата в углу.       — Вот адрес почты, телефон и всё остальное. Попробуйте и не откладывайте надолго, — протянул он листок Филу, снабдив его глубоким взглядом, в котором Фил отчётливо прочитал: «Поторопись».       — Спасибо, — дрожащими пальцами взял стикер Фил и, чуть ли не раскланявшись, вышел из кабинета.       Внутри словно жидкое олово затвердевало. Он едва переставлял ноги.       «Шанс есть! — билось в висках. — Нужна удача. И деньги! — кружилось лихорадочно в голове. — Надо всё это обдумать. Придумать, где взять столько денег». Сколько? Фил даже не мог вообразить. Почему-то фонды он отмёл сразу. Володя взрослый — таким помогают не в первую и даже не во вторую очередь. У них нет столько времени, да и сил ждать. Фил сжал заветный листочек бумаги, как самую ценную вещь на земле. Это всё стоило хорошенько обдумать. А сейчас успокоиться. Володя не должен ничего знать, не должен почувствовать это смятение и тревогу, надежду и страх. Фил сел в машину и минут десять слушал льющегося из динамиков Глюка. «Орфей и Эвридика», почти конец первого акта. Орфей спускается в царство мёртвых, чтобы сыграть для мрачного властелина и, может, спасти своим талантом возлюбленную, вырвать её из мира теней.       Домой Фил вернулся в четыре и ещё с лестницы услышал музыку, доносящуюся из-за двери. Он замер у порога перед тем, как открыть дверь, набрал воздуха в лёгкие, пытаясь себя успокоить.       — Вов! — позвал Фил, едва войдя в квартиру, перекрикивая музыку.       Володя выпорхнул из комнаты под громкий бит — сияющий, в одних рваных джинсах, пританцовывающий, и сердце Фила будто хрустнуло и надломилось. Он порывисто ринулся к Володе и обнял его так крепко, как только мог, словно они не виделись многие дни.       — Ты рано, — ничего не подозревая, довольно прильнул к нему Володя. — Я сварил пельмени и пытаюсь научиться рисовать стрелки у глаз, — сообщил он, а Фил гладил его по спине и волосам, вжимался лицом в тёплую шею. «Маленький мой, маленький, мой хороший...» — билось в голове Фила, и он подхватил Володю, усаживая себе на бёдра, и понёс в комнату, выключил походя музыку, рухнул на постель, всю заваленную Володькиным барахлом.       Володя смеялся, раскинул руки, а Фил склонился к его губам, нежно повёл языком от лица к шее, по торсу, вдыхая аромат его кожи, целовал горячо, как одержимый, не мог остановиться, он даже не хотел в этот момент секса, а только чувствовать его тело, запах, его руки у себя на спине. Чувствовать его губами, ладонями, сердцем. Фил думал, что была бы возможность, он съел бы его сейчас — спрятал в себе, поглотил, чтоб всегда рядом, всегда был в безопасности рядом. Он целовал и целовал его: руки, живот, бёдра, колени, не делая попыток зайти дальше, проникнуть в него, просто целовал и целовал всё его тело, поднимался к губам, пил их и вновь возвращался в шёлк кожи. Володя, весь в ряби мурашек и влаге, растёкся под ним и тихо постанывал, не торопил, не просил — наслаждался этим безумием поцелуев и нежности, даже не ласкался в ответ, не трогал Филиппа, позволяя ему делать всё, что тот хочет. А Фил хотел его целиком! Всего. Не пропустить ни дюйма на его теле, присвоить, вобрать, владеть им, отобрать его у всего мира.       Губы почти саднило, Фил задыхался от жадности и любви. Он вошёл в Володю медленно, не отрывая лица от его тела, не прекращая огонь поцелуев, двигался словно в тумане и даже Володины стоны слышал будто издалека. Он был в нём. Внутри. Весь целиком. Не только плоть во плоти, но и сердцем, душою, мыслями, всеми желаниями. Он был в нём. Он жил им! И телу было так горячо, сладко, а сердцу больно. Фил сгорал в нём, он полностью в нём растворился. И не жалел не секунды, ни грамма.       — Ты какой-то сегодня странный, — уже позже, лёжа обессилено на Филе, тихо сказал Володя.       Фил только вскинул бровь и промолчал.       — Такой нежный и... — Володя взглянул в его глаза, — молчаливый. Что-то случилось?       — Ничего, — ласково потёрся Фил лицом об его лицо. — Всё хорошо.       — Ты врёшь, — сузил глаза Володя. — Ты совсем не умеешь врать, — улыбнулся он.       — Никогда не думал, что это изъян, — хмыкнул Фил.       — Ты что-то сделал, да? — проницательно вглядывался в его лицо Володя. — Что-то узнал? — метко добавил он.       — С чего ты взял? — отвел глаза Фил, чувствуя, что спалился.       — Потому что ты не такой, как обычно. И — думаешь, — тыкнул ему в грудь пальцем Володя.       Фил обнял его и перевернул на спину, снимая с себя.       — Возможно, тебя это удивит, — язвительно хмыкнул он, — но думать свойственно взрослым людям.       — Не-а, — сощурился Володя. — Даже не пытайся съехать с темы с помощью своих колкостей, я не поведусь. Говори. — приподнялся он и сел в подушках. — Говори, что случилось.       — Я был у врача, — после недолгой паузы ответил Филипп. — Узнал кое-что.       — Что? — сурово спросил Володя.       — Ты просил не говорить, — напомнил Фил.       — А ты обещал не рассказывать в принципе, но не смог. Ты вообще постоянно нарушаешь свои обещания, — выпалил Володя.       — Когда это? — вскинулся Фил.       — Обещал не звать меня Вовой, но зовёшь постоянно. Обещал не целовать, пока я не разрешу...       Фил рассмеялся.       — Ну и где бы мы сейчас были, если бы я всё исполнил? — притянул он нахохлившегося Володьку к себе. — Владимир, — уморительно-серьёзно позвал он, — хотите, больше не буду вас целовать?       — Не хотите, — скривил губы Володя. — Я просто так и знал, что ты не сможешь молчать.       — Я могу, — прижал его к себе Фил и уткнулся в макушку, пряча глаза.       — Нет уж, давай теперь говори, а то так и будешь ходить, как загадочный долбоёб.       — Я узнал, что операция возможна, но не в России...       — Это не новость, — раздражённо перебил Володя.       — Мне дали адрес и почту клиники и сказали, что нужно делать...       — Зачем? — сухо вновь перебил Володя. — К чему это всё?       — К тому, что я хочу попробовать, — твёрдо сказал Филипп, и Володя взбрыкнул в его руках, отстранился.       — Что попробовать, Фил?! Мучить меня? Я тебе говорил, я не хочу снова всё это проходить — думать, верить, чего-то ждать. Это хуйня. Всё уже известно, понятно...       — Нет, — твердо отсёк Фил. — Шанс есть, и врач сказал, что вполне реальный, просто нужны деньги.       Володя шумно выдохнул и болезненно потёр глаза.       — Да всего-то каких-то шесть-семь миллионов. Херня. Пустяки.       — Не пустяки, — спокойно ответил Филипп. — Послушай меня, я ещё ничего толком не узнавал, даже сумму, даже не знаю, возьмут ли они тебя...       — Вот именно! Я об этом!       — Но, — твердо прервал его Фил, — я знаю, что могу взять хороший займ под залог этой квартиры и продать машину. Думаю, этого может хватить.       Володя сидел, ошарашенно хлопая глазами.       — Ты ебанулся? — просипел он. — Это огромные деньги. Долги на всю жизнь! Как ты будешь выплачивать? Останешься без жилья? Будешь ездить в автобусе? Ты хоть представляешь себе, что это вообще? И ноль гарантий. Кто вообще так поступает?!       — Так поступают мужчины, — ледяным тоном ответил Фил. — Я лучше останусь на улице без всего, чем в этой квартире, но без тебя.       — Я не могу, Фил. Не могу так. Ты не должен... Это... Это же зря... Они говорили...       — Мало ли что они говорили, — с нежностью потянулся к нему Филипп. — Они ничего не знают. Не могут знать наверняка.       — Ты идиот, — потёрся об его ладонь Володя. — Ты знаешь это? Ты просто окончательно ебанулся.       — Не будем загадывать пока, — выдохнул Фил. — Напишем письмо, узнаем, что, как и сколько. И после решим, хорошо? — он чуть отстранился и посмотрел Володе в глаза. — Я не хочу делать это всё в тайне, и я знаю, что тебе тяжело, я понимаю. Мне тоже непросто. Но нам обоим будет полегче, если мы не станем ничего скрывать друг от друга и будем всё делать вместе.       — Я не хочу, чтоб ты потом остался и без меня, и без всего. Это слишком рискованно. Я не хочу...       — Прекрати, — сурово посмотрел Фил — Сколько можно? Я говорил: мне не нужно без тебя ничего. Вообще ничего.       Володя вжался в него, уткнулся лицом в грудь и притих.       — Обещай, что не будешь делать глупостей. И спешить. И обдумаешь всё.       — Обещаю, — погладил его по спине Фил.       — Если бы ты ещё их выполнял, — выдохнул Володя и прикрыл глаза, слушая ровный, уверенный бой сердца Филиппа.