НЕправильная

      Вернувшись днем со смены, я надеялся на тишину и отдых. Но вместо этого, когда нога ступила на порог, из зала донесся незнакомый мне голос.       – ...Ага, ага... А... а вот ответь, я... если бы я позвал тебя на свидание, ты... ты бы пошла? – спрашивал неуверенный мужской голос, словно из динамиков.       Я замер, прислушиваясь. Ответа не было слышно, но через паузу прозвучала Твайлайт ― и я замер. Её голос звучал так, как будто она говорила с испуганным зверьком: тепло, ободряюще и без тени её обычного цинизма:       – О, я понимаю. Большое спасибо за честность. Ты очень милый, и я уверена, что найдётся особенная пони, которая это оценит. Но, знаешь...моё сердце и моя магия уже полностью принадлежат волшебству дружбы и помощи другим. Это моё главное призвание!       На цыпочках я подкрался к проему и застыл от изумления. Твайлайт сидела в своей истинной обличии ― с длинной, ухоженной гривой и пышным хвостом, какими они были еще в Эквестрии. Она кокетливо махала копытом и тихо посмеивалась.       Её взгляд скользнул в мою сторону, чтобы затем резко повернулась к экрану.       – Прошу меня извинить. – её голос снова стал сладким и формальным. – Мне только что написала принцесса Селестия, говоря, что ей срочно понадобилась моя помощь по вопросам дружбы. Нам придется попрощаться.       – Ничего страшного. – послышалось из колонок. – Большое спасибо, что уделила мне время. Надеюсь, мы еще встретимся.       – Обязательно, – она излучала неестественное сияние. – И не забывай: «Дружба – это чудо!»       Раздался звук отключения звонка. Магия сверкнула, и её грива с хвостом снова стали короткими. Она плюхнулась на диван с таким мрачным видом, будто только что отгребала смену на заводе.       – Это пиздец какой-то. – выдохнула она, уставившись в потолок. – Этому лбу ― 28 лет, а ведёт себя как умственно отсталый подросток. «Ой, боже мой, это же настоящая Твайлайт Спаркл из мультфильма! Ты настоящая!» Аж тошнит от этой слащавости.       – Для начала – сказал я, переступая порог комнаты. – я желал бы узнать, что здесь, блять, творится.       – Ты про это? – она махнула копытом в сторону ноутбука. – В общем, я теперь зарабатываю.       – Ты... зарабатываешь?       – Ну да. – она усмехнулась, но в усмешке не было радости. – Оказывается, есть спрос на видео-знакомства с «настоящей Твайлайт Спаркл». Вот и кручусь.       – И... сколько ты заработала?       – М... дай посмотреть... – она потыкала по клавишам. – Ну, тысяч пять за 4 часа есть.       От такой новости я чуть не присел на пол.       – ПЯТЬ ТЫСЯЧ?! ЗА ЧЕТЫРЕ ЧАСА?!       – Ага. – она подняла на меня удивлённый взгляд. – Это... много?       – Много? – я задохнулся. – Это... это... если ты будешь так по восемь часов... пять дней в неделю целый месяц... ДВЕСТИ ТЫСЯЧ?!       – Ого. – её глаза округлились. – Это кажется много.       – Это АХРЕНЕТЬ как много! – выдохнул я, проводя рукой по волосам. – Я зарабатываю от силы семьдесят пять, если повезёт со сменами, а ты за своё «личико» лутаешь такие бабки...       – Я же говорила, что я самая пиздатая пони на этой Земле. – она самодовольно выпрямилась. – Вот, пользуюсь спросом... И, как видишь, меня мужчины буквально боготворят. Зовут на свидания. Поют песни и читают стихи.       – А как... – я спохватился. – Кстати, куда деньги выводятся?       Лицо Твайлайт мгновенно потускнело.       – Нет, ну вы поглядите на него! Я тут ревность пытаюсь создать, а ему деньги интересны!       – Прости... – я смущённо поёрзал. – Я... я просто так удивлён... Правда... И...       – И...? – она подняла бровь, в её глазах снова загорелся озорной огонёк.       – Ты хочешь это услышать?       – О-о-очень...       – М-м-м... ладно. – сдался я. – Я тебя... немного ревную...       – ЕСТЬ! – она торжествующе подпрыгнула на диване.       – Но только потому, что ты живёшь здесь, и я о тебе забочусь! – поспешно добавил я. – Я как бы чувствую ответственность за тебя.       – Ты... за меня беспокоишься? – её голос внезапно стал тише и серьёзнее.       – Ну конечно. Почему я, по-твоему, не должен?       Твайлайт опустила голову, что-то обдумывая. Я же, недолго думая, просто сел рядом и обнял её за плечи. Она вздрогнула от неожиданности.       – Знаешь... Я думаю, ты заслужила небольшого приза за такую самостоятельность. Завтра выходной, значит... будем бухать!       – УРА! – она взвизгнула от восторга и без промедления обняла меня так сильно, что у меня хрустнули рёбра. Мне пришлось похлопать её по крыльям. – Прости.       – Ничего страшного. – я выдохнул, высвобождаясь из её хватки, но улыбка не сходила с моего лица. – Ладно, тогда я пошёл в магазин. Куплю всего. А ты пока готовься.       – Я всегда готова! – она ликующе взмахнула копытом, и я почувствовал прилив той самой странной теплоты, которую она всегда умудрялась вызвать.       Быстренько накинув кроссовки на босую ногу, я выскочил на лестничную клетку и чуть ли не вылетел из подъезда, с силой толкнув тяжёлую дверь, ведя себя как подросток. Она с грохотом ударилась о ограничитель, но мне было не до того. Воздух встретил меня прохладой, и я уже мысленно составлял список, направляясь по знакомой тропинке к магазину.       И тут я увидел её. Бабу Шуру. Жену деда Вани. Она сидела на скамейке у своего подъезда, сгорбившись, и что-то безучастно теребила в руках ― то ли платок, то ли край своего старенького платья.       – Здравствуйте, баб Шура, как поживаете? – окликнул я, подходя ближе. Её поза вызвала у меня лёгкую тревогу. – Как, кстати, дед Ваня? Что т я его давно не видел. Случилось ли чего?       Она медленно подняла на меня взгляд. Её глаза, обычно добрые и смеющиеся, были красными, опухшими и пустыми. Они наполнились влагой, и по её морщинистым щекам покатились тихие, бесшумные слёзы. У меня внутри всё сжалось в холодный комок.       – Баб Шур, что случилось?       – Ой, Коля... – её голос был хриплым, разбитым, и она не могла выговорить ни слова без дрожи. – Как же я... как же я буду жить-то...       – Да что случилось-то? – нарастающая паника заставила моё сердце биться чаще. – Что-то с Ваней? Плохо ему? Делся куда?       Она смотрела куда-то сквозь меня, её пальцы судорожно сжимали краешек платка.       – ...Умер... – выдохнула она, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое и нереальное. – Умер Ванечка мой...       Вся та радость, что бушевала во мне секунду назад, мгновенно испарилась, сменившись оглушительной, ледяной пустотой. Мир как будто накренился.       – Как... умер? Это же дед Ваня. Вечный, несокрушимый.       – Три дня назад... как нету его на этом свете... – она закрыла глаза, и слёзы потекли ручьём. – Сердечная аритмия... Ох, горе-то какое... горе...       Я не нашёл слов. Никаких. Просто подошёл и обнял её за её хрупкие, трясущиеся плечи. Она прижалась ко мне лбом, и её тихие всхлипывания отдавались в моей груди тупой болью. Я гладил её по спине, пытаясь утешить, хотя сам понимал ― это бесполезно. И мне самому было до тошноты тяжело. Дед Ваня... Он ведь не чужим мне человеком был. Не родственник, конечно, но... я его знал, кажется, всю свою сознательную жизнь. Он чинил мне велосипед, когда я был пацаном, подкармливал бездомных котов, всегда мог дать дельный совет или просто покритиковать правительство, сидя на этой же скамейке. И теперь этого человека... просто не было?       

***

      ...Я молча вошёл в квартиру, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. В ушах всё ещё стоял приглушённый плач бабы Шуры и оглушающая тишина, последовавшая за её словами.       – Коля, что так долго? Я уж думала, ты там без меня... – Твайлайт радостно выскочила в коридор, но её голос оборвался, едва она увидела моё лицо. – Коля?       Я не ответил. Прошёл мимо, сбросил куртку и кроссовки, не развязывая шнурков, и направился на кухню. За спиной слышался цокот её копыт.       Вместо запланированного пива я поставил на стол литр водки. Достал гранёный стакан, налил до краёв, не целясь, и опрокинул в себя. Жидкость обожгла горло, но я почти не почувствовал ни вкуса, ни жжения.       – Коля?       Я поставил стакан, упёрся руками в стол и закрыл глаза.       – Дед Ваня... умер... – слова вышли сдавленными, будто сквозь тугой узел в горле. – Три дня назад... Ну... помнишь того весёлого старичка, что мы встретили после торгового...что всегда шутил... – я сглотнул ком, подступивший к горлу. – Он... он ведь тогда говорил, что у него давление поднялось... в больницу ехал... И умер... А я... я узнаю только сейчас...       – Коля...       – Господи... – я с силой провёл рукой по лицу. – Как же я так мог? Как я мог... за его доброту... и забыть о нём? Не проведать, не позвонить...       – Коля...       – ЧТО, КОЛЯ?! – я резко обернулся, и голос сорвался на крик. Она вздрогнула и отступила на шаг. Я увидел, как её уши прижались к голове. Сразу стало стыдно. – Прости... – выдохнул я, снова опускаясь на стул. – Я... я всё ещё не могу поверить, что это случилось... И так... внезапно...       Твайлайт молча подошла и села на напротив. Она не говорила ничего, просто смотрела на меня своими большими глазами, в которых теперь не было ни намёка на привычную насмешку. Она просто сидела и ждала.       – ...И знаешь... Я с ним случайно познакомился. Мне лет пятнадцать было. Гонял на велике, как угорелый... и на кочке цепь слетела, да так, что её закусило. Я сижу, весь в мазуте, дергаю эту чёртову железяку ― без толку.       Я залпом допил оставшуюся водку в стакане, но горечь во рту не проходила.       – А он шёл мимо. Увидел, подошёл. Без лишних слов, взял у меня из рук ключ... и двумя движениями ― щёлк, щёлк ― и цепь на месте. С такой лёгкостью, будто сто раз так делал. С тех пор и познакомились.       По лицу потекло что-то мокрое. Я даже не сразу понял, что это слёзы.       – Он был... таким добрым. И умным. До самой пенсии инженером проработал. Очень русскую литературу любил... хех... – я неуверенно улыбнулся сквозь слёзы. – Я к нему иногда захаживал. То книжку какую взять, то спросить, если в «Войне и мире» или в «Преступлении и наказании» то, чего я мог не понять. Он так всё разложит по полочкам... А ещё... он мне с работой помог. Сначала просто подсобником устроил, а потом и на собственный станок поставил. Научил всему.       Я снова налил. Рука дрожала, и водка расплескалась по столу.       – А ещё у него... баба Шура. Незабываемая женщина. Как к ним ни приди ― всегда накормит, напоит, расспросит. А я ведь для них чужой пацан был...Сосед по дому... а какая забота... – голос снова предательски сдавило. – Как же она теперь... одна? Дед Ваня ж... мастер на все руки был. То соседке утюг починит, то себе на даче ведро такое смастерит, что на век хватит... Он... он меня многому научил. Даже... какой-то самостоятельности.       Я опрокинул стакан, но на этот раз водка не принесла ни облегчения, ни забвения. Только подчеркнула пустоту, зияющую внутри. Я смотрел на пустой стакан, не в силах вымолвить больше ни слова.       Твайлайт сидела неподвижно, не в силах вымолвить ни слова. Но затем она медленно поднялась и, тихо цокнув копытами, подошла ко мне сзади. Её объятие было неожиданно осторожным, почти невесомым.       – Коля... послушай меня. – её голос прозвучал приглушённо у самого уха. – Не вини себя за то, что узнал поздно. В этом... больше моя вина, чем твоя.       – Твай...       – Не перебивай... Эх... – она глубоко вздохнула, и её грива коснулась моей щеки. – Я... я не знаю, каково это ― терять того, кто тебе дорог. На моей памяти... никто ещё не умирал. И тосковать мне... не по кому. Но... когда я вижу, как тебе больно... мне самой невольно становится так горько...       Я повернулся к ней внутри этого хрупкого кольца её копыт. И увидел, что по её морде тоже катятся слезы, оставляя влажные дорожки на короткой шерсти.       – Я... я считаю, ты должен держаться, как бы грубо это ни звучало... Ведь то, что передал тебе деда Ваня... оно будет жить. В тебе. Прямо здесь. – Она мягко ткнула меня копытом в грудь, точно в самое сердце. – Может... может, именно благодаря этому человеку я теперь здесь? Благодаря тому, что он в тебя вложил. Частичку себя.       Она смотрела на меня так, как никогда прежде ― без тени насмешки или бравады. Её взгляд был полон простой, беззащитной доброты.       – Коля... я... хоть и веду себя как стерва со своими выкрутасами... я понимаю твою боль. И я разделю её с тобой. Честно.       Эти простые, искренние слова прозвучали как гром среди ясного неба. Они обожгли и... принесли невероятное облегчение. В ответ я просто обнял её крепче, прижавшись лицом к её гриве. Давящая тяжесть внутри чуть отступила, уступив место тихой, горькой благодарности.       – Мда... – выдохнул я, и моё дыхание спуталось с её гривой. – Не знал, что ты так умеешь... обо мне печься.       – Ведь... как и ты... я чувствую... ответственность. – её голос прозвучал приглушённо.       – Спасибо... – прошептал я. – Правда.