Long live the King

Северус, за вычетом непродолжительно честолюбивой и наполненной синдромом недолюбленного ребёнка молодости, никогда всерьёз не стремился к власти. Да и когда бы ему? Тёмный Лорд собирался править единолично и вечно и необходимости в наследниках не видел. Чем тогда объяснялись его извращённо безжалостные уроки, которыми он иногда, лихорадочно блестя глазами, выборочно награждал за преданную службу, Северус затруднялся сформулировать. Но давно, ещё до поворотного восемьдесят первого, с пугающей ясностью осознал – Тёмный Лорд не выдрал ему клыки вместе с мясом и оставшимися после мучительно продолжительных ментальных атак мозгами потому только, что никогда не видел в нём конкурента. Он держал его как хорошую собаку, талантливую и послушную, дрессировал, натаскивал и натравливал на неугодных. Время от времени кидал подачки. В то, что Северус Снейп, молчаливый, отталкивающий и резкий, когда-нибудь станет претендовать на лидерство в чём бы то ни было, Тёмный Лорд не желал верить до самых последних мгновений своей проклятой жизни. За что и поплатился, собственно. Туда дорога. Дамблдора в этом контексте вспоминать не хочется. Не из ненависти, нет. Из уважения. И всё-таки Северус осторожно, словно выбирая слова для предстоящих переговоров, сам себе признаётся, что переиграть Альбуса Дамблдора у него и правда ни разу не получилось. Развод на информацию и пару успешных провокаций он в расчёт не берёт, старательно не вспоминает – от них неприятно, словно затхлой сладковатостью, несёт игрой в поддавки и теорией заговора. Он никогда не стремился к власти, кристально ясно осознавая своё место в обеих иерархиях. Однако это, конечно, совсем не означало, что её железный привкус его не манил. Северус спешно и с усилием моргает, стряхивая с себя странную задумчивость, и мгновение спустя осознаёт, что «затхлой сладковатостью» пахнуло не внутри головы, а снаружи – труп германского посла, каких-то минут шесть назад распалившегося до пьяных и чересчур смелых лозунгов с явным отблеском первой половины прошлого века, безразлично взирает на него высохшими глазницами и осунувшейся, зеленоватой кожей. Хорошее заклинание. А, главное, необратимое и почти не отслеживаемое. Он оглядывает жалкие останки последней надежды немецкой внешней политики со смесью усталой презрительности и мерзкого, совершенно неуместного чувства превосходства. Попасться на шпионаже за Отделом Тайн – самым секретным и стратегически важным, что вообще есть в британском министерстве, – быть предсказуемо выдворенным из страны за нарушение всех мыслимых конвенций и договоров и, вместо того, чтобы бежать в какую-нибудь глухую деревню в какой-нибудь глухой Намибии, горланить песни в берлинском баре. Ну что за ничтожество? Он носком ботинка поддевает рассохшуюся древесину крышки ящика и в одно движение захлопывает его над несчастным. Следы от ногтей он уже подделал, ограбление инсценировал и, поймав собственное отражение в невыбитом куске грязного, старого стекла, убедился, что оборотное не прекратило действовать. Германское правительство это, конечно, не обманет, но пока не доказано... Дверь сарая за его спиной жалобно поскрипывает, но Северус не оборачивается. Он глубоко, неторопливо вдыхает острый, с последним намёком на уходящее тепло воздух, до отказа забивает им лёгкие. Шпре зовёт его, требовательно, жёстко. Проверяет на прочность, испытывает, но он не отвечает на её зов, на внезапные, внушённые мысли о власти, ярости и гордыне. Агрессивная река. Темза внушала разве что ленивое безразличие и смутную, фоновую тоску. Ставшая своеобразной традицией мысль о том, чтобы чистосердечно признаться и сдаться, в этот раз как-то особенно соблазнительна. Засесть в грязной камере, довести себя до магической комы парой специфических манипуляций с сознанием, и хоть трава не расти... На Родине ему это не позволят – Мунго костьми ляжет, от главного целителя и до последней медсестры, но приведёт в сознание, а вот в Германии... Впрочем, тут его тоже в покое не оставят. Убийцу посла и разменную монету в игре с Британией – не оставят. Он растворяется в местном воздухе. Растворяется без остатка – не чёрной дымкой, а бесплотным, невидимым порывом ветра преодолевает много-много километров. Он их намеренно не считает – не хочет терять концентрацию и представлять, какой силы откат его ждёт завтра. Северус падает на ближайший сухогруз и прячется среди контейнеров. Дышится с трудом, перед глазами плывёт, и муторное, до тошноты знакомое ощущение ворочается внутри, задевает желудок и сжимает горло. Северус морщится. Сейчас не время. Брошенный на запястье с позолоченными часами взгляд привносит в общую картину забавный факт – он управился даже раньше графика. Внутренний голос отзывается ехидным «мастерство не пропьёшь» и прицельно стреляет воспоминанием, как он чётким движением ударяет посла по голове, а потом просто и банально душит. Не магией, нет – специальной удавкой. Такой, чтобы не оставалось следов. От представшей перед мысленным взором картины не то чтобы воротит. Просто противно, безнадёжно и нездоро́во апатично. Северус обрывает собственный мыслительный процесс колючим смешком. Какое ему, во имя Мерлина, здоровье?.. Спонтанно и против воли вспоминается, как он вообще докатился до такой жизни. Скажи ему кто смелый полтора года назад, что он будет ручным киллером на службе министерства, он бы презрительно выгнул бровь – старый-старый, полузабытый и будто чужой жест – и выставил сумасшедшего за дверь. Но Кингсли не был дураком. Он терпеливо дождался, пока Северус испробует все прелести свободы, задохнётся ей, словит передоз количеством свободного времени и возможностей, совершенно теперь не привлекательных, и только после этого явился к нему, полубезумному от однообразной размеренности, с предложением. Справедливости ради, Северус сначала отказался. Нарычал и выставил министра вон, ибо шёл бы он майским Запретным Лесом с такими предложениями... А потом Шеклболт талантливо сыграл на его принципиальности. Объяснить иначе скупую заметку о вполне предотвратимом теракте в «Пророке» Северус не мог. В общем, ничего в его трагикомедийной судьбе не менялось. Он оставался злом, обманывал и убивал на благо светлой стороны, а она его старательно убеждала, что он делает необходимое и благо. Во второй половине жизни в это верилось с куда бо́льшим трудом, чем в первой, но, по крайней мере, у него была причина существовать. Уродливая, неправильная и безбожно притянутая за уши, но какая есть. Часы ощутимо нагреваются, обращая на себя его рассеянное сегодня внимание, и Северус нажимает на них, вдавливая циферблат в собственное запястье. Порт-ключ стремительно уносит его обратно, по другую сторону пролива. Каменный пол вычурного кабинета министра неприятно врезается в стопы. Северус коротко покачивается, восстанавливая равновесие, и тут же ловит цепкий, внимательный взгляд Кингсли. На предисловия они не размениваются. – Ну, как прошло? Без происшествий? На углу демонстративно большого стола (Северуса всегда подмывало спросить, что именно министр пытается им компенсировать) исходит паром чашка кофе и терпеливо дожидаются его несколько фиалов с зельями. Северус их игнорирует, цепляет длинными пальцами чашку и, широкими шагами отмеряя метраж просторного кабинета, опускается на кожаный диван у стены. – Как всегда. Кингсли медленно и одобрительно кивает. Встаёт из-за стола, разом теряя напускную надменную строгость, и неторопливо, задумчиво приближается к нему. На фоне огромного кабинета и стола он кажется значительно, обманчиво ниже и меньше, чем есть на самом деле. Северус лениво поднимает на него глаза и вдруг, неожиданно для себя же, почти без интереса спрашивает: – Полагаешь, он не успел передать информацию? Полагаешь, в его убийстве был хоть какой-то смысл? Шеклболт останавливается, нервозно дёргает плечом и кривит тёмные губы. – Что ты нашел в его сознании? – В его пьяном сознании... – Северус тяжело вздыхает, вспоминая этот не самый приятный опыт, – ...я нашёл только общие сведения, вроде расположения отделов и списка работников, которые он передавал невидимыми чернилами на обратной стороне письма. Клише. – Будем надеяться, что ничего более серьёзного он выведать не успел. Северус скептично кривится, но молчит. Если информация утекла, то с этим уже ничего не сделаешь. Следовало усиливать меры безопасности и искать виновных. Кингсли, задумчиво разглядывающий его лицо, вдруг вторит: – В любом случае, мы должны показать мировому сообществу, что, несмотря на кризис, остаёмся сильными и способными защищаться. А обложить Германию санкциями я, уж извини, не могу – оттуда идёт чуть ли не половина промышленных товаров... Министр говорит что-то ещё, с витиеватой самоуверенностью плетёт оправдания, но Северус не слушает. Веки тяжелеют и норовят сомкнуться, голову стягивает тугим обручем, а в виски́ что-то больно и нерегулярно стреляет. И то ли на лице ненароком проступило отражение его мучений, то ли Кингсли стал так хорошо его считывать, но он оперативно, на середине фразы затыкается и предлагает прилечь. Северус отмахивается. Долгое время он идёт, не имея конкретной траектории, бродит по улицам призраком, без малейшего интереса или намерения заглядывает в витрины и встречным в лица, пока в голову не стреляет – вместе с очередной волной мигрени – идея. Кладбище встречает его умиротворённым безмолвием, безразличным шумом листвы вдалеке и чувством тотального, сжирающего заживо одиночества. Он ненавидел кладбища всей душой – всем тем, что у него от неё осталось. За двадцать лет ни разу не навестил Поттеров, понятия не имел, где похоронены родители, и даже не задумывался о том, чтобы слетать на остров к Дамблдору. Северус не испытывал ничего светлого или доброго или успокаивающего от общения с мертвецами. Может быть, потому, что сам убивал. Он реагирует на движение, которое ловит инстинктивно, боковым зрением. Поворачивает голову к невысокому, но широкому и ветвистому дубу, неохотно скидывающему пожелтевшие листья. Рядом с ним с метлой в руках мельтешит Поттер. В непривычно чёрной водолазке и темной куртке, бледный и лохматый, он и сам чем-то походит на мертвеца. Северус лицезреет странно знакомую, но какую-то смутно новую фигуру недолго, всего несколько мгновений, прежде чем эта фигура замечает его. Они сталкиваются взглядами. Северус не знает, как выглядит со стороны, но в глазах Поттера не отражается ни неловкости, ни страха, ни недовольства, ни даже простого удивления. Внутри себя он тоже не нащупывает ничего из этого. Что-то в груди только судорожно дёргается и там и остаётся, безмолвное и неназванное. Они не разговаривали – ни разу с июня девяносто восьмого, – только ловили случайные взгляды, смазанно кивали, если сталкивались в утренней суматохе или случайно – в коридорах, обращали внимание на слухи друг о друге. Северус обращал. И почему-то был необъяснимо уверен, что Поттер обращал тоже. Вот и сейчас тот приветственно кивает, не отводя глаз, и чего-то недвижимо ждёт. Северус задумывается ненадолго и делает осторожный шаг в его направлении. Потом ещё один. Принимает окончательное решение – и собственное неумение учиться на ошибках как данность – и идёт увереннее. Когда между ними остаётся не больше полутора метров расстояния, Северус с иронией опускает глаза на метлу в чужих руках. Даже находит в себе силы уронить насмешливое: – В Аврорате стали настолько мало платить? На лице Поттера мелькает что-то вроде желания улыбнуться. Он отзывается саркастично-утвердительным звуком и показательно скользит взглядом по его фигуре, от волос и до кончиков носок ботинок. М-да. Не хочется даже предполагать, что именно он видит. – Ага. Приберёг для тебя вон ту могилку, – он указывает большим пальцем руки куда-то себе за спину, и Северус, высунув голову, действительно наблюдает заметно пустующее место. – Недалеко от леса, достаточно далеко от входа и найти её можно только при очень большом желании. Могу прямо сейчас начать откапывать, потому что выглядишь ты даже хуже, чем когда последний раз умирал. Вот же засранец. Огрызнуться бы, напомнить, с кем он разговаривает, но – головная боль. Да и, по правде сказать, не хочется. Северус тянет уголок губ, не зная, хочет он усмехнулся или неприязненно скривиться. И, пока он пытается определиться, Поттер непонимающе хмурится и переносит часть веса на метлу, используя её как третью точку опоры. – Что произошло? – и, вдогонку, простой констатацией факта: – От тебя несёт отчаянием и смертью. Небывалая проницательность. Поттер на неё способен? – От тебя тоже. Северус отвечает раньше, чем его мозг заканчивает анализ, но это правда – мешки под поттеровскими глазами, пустой и усталый взгляд, примерно как у него сейчас, отрывистые, нечёткие движения. С Поттером происходило если не то же самое, то нечто очень близкое к этому. В подтверждение – тот впервые за разговор отводит взгляд и неопределённо качает головой. Они молчат, загнанные в тупик, и Северус опускает глаза на могилу. Вчитывается в буквы незнакомого имени, высчитывает годы жизни и прикидывает к своему возрасту. Ха, всего каких-то одиннадцать лет разницы...  – Я убил человека. Эти слова вырываются из него сами собой, потакая какому-то внезапному внутреннему желанию. Порыву вновь исповедоваться – в прошлый раз это принесло облегчение, пусть и ненадолго. Он знает, что Поттер – последний человек, которому стоит в этом признаваться. Северус уже не играет в игры с собой, не юлит и никого не пытается обмануть, а абсолютно честно признаётся, что Поттер – то единственное, что удержало его на краю и держит до сих пор, остатки его совести и света, к которому он не позволял себе тянуться. Меньшее, что он от него ожидает в ответ на сомнительное откровение – распахнутые веки, бликующие растерянностью и разочарованием, медленно, отслеживаемо перерастающими в презрение и отвращение. Но Поттер почти не меняется в лице. Только смотрит вкрадчиво, прямо в душу, и спокойно, едва ли не безразлично спрашивает: – Жалеешь? Северус, бегая от одного его глаза к другому, пытается найти подвох и параллельно задумывается. Отзывается медленным покачиванием головы. – Нет... Иначе я бы этого не сделал. – Но тебе жаль? У Поттера выражение лица человека, который уже знает ответ, но по каким-то причинам всё равно задаёт вопрос. Северуса простреливает вспышкой раздражения за его высокомерные попытки его учить, но оно быстро сходит на нет, оставляя после себя только его глухой выдох. – Мне жаль себя, Поттер. Жаль, что способен только разрушать, ломать, отнимать, загонять самого себя в полуразваленый дом и густое отчаяние... Этого он не произносит, но Поттер как-то отвратительно понимающе, болезненно морщится. Запрокидывает голову, глядя, как постепенно смыкается над их головами кромка непроглядно тёмных туч. Северус вслед за ним коротко поднимает глаза и тут же жалеет об этом, когда обруч, сжимающий голову, по ощущениям ещё и загорается, неприятно пожигая виски́, затылок и область за ушами. Он смыкает веки, испытывая секундное облегчение, и чувствует, как судорожно сжимаются губы. – Сорок три человека за последние полтора года. Это как половина вон того ряда. Желание открыть глаза и взглянуть на него мучительно умирает, когда Северус осознаёт, что именно кроется за этим негромким, почти скучающим признанием. – Робардс говорит, что они преступники и я не должен переживать... Но какая разница, да? Совершенно никакой. Поттер продолжает свою исповедь, а Северус не смеет открыть глаза. – Я помню их имена, лица, взгляды... Если немного напрягу память, воспроизведу даже последние слова каждого. Северусу, сквозь разноцветные круги и точки перед глазами, вдруг думается, что как-то не так он себе представлял этот дивный новый мир. Когда щедро и самозабвенно поливал его своей отравленной кровью – не так. – Не сто́ит, Гарри. Чужое имя прокатывается на языке непривычным набором звуков, отзывается глухим рычанием в гортани, но отторжения не вызывает. Он даже находит в себе силы приоткрыть веки. И тут же натыкается на поттеровский взгляд. Странный, наполненный набором неопределённых и смешанных чувств, болью и чем-то вроде смутной надежды. Он продолжает: – Забывай их. Стирай из памяти как можно скорее. Иначе они утянут тебя за собой. Поттер порывисто втягивает носом воздух и опускает голову. Ведёт носком ботинка по жёсткой, каменистой земле, вырисовывает какие-то узоры. Северус не выдерживает – тянет холодные пальцы к волосам и аккуратно массирует кожу головы в наивной надежде, что это поможет. Разговор дальше не клеится. А что ещё они могут друг другу сказать? Вопрос «почему» не стоит, они оба знают, что Кингсли умеет быть убедительным. Что такова жизнь. Что, в конечном итоге, сами всё это выбрали. Сочувствие им без надобности, разговоры по душам – тем более. От воспоминаний о прошлом натурально воротит, будущее они оба не планируют принципиально, настоящее... Северус знает, что Поттер работает в специализированном отряде – особое и жутко секретное назначение – и содержится в Аврорате на манер Цербера, натравливаемый на самых опасных и самых неугодных. Поттер, в свою очередь, наверняка в курсе и даже не от него, что не простым аналитиком Кингсли держит Северуса в своей администрации – слухи ходили разные, да и не всю работу можно было выполнить в одиночку. Северус всё это прекрасно понимает, но почему-то продолжает стоять. Продолжает наблюдать за поттеровской задумчивой самодеятельностью – на песке перед ними постепенно вырисовывается какой-то постмодерн. Внутренний голос въедливо поправляет – супрематизм. Больше всего это – набор изогнутых линий и педантично ровных фигур – похоже на супрематизм. Северус хлёстко посылает внутренний голос, с его шуточными предположениям о том, за сколько можно было бы продать художества национального героя, куда подальше. Воистину, общение с Малфоями даром не проходило. Национальный герой тем временем поднимает на него колючий, словно настороженный взгляд и вдруг бросает, чеканя согласные: – Значит, не было никакого искупления? Не было сожаления, исцеления души, и всего того, о чём вы семь лет пели мне на пару с Дамблдором? Северус склоняет голову набок. Чувствует, что смотрит на Поттера совсем не так, как стоило бы – как на одну из своих экспериментальных разработок. Вместо сожаления, которым он изводил себя почти весь второй послевоенный год, Поттер удостаивается холодного, безразличного и очень слабого любопытства. – Я не пел. И никогда не пытался притворяться кем-то, кем на самом деле не являлся. Кажется, Поттер считывает эту мысль, мелькнувшую в глубине его зрачков, потому что неконтролируемо содрогается всем телом, сжимает древко метлы в сильных пальцах, и Северусу мерещится, будто он слышит страдальческий хруст древесины. – Я единственный оказался достаточным чудовищем, чтобы открыть тебе глаза на правду. И ты решил, что этого достаточно для прощения. Ты убедил Визенгамот не отправлять меня гнить за решётку Азкабана, ты заставил широкую общественность поверить, будто я недопонятый, но очень светлый и благородный человек, и ты же теперь смеешь обвинять меня во лжи. Не очень-то это и справедливо, тебе не кажется? Он вымученно, совсем невесело улыбается, а в голове долгим эхом затихает собственный голос, уязвлённо характеризующий жизнь в целом как несправедливое явление. Вне сомнений, Поттер тоже вспоминает этот эпизод их увлекательного взаимодействия, но, конечно, ему хвататет достоинства не парировать этим. Зато он, медленно и отрешённо опустив потухший взгляд на левую сторону его шеи, туда, где прячется под несколькими слоями чёрной одежды уродливый, длинный, с неровными краями бугристый шрам, коротко и с убийственной невозмутимостью роняет: – Знаешь, иногда я так сильно жалею, что ты не умер, – и, будто этого мало, поясняет, не то болезненно, не то неприязненно щурясь: – Мне было бы несравнимо проще испытывать благодарность, если бы не пришлось вспоминать, какой ты на самом деле урод. Хриплый, каркающий смех вырывается из глотки вместе с лопнувшим в правом глазу капилляром. Северус вынужденно закрывает его и, заодно, рот, в одно мгновение возвращая серьезное выражение лица. Взирает на Поттера одним глазом, случайно отрезая от них тянущиеся почти до горизонта ряды каменных плит, так, что можно было бы притвориться, будто во всём мире остались только он, Поттер и этот жалкий низкий дуб. – Поверь, Гарри, временами я тоже об этом жалею. Это очень мелкая, ничтожная и совершенно бессмысленная месть, но Северусу нравится смотреть, как у Поттера сводит мышцы лица, когда он произносит его имя. Кажется, причины находиться здесь окончательно себя исчерпали. Не то чтобы они в принципе были... В одно движение разворачиваясь на пятках, он успевает поймать затравленный поттеровский взгляд. На борьбу с самим собой он тратит два неторопливых шага и, предсказуемо проиграв, останавливается. Слегка, совсем немного поворачивает голову и шелестит, надеясь, что налетевший вдруг ветер заглушит его слова: – Ты знаешь, где меня найти, Поттер. Удивительно, но этот разговор что-то смещает, поворачивает до звонкого щелчка в их неописываемо тяжёлых взаимоотношениях. Это Северус понимает, когда в один из непримечательных будних дней Поттер неожиданно, без предупреждения, сомнений и чёткой цели вваливается в его кабинет. Машинально брошенный на часы взгляд бесстрастно информирует, что до конца официального рабочего дня не больше пары часов. Впрочем, что он, что Поттер чуть больше, чем полностью игнорировали концепцию нормированности рабочего графика. Первой деталью, бросившейся в глаза, становится даже не свежая кровь на вечно загорелом поттеровском лице, сочащаяся из двух длинных и кривых царапин поперёк правой брови. Не чёрная в пол мантия с серебряной каймой, напоминающая странный гибрид мундира и его, Северуса, стиля времён преподавания в Хогвартсе. Не хаотичная и вьющаяся горячими спиралями магия Поттера. Прежде всего Северус ловит горьковатый и подозрительно знакомый запах табака. Насколько велика вероятность, что они с Поттером курили одну марку? Интуитивно казалось, что не очень. Потом, да, кровь. На лице, засохшим пятном на подбородке, на костяшках пальцев, кажется, на плече мантии. Впрочем, он не был уверен. К дизайнерам – или кто там занимался разработкой и пошивом министерской униформы? – тоже и незамедлительно возникла пара нескромных вопросов, но после насмешливо-яркой и массивной алой мантии авроров Северуса уже мало что могло удивить. Ощутимо нагревшийся воздух вселяет, помимо фонового раздражения за вторжение на его территорию, необоснованную, но абсолютную уверенность, что сегодня, несмотря на всё, обошлось без жертв. Поттер, пока Северус занят внимательным разглядыванием его персоны, прикрывает за собой массивную железную дверь. Взглядом, полным флегматичного любопытства, скользит вдоль тёмно-зелёных обоев до плотно зашторенного проёма окна, роняет его на лакированный стол из тёмного дерева, пересчитывает лежащие в придирчивом порядке папки, ручки и карандаши, до миллиметра ровно стоящие в органайзере, пробегается от нижней полки шкафа до самой верхней, приподнятыми бровями оценивая количество и разнообразие книг, зелий и артефактов, и только после этого обращает своё драгоценное внимание на самого Северуса. Северус чувствует, как непроизвольно дёргается вниз уголок его губ. Возможно, именно этот жест предотвращает вполне вероятный скандал, но интерьер Поттер всё-таки решает никак не комментировать. Неторопливо, со смесью напускной невозмутимости и нехарактерной для него осторожности он приближается к его столу. Останавливается, наверное, в метре и, не размениваясь на контекст, бросает спонтанное: – Пойдём пить кофе. Это должно было быть вопросом, но Поттер сверлит его такой спокойной убеждённостью, что становится очевидно – он уже всё решил, и ждёт лишь формального согласия. Северус молчит. Оглядывает Поттера ещё раз, медленно, и каждую деталь весьма экстравагантного образа. Взгляд его намеренно и говоряще съезжает в угол, туда, где на отдельном столике пряталась блестяще чёрная кофемашина. Поттер, повинуясь, поворачивает голову туда же и, наконец, замечает чудодейственный маггловский аппарат. В его глазах на секунду сверкает что-то, какая-то неуловимая эмоция, но когда он снова смотрит на Северуса, то выглядит таким же невозмутимо уверенным, как и мгновением ранее. Внутри оглушительно щёлкает, как его старая зажигалка, вспышка глухой ярости. Северус коротко проводит языком по губам, слизывая с них желание послать Поттера на три весёлых буквы, и склоняет голову набок. – В таком виде? – вместе с хриплым, вкрадчивым вопросом из груди плавно и упорядоченно вытекает хищная, тёмная, неконтролируемо сильная, но, в отличие от поттеровской, обжигающе ледяная волна. Северус решил бы, что жалобное потрескивание воздуха ему лишь мерещится, но Поттер как-то очень ощутимо настороживается, дёргает бровями, на миг теряя осознанность взгляда, и переносит вес на другую ногу. Не мерещится. – Все решат, что я тебя пытал. Поттеровский – и без того неубедительный – фасад отрешённости разрезает шалая и нервозно резкая ухмылка. Слабый отзвук минувших дней и долгих вечеров в подземельях Хогвартса. – Твоей репутации это не повредит. Что правда, то правда. Северус позволяет себе улыбнуться. Спонтанный вечерний кофе-брейк на неизвестной территории с неявной мотивацией и магически нестабильным и измазанным кровью – чужой и своей – Поттером. Что может пойти не так? Они идут по коридору молча. Северус привычно чеканит шаги, ощущая, как с шуршанием развевающаяся за спиной мантия оттягивает плечи – старая, но слишком приятная привычка. Поттер рядом прячет ладони в карманы и, небрежно постукивая подошвой по скользкой плитке, переставляет ноги. Вечернее министрство не менее многолюдно, чем утреннее, и мимо них бесчисленной вереницей проносятся секретари, архивариусы, клерки, авроры, Северусу даже на мгновение кажется, что его глаз цепляется за яркий канареечный халат. Волшебники проносятся разные, но все, как один, поднимают свои усталые, раздражённые, задумчивые взгляды и, наткнувшись на их пугающе неожиданный дуэт, тут же меняются в лице, вскидывают брови, раскрывают рты, спешно опускают глаза и головы, будто желая слиться с безлико-бежевой стеной, и торопятся пройти мимо. Кто-то даже спотыкается, восклицает что-то невнятное, и за спиной Северус слышит мерзкое шуршание чужого оживлённого шёпота. Он вопросительно скашивает глаза на Поттера, но тот и ухом не ведёт – сосредоточенно пялится в какую-то неопределённую точку впереди и думает. Разумеется, Северус давно знает, что полуправдивые истории об их взаимной непереносимости даже новички узнавали раньше, чем расположение туалетов, но чтобы настолько... Поттер притаскивает его в местное кафе, в котором, конечно, по обыкновению дезертирует едва ли не треть всех десяти отделов. Бо́льшим разнообразием лиц и должностей в этот час могла похвастаться разве что курилка, но об этом заведении Северус вспоминать не хочет. Ему хватало и слухов, что ходили о ней – после визита южноамериканской делегации разнообразие употребляемых веществ внезапно и существенно возросло, равно как и процент увольнений и попаданий прямиком на четвертый этаж Мунго. Ему этот затянувшийся анекдот отчаянно напоминает первые годы под крылом Тёмного Лорда, легкомысленное баловство с веществами и то, что оставалось от тех, кто не был с ними достаточно осторожен. Всё-таки, Том Реддл был чудовищно избирателен в выборе соратников и также чудовищно изобретателен в методах их проверок. Поттер, пока он отрешённо предаётся воспоминаниям, спешно натягивает на лицо широкую и самую выпендрёжную свою улыбку, почти переваливается через прилавок, заставляя юную и явно неискушённую баристу зардеться и смущённо улыбнуться в ответ. Что-то говорит ей и, дождавшись кивка, возвращается обратно. Северус успевает заметить, как за стёклами его неизменных очков мелькает что-то, подозрительно похожее на глубинное, сдерживаемое отвращение. Но, когда они встречаются глазами, Поттер даже выдавливает из себя слабую ухмылку. – Придётся немного подождать, но, поверь, оно того стоит, – он, не переставая с бездарной наигранностью улыбаться, указывает ему на свободный столик и заговорщически понижает голос: – Будь добр, сделай лицо попроще, а то со стороны кажется, будто это ты пытался выцарапать мне глаз и сейчас отчаянно борешься с желанием довести начатое до конца. Северус почти искренне тянет вверх уголки губ – не так уж далеки от истины оказались поттеровские попытки острить. – К слову, раз уж ты упомянул о выцарапанных глазах... – он ловким движением отодвигает стул и неторопливо на него опускается, ощущая лопатками неприятное покалывание – психосоматика, конечно, но в спину однозначно впились десятками жадных глаз. Северус опускает подбородок на сложенные в замок руки и мягко интересуется: – Откуда украшения? Твои поклонницы вышли на новый уровень и ночь прошла не совсем так, как планировалось? Всё-таки Поттер безбожно обделён актёрским даром, и по тому, как на мгновение светлеет его лицо, Северус мгновенно определяет, что сейчас-то он улыбается по-настоящему. – Не завидуй, Снейп. Поверь, эта особа, если тебе не посчастливится с ней встретиться, приласкает и тебя. Видишь ли, мисс очень расстроена, что мы отправили на тот свет её кумира... – О, – Северус флегматично приподнимает брови, – которого из? Поттер с не меньшей безразличной усталостью пожимает плечами. – Волдеморта, полагаю. – Полагаешь? Поттер вдруг закатывает глаза. – Ну извини, нам с ней некогда было поболтать по душам, она мне в лицо вцепилась сразу, как увидела, и свою злодейскую мотивацию не пояснила. Впрочем, было не так много ситуаций, за которые можно винить нас обоих, так что, да, я настаиваю на версии с Волдемортом. – Задержать, очевидно, не удалось? В поттеровском тяжёлом вздохе, помимо привычных, предсказуемых и совершенно не интересных раздражения, досады и утомления проскальзывает что-то, в чём Северус, исходя из своего разнообразного жизненного опыта, инстинктивно и безошибочно улавливает... Беспокойство. Другое, более ёмкое и откровенное слово покалывает кончик языка, но, после всего, Северус не позволяет себе применять его к Поттеру. Даже – и особенно – в мыслях. – Очевидно. Поттер утыкается размытым взглядом в протертую до неестественного блеска гладь столика, и Северус позволяет себе только одно – медленно моргнуть, прежде чем чувствует, как внутри оглушительно щёлкают, срабатывая, доведённые не просто до автоматизма – до его бессознательной сути шпионские рефлексы. Все фоновые мысли, чувства, воспоминания, страхи и желания мгновенно и без следа испаряются, выключенные метафорическим тумблером. Дыхание выравнивается до упорядоченных, размеренных вдохов, в голове струятся ветвистыми линиями возможные варианты развития событий, и Северус мгновенно находит среди них наилучший.  Во всём мире остаются только он, Поттер и задача убедительно сыграть на публику. Он наклоняется ближе к Поттеру и, продолжая боковым зрением отслеживать чужое назойливое внимание к ним, неуловимо усмехается: – Вас, аврор Поттер, превзошла какая-то фанатичная девица? Какой позор... Поттер ожидаемо вскидывает на него удивлённый, зажёгшийся праведным возмущением взгляд, но, встретившись им с тёмными омутами Северуса, не находит там ни враждебности, ни осуждения. Только почти беззлобную, лукавую насмешливость. Тоже весьма и весьма притворную. По лицу Поттера смутной тенью пробегает недоумение, но он быстро берёт себя в руки и зеркалит – растягивает губы, и в этот раз Северус верит ему чуть больше. – Да, знаешь, не устоял перед её неземным обаянием. Тебе ли осуждать меня за это? У Северуса непроизвольно дёргается щека, но, коротко нырнув вглубь себя, он не без удивления обнаруживает, что ничего там не содрогается, не тянет и даже не мелькает калейдоскопом острых воспоминаний. Дремлет, незадетое, самолюбие и не идёт болезненной рябью спасительная пустота где-то в районе груди. Прогресс, однако. – Вот только она, судя по весьма противоречивым результатам вашего с ней общения, осталась не в восторге. Не везёт тебе с женщинами, Поттер... На этот раз мышцы лица неконтролируемо сокращаются уже у Поттера. Впрочем, не успевает Северус задуматься о том, что будет, если они сцепятся прямо здесь, среди светлых столиков и пялящихся коллег, как тот со странной, лихорадочно резкой ухмылкой бросает: – Полагаешь, с мужчинами сложилось бы лучше? От неожиданности и совершенно искреннего замешательства Северус замирает. Каменеет весь и медленно проходится сложным, нечитаемым взглядом по чужому лицу. Нет, в чём–чём, а в смелости Поттеру, конечно, не откажешь. Он усилием воли заставляет себя расслабить вмиг напрягшиеся плечи и криво улыбается в ответ. – Тянет на эксперименты, Поттер? Поттер склоняет голову набок и лукаво щурится. – Не то чтобы... Но надо же брать в расчёт твоё экспертное мнение. Тонко. Хорошо ещё, что Поттер не знает, насколько прицельно он попал, и насколько мнение Северуса, действительно, экспертное. От необходимости отвечать его избавляет официантка, с дежурной улыбкой поставившая перед ними два стакана – он машинально и отрешённо отмечает, что за широкими белыми манжетами наверняка прячется волшебная палочка, и чтобы достать её девушке понадобится никак не больше полутора секунд. Кофе на вид обычный, с той лишь особенностью, что на его тёмно-коричневой поверхности мягко покачиваются несколько кусочков льда. Северус, вообще-то, холодный кофе не любит, считает его извращением и безвкусицей, но мгновенно и с каким-то отчаянным мазохизмом решает, что конкретно этот он постарается оценить объективно. Северус принюхивается. И непонимающе хмурится. На долгое мгновение кажется, что мягкий, сливочный и загадочно глубокий шлейф, пробивающийся сквозь привычную пряность, ему лишь мерещится, но нет. Не с его опытом, впрочем. Поттер молчит, наблюдает за ним с весёлым прищуром и загадочно улыбается. Неуловимо-карамельный привкус прокатывается по рецепторам чем-то подозрительно знакомым, и Северусу требуются лишние пару мгновений, чтобы с намёком на восхищение вскинуть брови. – Бейлис? Поттер довольно жмурится, лыбится совсем уж солнечно, на секунду затмевая унылую пасмурность за окном, и резковато, будто смущённо кивает. – Как тебе? Северус задумчиво щурится, ловя малейшие сокращения мышц чужого лица, и делает ещё один глоток. Чувствует, как необычный напиток холодит зубы, сливками стекает по глотке и невесомо оседает в желудке. Кофе привычно и совсем немного повышает давление, Бейлис неявно и медленно расслабляет мышцы. Северусу становится до покалывания в кончиках пальцев любопытно, что именно он испытает, когда поднимется на ноги. – В твоём стиле. Его короткий выдох провоцирует Поттера на скептично выгнутые брови и требовательный, выжидающий взгляд. Северус тихонько вздыхает и, флегматично удивляясь собственной покорности, добавляет: – Смело, слишком сладко, нагло и совершенно против правил, – он намечает лёгкую полуулыбку, а Поттер в ответ хмыкает. На этом бы закончить, но из груди зачем-то вырывается, вместе с растянутыми уже до откровенно язвительной весёлости губами, фырканье: – И, да, Поттер, абсолютно не традиционно. Поттер, некстати решивший сделать глоток своего кофе, прыскает в стакан. Спешно облизывает губы и щурится. Северус улавливает в этом жесте неодобрение и что-то загадочно неидентифицируемое. В следующее мгновение он ощущает смутное воздействие на собственные окклюментивные щиты – порыв ветра, не более, но его защита идёт скромной рябью, намекая на характер сообщения. Северус приподнимает брови – Поттера научили отправлять звуковые мыслеобразы. Ничего удивительного, впрочем, этот навык всегда был для авроров приоритетным. Северус медленно моргает и открывает в многочисленных рядах своих блоков маленькое окошко. Короткое, только чтобы чужая подрагивающая мысль врезалась в его сознание. Мы должны были, как ты наверняка уже догадался, притвориться хорошими знакомыми, но уже второй раз за разговор неуловимо скатываемся к теме однополых связей. Почему? Действительно, почему? Северус почти не прикладывает усилий, когда стреляет в него своим ответом и, чтобы хоть немного снизить возможные подозрения, отводит глаза в сторону зала. Вам, мистер Поттер, лучше всего удаётся имитировать невозмутимость, когда мы говорим именно на эту тему. Такое удивительное совпадение, не правда ли? Поттеровские щёки подёргиваются почти неуловимой розоватостью. Почти. Северус за десять с лишним лет их «хорошего знакомства» так поднаторел в определении (провокации и бессовестных манипуляциях) всех оттенков его разнообразных эмоций, что даже боковым зрением улавливает смесь из смущения, раздражения и чего-то, близкого к азарту. Порыв закатить глаза он усилием воли давит – адреналиновая наркомания, конечно, не лечится. Ты как-то чрезмерно неосторожен в высказываниях, как для своей биографии. Хах. Конечно, осадить его прямо Поттеру не хватает духа. И тем не менее, он это делает. Косвенно, но Северусу так даже больше нравится. А ты по-прежнему непростительно наивен. Он не произносит – не передаёт, не мыслит даже – ничего больше, уверенный, что Поттер его поймет. И действительно, тот прячет глаза, слишком быстро отводя их в сторону просеменившего мимо кого-то, завёрнутого в тёмно-синюю офисную мантию. Кофе они допивают молча. Поттер с той же наигранно-милой улыбкой платит – за них обоих, и Северус разрывается между раздражённым скрежетом и зубов, и собственной уязвленной гордости и чисто слизеринским мелочным скупердяйством, – и взгляды снова ощутимо впиваются в спину. Они безмолвно и как-то очень долго, обходными путями и полупотайными коридорами возвращаются в его кабинет. Поттер, напоследок затравленно оглянувшись на далёкий и оживлённо-галдящий проём лестницы, заходит первым. Запирающие, охранные и заглушающие чары привычным ледяным потоком разливаются в воздухе и замирают, растянувшись вдоль двери. Почему-то, он всегда представлял их именно так – как подёрнутый инеем слой плотного льда. Будто лёд мог быть надёжным хранителем. Поттер делает несколько неторопливых шагов вперёд, отрешённо и потерянно прячет руки в карманы и снова скользит зеленью глаз по очертаниям кабинета, с мучительной и очевидной жадностью ища что-то, за что можно было бы зацепиться. Северус наблюдает за ним цепко, внимательно и молча. Основной свет он не включает, только небольшую лампу на столе, которой хватает ровно для того, чтобы разглядеть блики на покрытой лаком древесине, его витиеватый почерк, просвечивающий сквозь тонкий пластик папки, и грань, где очертания поттеровского тела плавно переходят в густую вечернюю темноту. Поттер с преувеличенным вниманием разглядывает стол, папку, лампу, маленькое пятнышко на паркете и молчит, а Северус, с одной стороны, испытывает какое-то извращённое и почти забытое удовольствие от его неловких мучений, с другой – зудящее желание прекратить затянувшийся фарс, выгнать единственную преграду на пути к спокойному вечеру и остаться, наконец, в одиночестве. Решить, какое из двух зол меньшее, в этот раз оказывается непредвиденно тяжело. Помогать друг другу они, конечно, не собираются. И именно в этот момент Северуса неожиданно посещает нелепая мысль, что Поттеру следует быть благодарным, что он никогда не любил тикающие часы. А то разлившийся по помещению дискомфорт сейчас душил бы его ещё сильнее. – Я... – поттеровский голос хрипит неловкостью, когда он наконец формулирует свою мысль, и он откашливается. – Меня сегодня в очередной раз пытались убить. И я подумал, может, это те же самые люди, что покушались на тебя. Нужно было проверить... – Проверил? Его прохладный тон, по всей видимости, снижает температуру в помещении ещё на градус, потому что Поттер едва заметно ёжится, уныло кивает и кривится. – Похоже на то. Северус мысленно хмыкает. То, что охота за его собственной головой является весьма увлекательным занятием, как было данностью двадцать лет назад, так ей и оставалось, но вот убийство Поттера... Не слишком ли? – Они к тебе приходили? Поттер покачивает головой. – Нет, но несколько раз отправляли письма. Предлагали деньги, влияние, угрожали даже, – Северус коротко дёргает бровью, и Поттер, интерпретировав этот жест по-своему, торопливо добавляет. – Но я не думал, что они действительно решатся на покушение. Это же просто оппозиция, а не преступная группировка. Наверное, лучше было бы промолчать, но Северус сам слишком давно и тщательно об этом думал. Он неопределённо поводит плечом и выдыхает скорее в пустоту: – Боюсь, с учётом контекста, в нашем случае это почти одно и то же. На ум как-то сразу – и наверняка им обоим – приходят Люциус Малфой и лаконичная строчка в министерском отчёте, бесстрастно уведомляющая, что значительная часть финансирования так называемой оппозиции проходит именно через него. Ничего нового, впрочем. – И... У тебя есть план? Поттер смотрит на него с такой наивной убеждённостью, что на секунду становится даже немного стыдно за пылящееся в ящике стола в метре от них завещание. Всего на секунду. – Ты же у нас специалист по безопасности. Вот и придумай план, как наша весёлая компания – я, ты и министр магии – собирается дожить хотя бы до следующих выборов. И с каких пор я должен перед тобой отчитываться? Поттеровский ступор, внезапно его охватывативший, в рекордные сроки перерастает в клокочущее негодование, которое явственно ощущается несмотря даже на плохое освещение, густое безмолвие и его попытки в самоконтроль. Хотя, может быть, Северус просто драматизирует – в конце концов, когда Поттер открывает рот, то изрекает вполне себе спокойное: – Придумаю, не сомневайся. Только, если вдруг тебе не сложно, будь добр, сделай одолжение, – искра пассивного раздражения всё-таки проскальзывает в какой-то из этих любезных фраз, так что нет, Северус не драматизирует, – продолжи делать вид, что моё общество для тебя чуть-чуть, совсем немного более предпочтительно, чем, скажем, поцелуй дементора, чтобы хотя бы у меня создалось впечатление, будто мы по-прежнему на одной стороне. Из искры к концу его речи ожидаемо возгорается плямя, и Поттер выплёвывает последние несколько слов почти что ему в лицо. Северус медленно моргает. Размыкает сухие губы и вкрадчиво, на грани с шёпотом роняет: – Уймитесь, мистер Поттер. Конечно, мистер самое-время-выяснить-отношения не унимается. Напротив, без спроса упирается ладонями в его стол и враждебно сверкает глазами. Смотрит, правда, снизу вверх, зато с таким напором, что Северус даже немного щурится. – Всё, что мне от тебя нужно – это знать, на моей ты стороне или нет. Отрывистый и ядовитый смешок вырывается из горла совершенно против воли. – Мило, что ты решил задаться этим вопросом хотя бы после того, как втянул меня. Я уж и не надеялся, что моё мнение вообще учитывается. Волна язвительного недовольства прокатывается по внутренностям и успокаивается, так же внезапно, как и началась. Поттер успевает только возмущённо дёрнуть бровями и раскрыть рот, но Северус не позволяет ему ничего сказать, вмиг становясь серьёзным. – Меня совершенно не прельщает перспектива прихода к власти очередного сборища националистов, если ты об этом. Так что в этот раз наши с тобой интересы удивительным образом совпадают, – он задумчиво склоняет голову набок и загадочно тянет: – Снова. В поттеровских глазах тлеет что-то отвратительно сложное, смешанное и настолько противоречивое, что желание лезть в лабиринты его душевных терзаний у Северуса умирает, так и не успев родиться. Поттер тянет губы в невесёлой усмешке. – Расстроен? Северус неопределённо поводит бровями и скользит своим размытым, расплывчатым взглядом по его лицу. – Не удивлён. Поттер издаёт что-то, напоминающее задушенный смешок, и опускает голову. Не успевает Северус пересчитать вихры тёмных прядей на его затылке, как он нервозно-порывистым движением отталкивается от стола и отворачивается. В несколько неторопливых шагов перемещается к окну и пальцем отодвигает тяжёлую штору, напряжённо, с подозрительно резко возникшим любопытством вглядывается во что-то за стеклом. Тонкая полоска уличного света неумолимо просачивается через щель и подсвечивает Поттеру половину лица. Выделяет редкие тёмные волоски, пробивающиеся на щеках, буровато-синие круги под глазами, покрасневшие белки́ и бледные полосы на пальцах. Отмеченные ещё в первую встречу детали, непривычные и нехарактерные, врезаются в устоявшуюся, давно законсервированную картину мира, и, видит Мерлин, Северус понятия не имеет, как к этому относиться. – Почему ты сказал... Почему подошёл ко мне на кладбище? Северус сверлит внимательным взглядом его спину и как-то неожиданно вспоминает ураганом пронёсшуюся по всем газетам новость о его громком разрыве с Джинни Уизли. Перебирает в голове покушения – те из них, о которых он знает, – пересчитывает мелких министерских служащих, неустанно шепчущихся за его спиной, вспоминает Майкла Корнера, в своё время слишком уж активно претендовавшего на поттеровскую должность в Аврорате. Он пытается представить, каким было первое поттеровское убийство, и какие именно слова Кингсли подобрал, чтобы убедить его продолжать. Какой компромисс Поттер нашёл со своей совестью? И нашёл ли? Он молчит, видимо, слишком долго, потому что Поттер поворачивается обратно. Они сталкиваются взглядами, и Северус несмело, нервозно дёргает уголками губ – на мягкую, без подтекста и издёвки улыбку это не похоже даже отдалённо, но Поттер всё равно изумлённо распахивает веки. – Потому, что я захотел. Для любого другого человека это было бы достаточным обоснованием само по себе, но Северус прекрасно осознаёт, сколь неубедительно звучит. Он смотрит на Поттера со спокойной собранностью, готовый к вопросам, упрёкам, смеху даже, но их не следует. Поттер, к его чести, только несколько секунд нечитаемо пялится в его глаза, а после лишь неловко, смущённо как-то кивает. Они расстаются, смазанно попрощавшись, впрочем, в следующий раз видятся уже к концу сентября, когда за окном потихоньку холодает и безостановочно льёт мелкой моросью. Северус старается не вспоминать мрачный девяносто седьмой, когда семенит по лестнице вверх, шурша мантией, когда непринужденно взмахивает рукой, открывая потайной ход, когда, спешно просканировав пустой коридор намётанным взглядом, ныряет в невзрачный кабинет. Последним из приглашённых. Он заходит бесшумно, и тем не менее все взгляды мгновенно впиваются в его лицо. Ну, точно девяносто седьмой. – Северус. Шеклболт за опоздание его не упрекает, но сверкает такой смесью облегчения и робкой надежды в глазах, что уж лучше бы упрекнул. Долиш коротко качает головой в знак компромиссного и натянутого приветствия, Робардс рядом с молчаливой придирчивостью оглядывает его с головы до ног. Артур Уизли довольно успешно тянет доброжелательную улыбку и переминается на стуле. С Драко они встречаются взглядами и обмениваются кивками, Малфой – дёрганным и напряжённым, Северус – едва заметным. Святая троица – Поттер, Грейнджер, Уизли – безмолвно и недвижимо цепляется за него взглядом утопающих котят: распахнутым, невинным и тупым. Меняются только лица – хотел бы он сказать, но, по иронии, лица тоже остались прежними. Он занимает пустующее место по правую руку от Шеклболта, опять же стараясь не проводить параллели, складывает руки на груди и фамильярно съезжает по спинке вниз. В начавшееся собрание он сознательно не вслушивается – без того знает, чем всё закончится, тем более, что от занудного бубнежа Робардса о статистике по преступности нестерпимо тянет зевать. Вместо этого Северус с ленивым пятнично-утренним любопытством оглядывает присутствующих. Все они пережили войну, и после её ужасов агрессивно настроенная оппозиция не виделась такой уж опасностью, и всё-таки Кингсли с настороженной внимательностью вслушивается в отчёт. Задумчиво водит пальцем по своей тёмной коже и размеренно моргает. Его правление Северус считал необходимой прагматичностью, широкая общественность – начинала намекать на авторитаризм и реакцию в несмелых и негромких пока шутках о возрастающих налогах, ужесточающемся законодательстве и – главное – тюремных сроках, которые Визенгамот продолжал широкой рукой выписывать всем, кого так или иначе подозревал в связи с Волдемортом. Стоило ли говорить, что были среди них оклеветанные и недоказанно осуждённые? Впрочем, Северус, исходя из своего богатого жизненного опыта, не сомневается – совсем уж невиновные в Азкабане тоже не оказываются. Уизли Северус не сказать, что любил – если и оставались у него крохи уважения к этому семейству после Перси, то и те были безжалостно растоптаны сначала близнецами, а потом и безалаберным поттеровским другом, – но конкретно с Артуром им удавалось как-то держать многолетний и прочный нейтралитет. Не из взаимного уважения, разумеется, но из отсутствия личных претензий. По крайней мере, так было раньше. Нынешний глава отдела магических происшествий рассеянно разглядывает едва заметные узоры на бежевых обоях и покусывает внутреннюю сторону щеки. Северус дёргает уголком губ – яблоко от яблони, потому что младший Уизли примерно с той же расплывчатостью во взгляде теребит пуговицы на собственной ярко-алой мантии. Его супруга, которую Северус никак не может привыкнуть классифицировать как Уизли тоже, напротив, ловит каждое слово, срывающееся с губ главы отдела магического правопорядка, и нетерпеливо ёрзает на стуле, до раздражения очевидно собираясь, при случае, вставить своё ценное и обоснованное мнение по вопросу. Её зависимость от чужого одобрения Северус не выносит до сих пор и презрительно, почти неконтролируемо щурится, ощущая взметнувшееся внутри желание рявкнуть на Грейнджер, словно она всё ещё была студенткой гриффиндора, а не одной из виднейших сотрудниц отдела регулирования магических популяций. Дурацкое название, и это было то немногое, в чём они с Грейнджер сходились – если они действительно хотели сдвинуться с довоенного опыта, то прежде всего стоило реформировать этот чёртов отдел. Робардс и Долиш в сознании Северуса медленно, но верно срастались в одного человека. Двуглавого Цербера, чья одна голова была вечно злой, подозрительной и чересчур внимательной, а вторая – исполнительно-верной, сильной и бескомпромиссно резкой в суждениях. Впрочем, их обоюдная неприязнью была скорее данью прошлому, чем реальным конфликтом – Северус не любил правоохранителей, правоохранители не любили его. Взаимные, простые и полные стабильности отношения. Драко Малфой, бледный и уставший, неведомо как затесавшийся в их честну́ю и не очень дружную компанию, смотрится в ней чужеродным и лишним звеном – Северус утешается мыслью, что это он ещё себя со стороны не видел. Решение Шеклболта пристроить мальчишку в отдел международного магического сотрудничества, чтобы, с одной стороны, заигрывать с его отцом, с другой, параллельно вербовать против него же, Северус всё ещё считает дальновидным и вполне осуществимым. О том, как в этой связи чувствовует себя сам Драко, он не интересовался. Во-первых, приоритеты, во-вторых, снова нянчиться с образованным, из обеспеченной семьи двадцатидвухлетним лбом он, мягко скажем, не горел желанием. И плевать он хотел, что речь шла о его крестнике. Когда Северус обращает внимание на Поттера, то неожиданно встречается с ним глазами. Паршивец, либо почувствовал, либо тоже не был шибко заинтересован собранием. Северус тут же переводит взгляд на Грейнджер, как раз в этот момент взявшую слово, и урывочными фрагментами вспоминает их прошлую встречу. Конечно, в кофейне он с того раза больше не появлялся, но, если уж совсем откровенно, и привычный эспрессо из своей кофемашины цедил без особого удовольствия. Его эта мысль сначала насторожила, но теперь, по прошествии пары недель, отзывалась только уколом неясного волнения и короткой усмешкой, которую он себе всё-таки позволяет, несмотря даже на открыто пялящегося Поттера. Кстати, царапины на чужом лице зажили и напоминали о себе только бледно-розовыми линиями шрамов. Интересно, они затянутся?.. – ...благодаря контрабанде. Главным образом, из Китая и Индии. Хриплый и неуверенно сорвавшийся голос Драко вырывает его из липкой задумчивости, и Северус невольно включается в диалог. – Той самой, от которой сейчас на улицах получают ранения наши бойцы? – Робардс мрачно скрещивает на груди руки. Малфой морщится и с наносным и холодным спокойствием отвечает: – Да, в основном темномагические артефакты, незарегистрированные волшебные палочки, сильнодействующие яды и психоактивные вещества. И всё это великолепие, по всей вероятности, проходит через его отца и ближайших родственников. Какая драма. – Я не понимаю, – Джон Долиш хмурится, негромко откашливается и всё-таки интересуется: – почему бы нам просто не задержать их? Все основания, насколько я могу судить, имеются... – А почему бы нам просто не убить их? Оснований более, чем достаточно. Эта мысль последние несколько недель почти безостановочно крутится в голове Северуса, но озвучивает её, почему-то, Поттер. Он снова поднимает глаза, и за поттеровскими очками – внезапно – видит отражение собственной безразлично тоскливой и надменной какой-то скуки. Сомнений, что Поттер спрашивает вполне серьёзно, лично у него не остаётся, но все остальные, видимо, списывают его реплику на едкий и весьма сомнительный сарказм. Только Грейнджер подозрительно и осуждающе косится, но ничего не говорит. Кингсли тяжело вздыхает. – Если задержим и найдём доказательства, скажут, что мы всё подстроили, подкинули, и я просто хотел избавиться от оппонентов. А если задержим и не найдём, то только спугнём и, опять же, дадим им в руки лишнее средство дискредитации. М-да, цунгцванг. – Если цель заключается в том и только в том, чтобы прикрыть преступную схему, то нет необходимости задерживать её руководителей. Достаточно, скажем, поставить лишний блокпост недалеко от границы, – его собственный голос растекается по помещению низкими, ленивыми звуками, примерно такими, как на особенно скучных лекциях в Хогвартсе. И, судя по тому, как передёргивается младший Уизли, сравнение вполне справедливое. Северус переводит взгляд на Шеклболта, и добавляет уже более серьезно: – Но я бы не рекомендовал делать это сейчас. Будет разумнее придержать этот рычаг давления до более удобного случая. Кингсли поддерживает зрительный контакт и медленно кивает, соглашаясь. Их безмолвный диалог прерывается ворчливым фырканьем Робардса. – Осмелюсь напомнить, что ваше «придерживание» будет, вероятно, стоить некоторым из наших авроров жизней. Северус поворачивает к нему голову и сверкает наигранно-широкой, острой улыбкой. – О, попробуйте, не знаю, снабжать ваших авроров чем-то, помимо напутственного слова и божьего благословения. Или, хм, обучать их чему-то действительно полезному. Тогда, кто знает, может, и эффективность их работы возрастёт? Робардс раздражённо растопыривает ноздри и шипит: – Не хватало ещё, чтобы бывший прихвостень Волдеморта раздавал мне советы... Не успевает последний слог слететь с его губ, как Поттер, шумно опустив кулак на древесину стола, вскидывается и стреляет в него таким угрожающе-пылающим взглядом, что все присутствующие в едином порыве опускают головы и усиленно делают вид, что старый паркет под ногами – самое интересное и захватывающее зрелище в их жизнях. Только Артур Уизли робко откашливается и осмеливается вставить: – Господа, прошу вас, мы тут все в одной лодке, незачем друг друга провоцировать... Робардс в лёгком намёке на защитный жест выставляет перед собой раскрытую ладонь. Северус, отвечая на его взгляд, мягко склоняет голову – их перепалки, всерьёз не задевающие ни его, ни Гавейна, стали своеобразной традицией, но поттеровское гипертрофированное чувство благодарности... Что ж, иногда оно бывало полезным. – Итак... – Кингсли тяжело и протяжно вздыхает. –  Мы продолжаем следить за контрабандными схемами, но пока ничего не предпринимаем. Драко, если будут новости, дай знать. Драко поднимает на него свои бледные глаза, держит контакт пару мгновений, а потом медленно, напряжённо кивает. Поттер неожиданно поворачивает к нему голову и смотрит с каким-то сложночитаемым выражением, щурится, подразумевая не то блеклое сочувствие, не то отголосок давнего недоверия. Малфой встречает его внимание спокойной невозмутимостью, которой хватает, однако, всего на несколько секнуд, прежде чем он отворачивается, а Поттер продолжает ещё сверлить своей задумчивостью его щёку. Северус мысленно хмыкает – либо переросли наконец взаимную предвзятость и поговорили, либо Поттер всё ещё сомневается, таким ли верным было решение оправдывать Драко и Нарциссу в суде. Забавно, что по поводу самого Северуса сомнений у него не возникло. Собрание продолжается, но Северус больше не слушает – всё, что требуется от него, он скажет и сделает потом, наедине с Шеклболтом. Ненавязчиво блуждающий по кабинету взгляд снова проезжается по Поттеру. Его присутствие, вероятно, тоже не больше, чем формальность, в конце концов, его спецгруппа подчинялась министру напрямую. И действительно, когда Северус выходит из кабинета – спустя почти полчаса после конца общего совещания, – то натыкается на него, прислонившегося к стене и сверлящего потолок немигающим взглядом. Дверь с предательски оглушительным щёлканьем закрывается, и Поттер моргает, вмиг роняя на него свои зрачки. Северус один раз перебегает между ними и отворачивается, делая шаг прочь, намереваясь снова нырнуть в свои размеренные и сонные будни. – Северус. Оклик – негромкий, с нотками робкого сомнения и неловкости – разносится по тишине пустынного коридора выстрелом и врезается в спину. Северус замирает на месте. Медлит несколько мгновений, а потом слегка поворачивает голову вбок. Поттер назвал его по имени. Он всё ещё силится определить своё отношение к новому повороту в их нетривиальных взаимоотношениях, когда Поттер обрушивает на него уже следующее: – Не хочешь выпить кофе? Нет, не хочет. Он уже и так каждым нервным импульсом чувствует, что ничем хорошим это не закончится – ни кофе, ни столь близкое общение с Поттером. Поттер не дожидается его ответа, и бросает, перед тем как нырнуть в кабинет, быстрое: – Дождись меня, если хочешь. ...и исчезает за дверным проёмом. Северус, развернувшись уже всем корпусом, наблюдает за тем, как неторопливо затворяется за ним дверь и затихает приглушённый голос Кингсли. Ну конечно, делать ему больше нечего – думает он перед тем, как одним рывком упасть спиной на холодную стену, в нескольких сантиметрах от того места, где ожидал его Поттер. Северус утешается мыслью, что, по крайней мере, у него будет возможность выведать про младшего Малфоя и последние поттеровские дела. Серый октябрь проползает в жизнь молочно-густым туманом, холодным ветром и громкими протестами в Ирландии. Само по себе явление не новое и даже не удивительное, но Северус излишней наивностью не страдает. Он каждым своим оголённым нервом, каждой мурашкой на холодной коже ощущает грядущее что-то, и протесты – лишь скромное, намекающее и весьма пока ласковое начало. Насмешки над его параноидальным пессимизмом длятся недолго – до второй недели месяца, когда в её же доме находят главу Визенгамота. Повесившейся. Северус, прибыв на место, едва ли бросает взгляд на предсмертную записку и почти сразу демонстрирует Долишу как, чем и почему действовал убийца. Тот задумчиво чешет затылок, неловко морщится, направляет на него долгий, изучающий взгляд, а потом всё-таки отправляет соответствующие указания группе авроров. Северус мысленно благодарит его за – если честно, неожиданное – благоразумие. Он и сам без конца убивает – по приказу, конечно, но это слабое утешение. Лавирует в толпе магглов под оборотным, подливает яды, заманивает в тёмные переулки и неуловимо ныряет в плотную туманность. Тоже бесконечную. Ему вообще последнее время кажется, что он стал единым целым с этим странным и нескончаемым туманом – такой же безразличный, невидимый и молчаливый, планомерно и незаметно проходящийся по городу угрожающей стихией. Ну, а кто, если не он? Северус начинает внимательней следить за своим окружением. Ничего ни у кого не берёт, не ест вне стен своего кабинета и что-то, приготовленное не им, ещё больше сторонится людей. Но, прежде всего, притаскивает Поттеру набор редких, действенных, своего изготовления зелий. Желание поймать момент и просто оставить их в пустом кабинете пульсирует внутри, но он с болезненной ясностью понимает, что Поттер фиалам незнакомых и подозрительных зелий, пусть и с его запиской, не поверит. А если поверит... Что ж, тогда Северус не хочет знать об этом человеке совершенно ничего. И пусть себе подыхает, в конце концов, это уже давно не его забота... Впрочем, его нервозная ядовитость подуспокаивается, стоит только с мягким стуком опустить фиалы на чужой стол. Поттер косится на них с такой яркой смесью мрачного неверия и настороженности, что Северуса как-то сразу и очень облегчённо отпускает. Кстати, про Поттера. Удивительно, но он тоже одним из первых чувствует надвигающийся кошмар – либо внезапно проснувшийся инстинкт самосохранения, либо психологическая травма, иных объяснений тому, что Поттер очевидно и очень старательно начинает держаться ближе к нему, у Северуса нет. Поттер приходит в его кабинет, Поттер рассказывает о своих рейдах и расследованиях – тех из них, которые не слишком строго засекречены, – Поттер притаскивает свой чёртов кофе и, да, те самые сигареты. В кофейне Поттер целенаправленно двигает свой стул ближе к Северусу, тоже обеспечивая себе обзор на всё помещение. А Северус как-то даже слишком быстро проскакивает все стадии принятия и позволяет ему почти всё. Северус слушает его нервно-шутливый трёп, даже тянет губы на особенно забавных моментах, Северус пьёт принесённый им кофе, Северус курит вместе с ним и в одно и то же время из одной пачки, Северус в какой-то момент осознаёт, что начинает ждать Поттера и по-нехорошему часто коситься на часы, если он задерживается. Конечно, Поттера слишком много. Конечно, Северус устаёт – от него, от работы, от общего напряжённого ожидания, – и, конечно, огрызается. Поттер, справедливости ради, стоически терпит, не отвечает на провокации и старается не пересекать – весьма размытые, к слову – грани. Северус начинает сомневаться в том, что им движет только лишь желание жить – не настолько уж оно и велико, в самом деле. Тем более, что ко второй половине месяца доходит до того, что Поттер просто отрубается посреди дня и засыпает прямо на его диване. Северус смотрит на это, подперев голову кулаком, со слабым интересом и задумывается о том, как много – за всю его жизнь – существовало людей, способных в его присутствии расслабиться настолько, чтобы застыть в самом уязвимом положении, так ещё и на его территории. Дураком он не притворяется. Видит, к чему всё идёт, и даже размышляет о своём к этому отношении. Он и Поттер... Безумие, конечно, но вполне осуществимое. Мало он, что ли, морально спорных решений в жизни принимал? Особенно на фоне того, что мальчишка, по какой-то неведомой причине, тянется к нему сам. Впрочем, кто этого Поттера разберёт – возможно, он какими-то другими мотивами руководствовался, а Северус просто не так понял. С другой стороны, сложно понять неправильно, когда Поттер без явной необходимости и по собственному желанию львиную долю рабочего дня околачивается в его кабинете. Но обо всех нюансах Северус задумывается фоново, буднично отрываясь на пару минут от отчёта по общественной напряжённости и глотая приторно-сладкий кофе – единственный, с позволения сказать, приём пищи за день. Отношения с Поттером он всерьез не планирует, не видит смысла и необходимости. Ни в отношениях, ни в планировании, ни в Поттере. Дни сменяют друг друга, а Северус напрочь теряет ощущение реальности. Грязные стены родительского дома нестерпимо давят на него, сужаются, а потом расходятся ещё шире, недостигаемо отдаляют покрытый сумерками и сажей потолок над кроватью и низкую тумбочку с бутылкой холодной воды. Северус шумно и рвано хватает носом воздух. Он смотрит на грязный стакан на кухонном столе – тот как будто укоризненно смотрит в ответ. Северус заставляет себя вымыть его, а потом, на следующий день, находит его на том же месте и в том же состоянии, при этом, он не помнит, когда и как он там оказывается. Северус каждый раз, когда бросает взгляд на пыльные и шумные часы на стене, думает о том, что их надо бы починить – суммарное время отставания оных от мирового времени составляет уже, по его подсчётам, никак не меньше часа. Думает, но, конечно, так и не чинит. В один из немногочисленных выходных Северус, идя с кухни, внезапно спотыкается о хромой столик в гостиной. Спотыкается, больно ударяется ногой – той самой, где её должен был рассекать шрам от клыков Пушка, – и замирает на месте. Задумчиво поднимает глаза на один из книжных шкафов, проходится по тёмной и толстой пыли, мысленно здоровается с местным пауком, и нервозным движением ладони призывает откуда-то из недр другой комнаты палочку. Он будто сходит с ума. Абсолютно теряет контроль. Машет палочкой, едва не роняя мебель, вытравливает из неё грязь, пыль, воспоминания и муторную, непроходящую тоску. Выкидывает половину книг, отцовский пиджак, пылившийся в шкафу напоминанием, свою детскую одежду, выгребает весь хлам и мусор, выкидывает на внешний подоконник невинного паука. Резко останавливается, задумываясь ненадолго, оборачивается и со злобным вздохом пускает паука обратно. Проклятый столик вместе с противно скрипящими кухонными стульями он сжигает прямо во дворе. Всё равно соседей в этом Богом забытом месте у него не осталось. Потом ныряет обратно в теплоту дома, быстрым шагом пересекает узкий коридор и вваливается в ванную. Он сдирает кожу головы до царапин, с болезненной силой трёт себя мочалкой, обливается кипятком почти два часа, пытаясь вытереть и выцарапать из себя что-то абстрактное, глубокое, не первый год разъедающее мозг и душу – жалкие останки того, что люди обычно называли душой. А когда заканчивает, обессиленно падает на диван в гостиной, чувствуя, как неприятно стекает с волос на подушку остывшая вода. Всё тело горит и пульсирует слабостью, перед глазами плывёт, но, кажется, дышать становится чуточку легче. Он лежит так остаток дня, безразлично фиксирует, как заходит за горизонт солнце, как разносит влажную и яркую листву ветер, как паук нервозно плетёт свою паутину заново. Как сводит противным голодом пустой желудок. Приглушённым тиканьем раздаются на кухне отстающие часы. Где-то далеко ухает сова и гудит на последнем издыхании старый завод. У него не было раньше возможности чувствовать эту внешнюю и внутреннюю грязь, укоренившееся и болезненное безразличие, тяжесть собственного тела и мыслей и – контрастно – холодящую внутренности пустоту в груди. Она всегда была или появилась недавно? Может быть, он родился с ней? Или это она родилась, а Северус стал символической и безвольной оболочкой? Он с усилием переворачивается на бок. Взмахом руки гасит свет. Бросает последний взгляд в сторону паука, мысленно и почти непроизвольно желает ему спокойной ночи и опускает веки. Завтра. Он разберётся со всем завтра. Со своими внутренними терзаниями он как-то упускает момент, когда Кингсли и Люциус переходят от продолжительной холодной войны к стадии мирных переговоров. Ну, или попыток обманом, шантажом и манипуляциями осуществить то, чего не получилось достигнуть силой. Вопрос терминологии. Шеклболт компостирует ему мозги просьбами взять коммуникацию с Люциусом на себя, Люциус совершенно неожиданно выходит на связь сам. Набирается наглости и лака для волос и появляется в стенах министерства. Долго и подробно распыляется о том, как он ценит их дружбу и его, Северуса, заслуги, плетёт двусмысленные сети и очевидно прощупывает почву перед вербовкой. Северус с трудом сдерживает истеричный хохот: стабильность – признак мастерства, но конкретно его судьба уже начинала напоминать проклятие. Тридцать первого октября он внезапно обнаруживает себя в Малфой-мэноре, новом, вышитом серебром камзоле и обществе нынешних сливок общества, в сущности, мало чем отличающихся от всех предыдущих. Но хуже всего – хуже светских бесед, пустых и фигуристых дам с неприличными декольте и количеством украшений, хуже внезапно тактильного и общительно-улыбчивого Люциуса, хуже натянуто-любезных Нарциссы и Драко – оказывается Поттер в свите Кингсли. В тот самый миг, когда они первый раз пересекаются взглядами, Северус проклинает всех: Малфоя, Шеклболта, мэнор, дом в Годовиковой впадине, по-прежнему стоящий скорбной развалиной, войну, Дамблдора и Волдеморта – сугубо по привычке. Поттер не демонстрирует ни скорби, ни злости, ни усталости. Ничего не демонстрирует, кроме дежурной улыбки и нового, тоже специально пошитого костюма и непривычно зелёной рубашки. И всё-таки Северус видит в нём что-то затаённое, сильное и безжалостно сломанное. Северус пьёт. Наверное, впервые с памятных пятнадцати лет игнорирует свою меру и топит в алкоголе всё, что ещё ощущает в себе живого. Когда он, словно со стороны, слышит собственный бархатистый смех в ответ на плоскую и высокомерную шутку какой-то чистокровной дамы в длинном тёмно-зелёном платье, то больно прикусывает внутреннюю сторону щеки. Мерлин, да что с ним происходит?.. Он умудряется как-то улучить момент и улизнуть из просторно роскошного зала, несётся вдоль бесконечных анфилад комнат и останавливается только в самом конце, в небольшой и скромной комнатушке, за единственной открытой дверью, куда он неразборчиво ныряет. Он распахивает высокое окно, открывающее какой-то невыразимо красивый вид на внутренний сад, тяжело упирается руками в подоконник и дышит. За закрытыми веками что-то плывёт и качается, разливается неоновыми красками и неприятно лижет желудок. Но больше всего на волнах безнадёжного опьянения качается нервная система. Внутри словно падает с оглушительным звоном ядовитый сосуд, разливая вязкое и тоскливо-холодное одиночество. Северус от собственной кривой и сентиментальной метафоры морщится, трясёт головой, безуспешно стараясь затолкать обратно собственную пустую обречённость. Годами выстраиваемая рациональность сбоит, не в силах совладать с бунтующими эмоциями, мысли хаотично мечутся по черепной коробке, жужжат, провоцируя зачатки муторной мигрени, и Северус всё никак не может ухватиться за какую-нибудь одну из них. Перед мысленным взором сумасшедшей рябью мелькают сложные причёски, длинные ресницы, стразы, шлейфы платьев, приправленные ароматом дорогих и слишком терпких духов, острые усмешки, лакированные туфли, белоснежные манжеты и ни одного искреннего лица. Они, безымянные и почти безликие, кружатся вокруг него дамокловыми мечами, натасканными псами, готовыми впиться в глотку – давно заживший, бугристый и неровный шрам на шее отзывается фантомной болью, и Северус почти безотчётно накрывает его ладонью. Какая-то часть сознания упорно и заезженной пластинкой суёт красочно-мрачные картинки прежних – вроде бы, совершенно иных – встреч в этом же доме. Полы в мэноре обычно не скрипят, это он знает очень давно и даже слишком хорошо, и всё-таки что-то врывается в пучину его мучений негромким скрежетом. Северус вскидывает голову, тратя лишнее мгновение на борьбу с головокружением, и натыкается на прямой, внимательный поттеровский взгляд. Поттер. Навязшая уже и в зубах, и в мыслях фамилия отзывается новой волной болезненный воспоминаний и непрошенных ассоциаций, старых и чуть более свежих, так что Северус едва заметно морщится, когда как-то даже слишком легко принимает решение – Гарри. Гарри делает к нему несколько медленных, осторожных шагов, словно гадает, не набросится ли Северус на него в следующую секунду. Северус дёргает уголком губ – не зря гадает. Впрочем, этот жест, кажется, только придаёт Гарри смелости, потому что оставшееся расстояние он преодолевает почти спокойно. Преодолевает и тут же тянется к белоснежной ручке окна. Северус задумчиво наблюдает за тем, как ткань рубашки обтягивает его напрягшиеся мышцы, как слабый уличный свет очерчивает контуры его лица, и внезапно ловит себя на том, что почти перестаёт кружится в дезориентирующем внутреннем шторме – во всяком случае, у него появляется один якорь. Гарри, когда справляется со створкой окна и с мягким щелчком перекрывает поток холодного осеннего воздуха, замечает его наверняка странный внимательный взгляд и замирает напротив. Северус, разглядывая его совсем уж бесстыже, ловит неровное движение кадыка и то же тщательно сдерживаемое напряжение, что и в начале вечера. А почему бы, собственно, и нет – Северус уже и не помнит, почему так упорно отказывался от этой идеи. Он даёт себе ещё с полминуты на то, чтобы принять решение – принять как данность тот факт, что на данном этапе ему уже совершенно всё равно на возможные последствия, – и даёт тот же лимит времени Гарри, которым тот – на удивление – пользуется. – Если тебе нужна помощь, я могу как минимум аппарировать тебя отсюда. А как максимум?.. Какая-то часть его мозга всего на короткое мгновение задумывается над этим предложением, но он не может вынести даже смутного фантомного тиканья в ушах и медленно качает головой. Северус, по-прежнему не говоря ни слова, протягивает руку и крепко сжимает между пальцами ткань этой ужасной тёмно-зелёной рубашки. Может быть, она и сочетается с глазами, но запускает в воображении Северуса такой тошнотворный хоровод образов Гарри Поттера на его факультете – а Слизерин он всё ещё считает глубоко своим, – что он в очередной раз мысленно благодарит распределительную шляпу. Гарри если и удивляется чему-то, то вид подать не успевает. Они соприкасаются губами внезапно, резко и тут же сплетаются языками. Северус растворяется в этом ощущении. Сколько он не целовался? Так долго, что считать не хочется. Весь прошлый опыт проносится за закрытыми веками, но сознание останавливается почему-то только на Мальсибере, на его тёмных, кудрявых волосах, широких плечах и взрывном темпераменте. Ладно, может быть, определённый типаж у него всё-таки есть – почему-то, после этого откровения низ живота начинает потягивать чуть более ощутимо. Гарри отрывается от него, кажется, вечность спустя, только чтобы хрипло прошептать: – Ты будешь жалеть об этом... – Мы оба будем жалеть. В любом случае. Так какая разница? Больше к светлому гласу разума они не возвращаются, а Северус, наконец, стаскивает с Гарри эту чёртову рубашку. Гарри при первой же возможности запускает пальцы в его волосы, оттягивает и почти впивается зубами в шею. Скромные остатки рациональности внутри Северуса только и могут, что флегматично удивиться покорности, с которой он сам опускается на подлокотник дивана, запрокидывает голову и устраивает собственные руки на чужих плечах. Северус просто и банально сдаётся, и даже не винит себя за это. Он выгибается в чужих руках и позволяет себе коротко, хрипловато постанывать – член в его заднице отзывается разноцветными искрами под плотно сжатыми веками и спасительным забвением, отсутствием обязательств, долгов и сомнений. Но главное – холодные когти всепоглощающего одиночества разжимают свои тиски, и, покрываемый хаотичными поцелуями, Северус наконец чувствует себя тепло и защищённо. Гарри везде – прикосновениями на коже, влажностью на губах, ногтями в его бёдрах, – но сильнее всего в Северуса въедается его магия. Терпкая, непокорная и обжигающе яркая, она то и дело покалывает электричеством там, где касаются чужие пальцы. Она вливается в него вместе с равномерными толчками, отзывается поджавшимися пальцами и простреливает каждый нерв. Северус не уверен, что будет в состоянии вспомнить что-то определённое завтра утром, поэтому он концентрируется на этих ощущениях, щурится, силясь разглядеть особенности поттеровского тела сквозь мягкий полумрак. Гарри безмолвно возложенную на него ответственность принимает с какой-то жадной одержимостью – прижимает ладони Северуса к обшивке дивана, наваливается сверху, ощутимо сковывая его в движениях, едва ли не до синяков сжимает пальцы. Целует, кусает и обводит, кажется, каждый миллиметр его тела, изучает и очевидно пытается плотнее отпечатать в памяти. Северус понятия не имеет, зачем, какую ценность для Гарри может представлять этот спонтанный и пьяный секс, но он позволяет ему всё. Оргазм накрывает их обоих волной долгожданно сильного наслаждения, а почти сразу следом накатывает безвыходная неопределённость, приправленная неозвученным «а что дальше?». Гарри не задаёт этот вопрос, но он читается в каждом его жесте, в каждой мышце лица, особенно – в повторном предложении куда-то аппарировать. Северус ему не отвечает. Опьянение его так до конца и не отпускает, так что он позволяет себе вольность – сплестись с Гарри языками в последний раз и, накинув одежду, снова исчезнуть в тёмных коридорах. Первое, что видит Северус, разомкнув с утра тяжёлые веки, это низкие тёмно-серые тучи, непроглядно заволокшие небо. Шторы он вчера, разумеется, не задёрнул – дополз, собрав плечами едва ли не половину встречных углов, до своей гостевой комнаты (Северус давно уже перестал вести счёт ночам, проведённым в этом поместье, так что да, комнату он считает по праву своей) и вырубился на пару часов полудрёмы, едва упав на кровать. Первое утро ноября встречает его остаточным похмельем, характерно ноющей поясницей и отрывисто-яркими фрагментами прошлой ночи. М-да. Не то чтобы он жалеет, конечно, но перспектива выяснять и без того сложные отношения с Поттером не радует совсем – наоборот, угнетает и упорно отказывается обдумываться. Впрочем, тут же решает Северус, эта задачка явно не для него сегодняшнего – как минимум один день отсрочки он вполне может себе позволить. Он по обыкновению встаёт раньше всех и, неспешно одевшись, проходится по слабо освещённым коридорам, пытаясь уловить какие-нибудь магические следы. Гостевое крыло полнится гостями, это он чувствует даже сквозь толстые двери с защитными чарами, но министра среди них нет. Оно и понятно – о чём бы Люциус и Кингсли ни договорились вчера, о доверии, даже самом слабом, между ними можно было даже не мечтать. Северус с неудовольствием дёргает щекой – вчера он позволил себе слишком много и упустил возможность лично проследить за переговорами. Придётся собирать информацию по скупым подачкам и полунамёкам. Внутренний взор вновь и скорее невольно обращается к Поттеру. Правильно ли Северус поступил? Безусловно нет. Хотел ли он этого? Безусловно да. В том, чтобы использовать Поттера для удовлетворения своих потребностей – и психологических, и физиологических – он не видит моральной дилеммы, но вот сам Поттер с ним, вероятно, не согласен. Что он ожидал от него? Признаний? Предложения отношений? Чего угодно, но явно не того, что Северус просто уйдёт. Поттера это, вероятно, ранило. Северус едва заметно мотает головой – он не собирался сегодня уходить в самокопание. Да и Поттер давно не маленький мальчик, нуждающийся в опеке, он вполне в состоянии разобраться со своими проблемами самостоятельно. Как оказывается позднее на совещании, Поттер эту точку зрения вполне разделяет – не  разговаривает, не спрашивает, не пытается до него достучаться, почти даже не смотрит. Только бросает несколько слишком прямых, чтобы быть случайными, взглядов и нервозно потирает в порыве укушенное Северусом запястье. Когда Северус выходит после очередной конфиденциальной беседы с министром, перед дверью его никто не ждёт. Наверное, впервые он испытывает к Поттеру чистую, не замутнённую ничем другим благодарность. Две долгие и небывало продуктивные недели он проводит наедине с собой, не отвлекаемый от работы никем и ничем. Северус не знает, как это объяснить, но одиночество больше не давит на него неподъёмным грузом, а мягко обволакивает, успокаивает и даёт силы. Он силится вспомнить, было ли такое раньше, но не преуспевает. За две недели Северус заканчивает несколько объемных и нудных отчётов, разбирается в кабинете и родительском доме, переводит, наконец, отставшие часы. И много-много думает. Дождавшись примерной середины месяца он, повинуясь внезапному порыву, аппарирует по тошнотворно знакомым координатам. У него нет никакой гарантии, что Поттер так же сентиментален, как и он, что он сейчас дома и вообще ему откроет, но, почему-то, он не сомневается. И точно – дверь Гриммо 12 отворяется с тем же скрипом, что и раньше, а на потрескавшийся порог из темноты выплывает Поттер, с теми же кругами под глазами, в растянутой футболке и нелепо лохматый. Его потухшие глаза, когда они пересекаются взглядами, загораются чем-то – смесью удивления, непонимания и напряжённой умственной деятельности. Северус улыбается, небрежно склоняя голову набок. – Из всех мест на планете, ты выбрал жить в этом безнадёжно запущенном склепе. Ты неисправим, Поттер. Поттер дезориентированно моргает и отзывается скорее на автомате: – Можно подумать, ты что-то в своей жизни поменял, – и, короткую паузу спустя: – Зачем ты здесь? Не «какого чёрта ты здесь забыл», не «что тебе нужно от меня» и даже не захлопнутая перед носом дверь. Что ж, может быть, он даже может рассчитывать на понимание. Северус лениво оглядывается по сторонам – чисто для проформы убеждается, что никто не совершает поблизости променад в одиннадцать вечера. Упирается раскрытой ладонью в чужие ключицы, мягко толкает внутрь и шагает сам. Поттер либо не успевает ничего предпринять, либо – что вероятнее – не хочет, и стоит столбом, пока Северус бесцеремонно впивается в его губы поцелуем и толкает вглубь дома. Поттер приходит в себя, только когда Северус роняет его на кровать и садится сверху. Приподнимается на локтях и уже сам упирается в его грудь ладонью. – Стой, подожди... Он шумно втягивает ноздрями воздух, восстанавливая сбитое дыхание, а Северус устало опускает веки. Ну, сейчас начнётся... – Я... У меня есть условие. Кто бы сомневался. – Какое совпадение, у меня тоже. И моё условие – никаких условий. Никаких выяснений отношений, скандалов, долгих душещипательных разговоров и попыток в чём-то меня ограничить. Поттер раздражённо кривится. – Нет, Северус, это действительно важно. Мне нужно знать, что ты будешь честен со мной. Никакой лжи, никаких недомолвок, двойного дна и игры за моей спиной. Северус, пока он разрывает приятную тишину спальни вибрациями своего голоса, опускает голову и ведёт носом вдоль чужой шеи, куда-то за ухо. Хм, теперь вибрацию он может не только слышать, но и чувствовать. – Ммм... Нет. Поттер под его руками непонимающе замирает, сжимает пальцы на его плече, и Северус, осторожно прокатив между зубами его кожу, выпрямляется и отвечает на тяжёлый, внимательный взгляд. – Если мне снова нужно будет лгать и недоговаривать ради спасения твоей жизни, я это сделаю и даже не подумаю тебя спросить. Поттер как-то злобно усмехается. – А если я с этим не согласен? – Тогда, – он опускает взгляд на его губы и склоняет голову, – тебе придётся смириться. Потому что мне плевать. – Ты... – Поттер устало выдыхает. – Просто безнадёжен. Северус успевает коротко улыбнуться, прежде чем Поттер сам накрывает его губы своими. Остаток ноября они проводят вместе, и Северусу кажется, будто за две с половиной недели он проживает целую жизнь. Поттер снова врывается в его однообразно-серые будни, ненавязчиво рассказывает собранные за день сплетни, греет по ночам и весьма неплохо готовит. Северус вспоминает, что такое есть три раза в день и спать хотя бы шесть часов в сутки. Он, наблюдая за тем, как Поттер с блаженной улыбкой укладывается на его коленях, задумывается, почему именно он? В какой именно момент они свернули не туда? Поттер постоянно тащит его куда-то: в кафе, на концерты, выставки, просто гулять по городу, и Северус в рекордные сроки смиряется – если, чтобы заставить Поттера беззаботно хохотать и ненадолго вспомнить, что ему всего каких-то двадцать два года, Северусу надо пожертвовать только лишь несколькими часами своего отдыха, то это смешная цена. Поттер, в свою очередь, соблюдает его условие про «не выяснять отношения» и однажды ночью даже признаётся, что так действительно проще, когда от него ничего не ждут, не требуют и позволяют просто быть. Таким, каким он на самом деле является. Северус начинает догадываться, почему у него не сложилось с младшей Уизли. Протесты тем временем доползают до Лондона. На улицах всё громче кричат против Шеклболта и за демократию – Северус в отчёте ссылается на конкретные финансовые потоки из американских НКО, Люциус Малфой намёками кивает на них же, исчезновения Поттера из здания министерства начинают подозрительно хорошо накладываться на даты масштабных выступлений. Очередная смертельная угроза врывается в их маленький двухнедельный мирок резко и по обыкновению безжалостно. В один из непримечательных рабочих будней Кингсли вызывает его к себе в кабинет. На условности они, конечно, не размениваются. – Я собираюсь выступить с речью на ближайшем митинге. Северус, совершенно не стесняясь, фыркает. Только он собирается озвучить, что можно было выбрать и менее драматичный способ самоубийства, как Шеклболт окончательно выбивает почву из-под ног: – И если всё пойдёт не так, как мне бы того хотелось, ты должен будешь занять моё место. Фраза, твёрдая и внезапная, срывается с губ министра приговором и повисает в тяжёлом воздухе. Кингсли сверлит его внимательно острым взглядом, Северус с невозмутимым постукиванием продолжает катать по столу шариковую ручку и усиленно давит приступ истерического смеха. Его искушённый разум работает быстро – Кингсли ещё не начал озвучивать свои аргументы, а Северус уже согласен с каждым из них. – И что конкретно от меня требуется? – То же, что и всегда. Сыграй на два лагеря, сделай вид, что сочувствуешь оппозиции, и доведи до конца наш план. Северус ловит себя на мысли, что, наверное, стоило перестать говорить о спонсируемых извне мятежниках как о легальной оппозиции. Впрочем, так ли очевидна грань... – Основное и главное, Северус, это не допустить гражданской войны. Боюсь, её наша измотанная страна может и не пережить... Прекрасно. Осталось донести эту светлую мысль до Люциуса и остальной обеспеченной интеллигенции. О силовой поддержке он не беспокоится, Робардс и Долиш наверняка уже предупреждены: то-то он стал всё чаще ловить на себе их косые взгляды. В сущности, остаётся только один интересующий его вопрос. – Что с Поттером? Шеклболт морщится и впервые за разговор опускает свой тяжёлый тёмный взгляд к полу, так что Северус безошибочно угадывает – вопрос точно в цель. Если министр и удивляется его интересу, то решает не демонстрировать. – Видишь ли... Поттер сейчас как бельмо на глазу. Убить его – значит настроить против себя значительную часть электората, но, учитывая, что он фактически является символом моей... – Кингсли спотыкается об это слово и тут же спешно исправляется, – нашей власти, в живых его точно не оставят. Гавейн считает, оппозиция попытается спихнуть его убийство на нас, чтобы скомпрометировать и дать толчок полномасштабной революции. Допустить этого, конечно, нельзя. Северус задумчиво водит пальцами по губам – неискоренимо старая и вредная привычка. – Впрочем, можно использовать его фигуру и в обратном направлении. Уверен, к нему многие прислушаются... – Хочешь снова кинуть его на амбразуру? Растёшь, Шеклболт. Ты с каждым годом всё больше напоминаешь мне Дамблдора. – Я предпочту счесть это за комплимент. Как угодно. Но Поттер не успеет сказать и двух слов, как схлопочет аваду в лоб. Или пулю – полукровки и магглорождённые внезапно осознали, что к огнестрельному оружию волшебники не менее уязвимы, чем к заклинаниям. Стопроцентной защиты не существует, а Северус внезапно ловит себя на том, что на меньшее он не согласен. Не когда речь идёт о Поттере. – У меня есть идея получше. Министру он свою идею благоразумно не излагает, а тот и не настаивает. Ещё бы. Стал бы Кингсли де-факто передавать ему власть, если бы не был в нём уверен. Оставшиеся считанные дни относительного спокойствия Северус наблюдает за Поттером. Отмечает каждый быстрый и нервный взгляд, каждую новую царапину на коже, каждый обречённо-задумчивый вздох и без конца думает о принятых решениях. Есть ли из этой ситуации иной выход? Северус не видит. Он не испытывает страха, не чувствует висящей мертвым грузом вины, даже привычного мандража почти не ощущает, но Поттер... Что ж, приходится с некоторым трудом признать, что потерять это хрупкое и непривычно уютное убежище Северус отчаянно не хочет. Он зябко ёжится и забирается под тёплое (уже зимнее) одеяло, осознавая, что удивительного в этом мало. Смутный образ покрытого сажей потолка на чердаке родительского дома проносится порывом ветра, и Северус морщится, скорее невольно утыкаясь в поттеровское плечо. Тот насмешливо фыркает откуда-то сверху. – Что с тобой происходит? Меня не покидает ощущение, что в своих мыслях ты проводишь гораздо больше времени, чем со мной. Что странно, учитывая, что мы фактически живём вместе. А это Северус ещё не располагает достаточным ресурсом и временем, чтобы думать об их странных взаимоотношениях непосредственно: о разнице в возрасте, о поттеровских родителях, о тотальной неправильности происходящего – как минимум съезжаться, если вообще стоило идти на этот шаг, следовало бы попозже, но с их образом жизни «попозже» слишком уж очевидно грозило перерасти в «никогда», так что на это Северус закрывает глаза, – об установленой им же неопределённости. М-да... Стоит ли говорить, что происходит то, что никогда не должно было? Северус приподнимается на локте, чтобы поймать чужой взгляд, и чувствует, как неприятно бегут по обнажённым плечам мурашки. Холодает. – Беря во внимание твои весьма ущербные навыки планирования, полагаю, бессмысленно спрашивать, но всё-таки... Зачем это всё? Сформулировать точнее он искренне не может, но это и не требуется. Поттер понимает и так. Неопределённо улыбается, опуская глаза, а потом и вовсе отворачивает голову к окну. Подтягивается так, чтобы опереться спиной на изговолье кровати и вздыхает. – После войны я очень много и очень долго думал. О том, что не успел или не хотел проанализировать раньше. В какой-то момент мне начало казаться, что я, знаешь, как будто совсем один – у Рона с Гермионой теперь своя семья, работа, обязанности, а других близких друзей у меня и нет. Джинни... Скажем так, рядом с ней я только сильнее чувствовал своё одиночество, и в конце концов решил, что ни ей, ни мне это не нужно. Твои воспоминания... Что ж, это не то, что я хотел бы обсуждать, но просто скажу, что у нас с тобой, возможно, больше общего, чем нам обоим хотелось бы. Как минимум, касаемо событий в биографиях. В общем, я много разного испытал, думая об этом... О тебе... И убедился, что если кто-то в мире и способен меня понять, то только ты, – Поттер ненадолго прерывается, слизывая с губ это тихое, уязвимое откровение, а Северус задумывается. Пожалуй, да, Поттера он понимает. Не разделяет и половины из его причудливых взглядов на мир, но понимает, а Поттер... Поттер, вероятно, до определенной степени научился понимать его. От размышлений Северуса отвлекает чужой короткий, с отблеском какой-то экзистенциальной тоски смешок. – Ты, может быть, разберёшься в этом, даже скажешь, каким медицинским термином оно может называться, но я... Для меня всё это слишком сложно. Я совсем не уверен, что мы поступаем правильно, и тем не менее, мне бы хотелось, чтобы то, что между нами происходит, продолжилось. И это... Исчерпывающе. Неожиданно Северус понимает, что такой ответ его более чем устраивает. Он проходится по чужому лицу задумчивым взглядом и подпирает подбородок рукой. – Ты не очень-то удивлён тем, что всё сложилось так, как сложилось. Поттер поворачивается обратно к нему и корчит сложное выражение лица. – А должен? Мне казалось, я исчерпал свою норму удивления ещё лет в пятнадцать. Боюсь, к данному моменту я способен только к безразличному принятию или безотчётной злобе, в зависимости от ситуации. Северус не знает таких слов, чтобы описать степень своего понимания и солидарности. – Хочешь сказать, девяносто восьмой тебя ничем не впечатлил? Поттер сверкает живым интересом в глазах, вспоминая, и покорно склоняет голову. – Ну, согласен, твоё фантастическое сидение на двух стульях и наши вторые пришествия были весьма... Неожиданными событиями. «Сидение на двух стульях» – вот как Поттер видел его сложный и изматывающий путь длинной в почти двадцать лет. Северус отрешённо возводит глаза к потолку. – Кстати, – Поттер шуршит одеялом, поднимая руку, чтобы забавно почесать собственный нос, – ты объяснишь, в чём был прикол издеваться над студентами? Северус недоумённо моргает. Видя искренний интерес в глазах напротив, бессильно вздыхает. – Например, в том, что я терпеть не могу детей? – он опускает голову на сложенные на подушке руки и уточняет: – Тех из них, кто не заинтересован ни в получении новых знаний и навыков, ни в каком бы то ни было развитии. – А у тебя никогда не возникало желания, не знаю, поддержать их? Ты ведь знаешь, каково это, когда над тобой издевается кто-то, кому ты не можешь ничего противопоставить. Разве ты не должен хотеть, чтобы никто и никогда этого больше не испытывал? – Нет. Этот вопрос не относится ни к логике, ни к выбору, ни к морали как таковой, он касается самой его сути, так что Северус отвечает просто и однозначно. Он просто и однозначно не хочет. Никогда не хотел. – А я до сих пор хочу помогать тем, кто оказался в близкой к моей ситуации. Возможно, мне просто больше повезло с друзьями? Северус морщится на попытку рационализации там, где она даже в теории не может сработать, и разглядывает неявное мерцание фонаря за окном. – У меня тоже были... Те, кого я мог назвать друзьями. Дело не в этом. Я просто не разделяю твой больной альтруизм, – и добавляет издевательски-мягко: – Гарри. Поттер хмыкает, разглядывая что-то в его лице. – Я думал, ты мою фамилию используешь как междометие, но, вижу, моё имя с твоей точки зрения даже более оскорбительно, – и это совершенная неправда, но оспорить Северус не успевает. Едва он размыкает губы, как Поттер вмиг серьёзнеет. – Твоя очередь. Зачем тебе всё это? Хороший вопрос. Для них обоих даже более важный, чем аналогичный по адресу к Поттеру. Поттер может слепо пойти на поводу у своих чувств, может допустить спонтанность и делать просто для того, чтобы делать. Северус – нет. У него должно быть решение, подкреплённое железобетонными и объективными аргументами. Должно быть. Но его нет. – Я этого хочу? Это предполагалось как утверждение, но на последнем слоге голос предательски и неуверенно срывается. Поттер вскидывает брови. – Ты меня спрашиваешь? Он досадливо морщится и медленно качает головой, выигрывая время на размышления. – Нет. Я просто... У меня нет и не было конкретной цели, – Северус задумчиво водит пальцем по ткани наволочки и неожиданно даже для себя добавляет: – За исключением, пожалуй, того, что с тобой мне не нужно кем-то притворяться. Признание оседает в тишине комнаты, и Северус снова кривится. Что за вечер нелепых откровений они тут устроили? Поттер, впрочем, улыбается. С оттенком чего-то, близкого к облегчению. – Мне нравится, как это звучит. Он снова съезжает вниз, укладываясь затылком на подушку, и Северус с любопытством следит за его лицом. – Что ты ожидал услышать? – Честно? Не знаю. Что-то вроде «у тебя глаза матери» или «наш союз стратегически выгоден». Поттер произносит это с насмешливым фырканьем, и Северус улыбается одними  глазами. – Совсем за психа меня держишь? – Попробуй сказать, что я не прав. Северус поворачивается на бок, закутывается в мягкое одеяло по подбородок и подтягивает колени к груди. Сквозь упавшие на глаза чёрные пряди фиксирует внимательно-зелёный блеск направленного на него взгляда. Прав, конечно. Но вслух он этого не признает. Они засыпают на вполне пристойном расстоянии друг от друга, но Северус уже знает, что наутро проснётся в чужих руках – почему-то, так всегда выходило. Кроме, пожалуй, того самого утра. Давящее на грудь тяжёлой плитой ощущение, что время пришло, оказывается первым, что встречает его, едва разомкнувшего веки в сумраке комнаты. Раньше, чем Поттер, которого в постели почему-то не оказывается, раньше будильника, заведённого на восемь, раньше даже солнца. Всё вокруг, включая остаточную тревожность после очередного мерзкого кошмара и привычно утреннюю ворчливость, меркнет перед ним, этим назойливым предчувствием. Стоя перед зеркалом в ванной, Северус отрешённо отмечает, что Поттер на него влияет вполне неплохо. Кожа теряет нездоровый землистый оттенок и чем-то напоминает теперь малфоевскую бледно-серую, рёбра перестают так уж очевидно торчать, оставляя лишь его естественную худобу, волосы... Северус, за годы отвыкший обращать на них внимание в принципе, запускает в них пальцы и с каким-то задумчивым трепетом водит подушечками по коже головы. Конечно, до, опять же, малфоевской шевелюры ему далеко, но теперь он выглядит... Сносно. Нормально, он бы сказал, если бы не уходящий под халат шрам на шее, если бы не скрытые им же бледные полосы на спине и вдоль левого бедра, если бы не отцовский нос и материнские острые черты лица... Не то чтобы он часто это допускал, но иногда Северусу становилось до болезненного любопытно, как бы всё сложилось, будь он чуть более привлекательным. Могли бы ему простить его ужасный, жёсткий и жестокий характер, если бы он не дополнялся такой же внешностью? Минут через пятнадцать Поттер предсказуемо находится в прихожей. Полностью собранный, запакованный в свою нелепую тёмную мантию, сосредоточенно задумчивый и от того ещё более невнимательный, он предстаёт перед Северусом согнутым почти пополам в попытке затянуть шнурок на обуви. Северус чувствует, как с иронией изгибается его же бровь. – Знаешь, стулья и табуретки уже изобрели. Поттер вздрагивает всем телом и вскидывает на него, опёршегося плечом о стену, распахнутый взгляд. Снизу вверх. – Надо же, до чего техника дошла, – он быстро приходит в себя и с усмешкой распрямляется. – А я и не заметил. – Ты многого не замечаешь. Например, того, что так спешно собираешься навстречу собственной смерти. Поттер спокойно, почти снисходительно улыбается и застёгивает последнюю пуговицу на воротнике. – Я делал это так много раз, что мне уже сложно бояться. За окном темнеет утренний и пустой Лондон, снег блестит в свете фонарей и мягко опускается на асфальт. Через пару дней, если так продолжится, у них даже появятся небольшие сугробы. – Останься со мной, – Северус знает, прекрасно знает ответ, но всё равно, с бьющейся в предсмертной агонии надеждой предлагает. – Выступим вместе, в соответствии с планом, без драматичной светомузыки и крови на площадях. Вязкое сожаление сквозит в отпущенном вздохе и разливается по коридору, так, что Северус действительно верит. Когда Поттер размыкает губы, он даже не нащупывает в обранённой фразе упрёка. – Не могу сидеть на месте, смотреть и ждать, пока нашего министра прилюдно прикончат. Северус всё ещё не разделяет его идеи, но всё ещё понимает. Он покорно склоняет голову. Поттер смотрит на него пристально, почти обжигающе, и Северус делает небольшой, осторожный шаг. Потом ещё один. Когда пространства между ними почти не остаётся, он снова чувствует, как в воздухе предупреждающе потрескивает электричество, видит, как нервно дёргается поттеровский кадык и напрягаются плечи. Северус тянется к ним руками, мягко обхватывает и неловко прижимает Поттера к себе. Тот потрясённо замирает, напряжённо соображает какое-то время, а потом, тоже неловко и волнительно, кладёт на его лопатки горячие ладони. Северус прикрывает глаза, позволяя себе насладиться моментом. Совсем немного, прежде, чем всаживает иглу шприца в чужую незащищённую шею. Поттер дёргается, когда препарат вливается в кровь, отшатывается, упираясь в Северуса руками, но поздно – ускоренное действие и долгосрочный эффект, его собственная модификация. Глаза за очками не сверкают даже, горят чудовищной смесью чувств, мечутся, как испуганные зайцы, между тёмными омутами Северуса, и ему даже не нужны субтитры. Поттер оседает на пол, грозязь в очередной раз разбить колени и, в ближайшей перспективе, нос, но Северус с готовностью подхватывает его подмышками. Укладывает на ковёр и мягко, почти с нежностью опускает его голову на собственные колени. – Я должен был догадаться, да? – голос у Поттера ослабленный, тихий, уже почти по-сонному вязкий, но от того не менее осуждающий. Северус свою вину не отрицает и даже не может навскидку вспомнить, когда последний раз опускался до этого. – Стоило бы, – он тянет бессильную, невесёлую совсем улыбку и бережно проводит пальцем по чужой щеке. – Впрочем, ничего из того, о чём я бы тебя не предупреждал, верно? И, мой тебе совет, когда проснёшься, прежде, чем в порыве праведного гнева понестись в министерство за моей головой, поговори со своей подругой и, по возможности, с Минервой. Они всё тебе объяснят. Расплывчатая задумчивость во взгляде и лёгкий кивок – скорее заслуга транквилизаторов, чем понимания, но они Северуса немного успокаивают. Он дожидается, пока Поттер уснёт окончательно, пока позволит тяжёлым векам опуститься и задышит ровно, расслабляясь в его руках, и только после этого обречённо запрокидывает голову. У него есть, по его расчётам, около часа на то, чтобы отправить Поттера в Хогвартс под бдительную охрану Макгонагалл и собраться, прежде, чем разгорится вооружённое, самое масштабное за всё время выступление, прежде, чем он объявит чрезвычайное положение и возьмёт на себя управление. Потом – соглашение с оппозицией, красочное подписание документа под ликование толпы и присутствие самых знаменитых из интеллигенции, а спустя время Северус захлопнет мышеловку, обрубив контрабанду и финансовые потоки из-за границы, дождётся, когда цивилизованные сторонники оппозиции вдруг превратятся в беспринципных мародёров, когда они же нападут на вернувшегося со специального задания Поттера, арестует всех, кого сможет, и мирно передаст власть Грейнджер. Взгляд невольно как-то снова опускается на Поттера. Вот уж воистину, года идут, ничего не меняется – вся надежда по-прежнему на мальчика, который должен выживать, и его команду, а он просто расчищает путь. Если, конечно, всё пойдёт так, как он планирует. Может быть, министру удастся достигнуть удовлетворительных соглашений уже сегодня? Или, наоборот, ему самому окончательно перережут глотку прежде, чем он успеет отдать хоть какие-то распоряжения? Он не знает. Но, по крайней мере, Северус оставляет за собой уверенность, что хотя бы одну, самую важную для него душу он спасёт. На этот раз. И рисковать жизнью с ней, этой уверенностью, значительно, невыразимо проще, и слово «люблю» не кажется таким приторно-ненастоящим и проклятым, и произнести его удаётся почти без отвращения.