Мир, где я не понимаю слов

Путь обратно домой был волнительным — и даже немного грустным. Я вспоминала свой приезд в школу: тогда меня тоже одолевали тревоги, я не понимала, что происходит и куда меня везут. За четыре года я научилась многому. Самое главное — начала свободно понимать чужую речь. Говорить я тоже могла, но по‑прежнему стеснялась произнести хоть слово. Писать было привычнее — особенно с удобным блокнотом и карандашом в руках. Так всё давалось легче. Я снова подумала о Ван Мине — но уже без прежнего трепета. Он разочаровал меня своим бездействием. Видимо, наши пути действительно должны были разойтись. Возможно, это и к лучшему. И всё же я испытывала к нему безмерную благодарность: без него я бы точно не справилась. «Да и, чёрт возьми, какой он был красивый!» — эта мысль невольно вызвала на моём лице улыбку. Тогда он, наверное, был чуть старше, чем я сейчас. Как он там? Наверняка стал сильнее, мужественнее… и ещё красивее. Вокруг проплывали те же леса и поля. Я словно перелистывала очередную главу своей жизни. Впереди — новая, ещё более неизведанная и пугающая. Часть пути я размышляла о предстоящей встрече с родителями. Что я им скажу? Я почти ничего не знаю о своём детстве — только то, что помню с момента, как очнулась в этом теле. В голове я прокручивала диалоги, обдумывала, что напишу им. Больше всего я боялась встречи с отцом. В прежней жизни у меня его просто не было — я росла с мамой. А здесь… Вспоминала, как отец в этом мире порой ругал меня и мать, — и сердце замирало. Что будет, когда я вернусь? Снова станет меня упрекать? Или, быть может, оценит мои старания в школе и проявит больше снисходительности? Дома меня встретила матушка — в слезах, с опухшим от плача лицом. Она кинулась ко мне в объятия и затараторила: — Я так соскучилась, доченька! Ты так выросла, стала такой женственной и изящной! Как я рада снова тебя видеть! Пойдём, пойдём скорее! Теперь я отчётливо понимала каждое её слово. Матушка проводила меня в комнату и почти всё время без умолку рассказывала: мои старшие братья, Фа Сунлин и Фа Минъюань, уже женились — один работал в министерстве вместе с отцом, другой жил в другом городе со своей семьёй. Затем она заговорила о сестре — тут я немного запуталась: то ли она приходилась мне двоюродной (по линии дяди), то ли была дочерью от наложницы. Как бы то ни было, она тоже уже жила с мужем, и матушка иногда навещала их в поместье. Мама успела рассказать и про дядю с супругой, и про то, что происходило в доме все эти годы, пока я отсутствовала. В голове шумело от множества имён и лиц, которых я не знала, но отчаянно пыталась запомнить. «Жаль, в эту эпоху нет фотографий — я бы точно всех запомнила. Ориентироваться по именам оказалось не так‑то просто». Тем не менее матушка излагала всё столь подробно, что вскоре мне начало казаться: я и вправду знаю всё о семье Фа. В конце она сообщила: завтра приедут все родственники, чтобы повидаться со мной. «Ох, блин! Ещё и семейные посиделки… Благо, я не говорю — можно просто отмолчаться». Так и вышло. На следующий день родственники собрались в нашем доме. В отличие от прошлых застолий, отец держался на редкость добродушно: улыбался, оживлённо беседовал с родными. Матушка, сияя, сидела рядом с ним. Деды, тёти, братья, сёстры, даже бабушки и дедушки поздравляли меня с окончанием учёбы, не скрывая восхищения. Мне льстило такое внимание, и моё молчание ничуть не смущало собравшихся. Когда кто‑то задавал мне вопрос, матушка тут же подхватывала его, отвечая вместо меня, — я лишь учтиво склоняла голову, подтверждая её слова. Дома было удивительно хорошо: тепло, по‑домашнему уютно. Мне даже разрешали гулять с помощницами — и я пребывала в восторге от города! Я жила в столице, и она поражала своим размахом. После тихой деревушки, где я провела четыре года, город казался настоящим волшебством. Я могла бродить целыми днями: разглядывать архитектуру, прогуливаться по торговым площадям. От ярких красок товаров рябило в глазах; из лавок доносились аппетитные ароматы еды, пробуждавшие желание всё попробовать. Я обошла почти все лавки, пока не остановилась неподалёку от огромных врат — и вздрогнула. Когда‑то я видела подобное в фильмах: это был вход во дворец. «Ну уж туда я точно не хочу заходить — не в этом мире. Сейчас мне совсем не нужно там бывать: это означало бы лишь одно — ничего хорошего». После прочтения книг и просмотра фильмов я хорошо понимала: от этих прекрасных, загадочных врат и их внутреннего убранства лучше держаться как можно дальше. Именно в запретном городе императорского дворца могло случиться всё что угодно — в том числе и неминуемая гибель. Вряд ли меня тут ждёт принц на белом коне, готовый спасти от всех невзгод, включая интриги и убийц. «Всё же я надеюсь, что моя жизнь пройдёт в тишине и умиротворении — пусть не в столице, но где‑нибудь в другом городе я буду счастлива. Хотя мой талант и отличное окончание учёбы могут оказаться невостребованными… Чем мне заняться здесь? Кем стать? Чем вообще занимаются учёные женщины? В министерства меня не возьмут, а замуж я как‑то особо не стремлюсь… Ну, видно будет. Пока стоит наслаждаться тем, что имею», — подумала я и продолжила прогулку. К обеду я вернулась домой. Меня встретила взволнованная матушка: приказала набрать ванну, а вечером сообщила, что у нас будут гости — и мне нужно быть прилежной и учтивой. Собравшись с духом, я направилась в зал. Там за большим столом уже ждали гости: во главе восседали отец и мать, по бокам — тёти, дяди, братья, сестра и прочие приглашённые, как сказала мама, «ко мне». Я их никогда прежде не видела. Поклонившись всем, я заняла своё место. Среди гостей сразу выделились двое. Первый держался необычайно вольготно, словно находился у себя дома. Его высокомерное выражение лица, приподнятая бровь и общая манера поведения не оставляли сомнений: перед нами самовлюблённый эгоист, ни во что не ставящий окружающих. При этом он был весьма хорош собой. Второй мужчина выглядел старше; его одежда казалась смутно знакомой, но я никак не могла вспомнить, кто носил подобные одеяния. Мои размышления прервал голос отца — грубый, громкий, жёсткий. Я вздрогнула, но сумела сохранить внешнее спокойствие. — Добро пожаловать в наш дом! Позвольте представить: это моя единственная дочь, Фа Ли Минь. В этом году она окончила университет и вернулась домой. Я встала и вновь поклонилась. Не поднимая взгляда, заметила, что отец явно доволен. — Ли Минь, познакомься: это кронпринц и твой жених. «Ну ё‑моё!» — пронеслось в голове. Я снова поклонилась принцу. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял гул. Я изо всех сил старалась не выдать бурю эмоций, бушевавшую внутри. Все мои страхи вдруг стали реальностью. «Мой жених — принц?! Да как такое возможно?! Наследный принц, чтоб его! За что мне это наказание? Первое правило: никогда не выходить замуж за принца! Чёрт, зачем я вообще подходила к тем дворцовым воротам?!» Тревога и паника захлёстывали меня. Я чувствовала, как краснею. А взгляд принца лишь подтверждал худшие опасения: с таким человеком я буду несчастна всю жизнь. Он совершенно не мой типаж. Всё в нём кричало: «абьюзер!» — будто эта надпись горела у него на лбу. «Люди, я не хочу выходить за этого надменного человека! Ау, услышьте меня!» Я снова села, наконец осознав, почему одежда второго мужчины показалась мне знакомой: он был евнухом! Отец и свита принца завели беседу — обсуждали меня, мои достоинства и перспективы предстоящей свадьбы. Вдруг принц обратился ко мне: — Ли Минь, что же вы молчите? Может, скажете что‑нибудь? Я подняла глаза, но не решилась произнести ни слова. Тут вмешалась мать: — Простите, ваше величество, но у Ли Минь травма — она не разговаривает. Взгляд принца мгновенно изменился. Приподнятая бровь опустилась, сошлись к переносице, исказив лицо гримасой явного пренебрежения. — Значит, она не умеет говорить? — Нет, что вы! — заспешила мать. — Она говорила до двенадцати лет, очень хорошо. Но после несчастного случая… когда она упала… перестала. Мать заметно разволновалась. Отец стал ещё суровее и бросил на меня испепеляющий взгляд. Принц холодно произнёс: — Я передам отцу, что моя невеста нема как рыба. Мы уже будем решать, что делать дальше. С этими словами принц и его свита поднялись, вежливо поблагодарили мою семью и вышли из комнаты. Отец громко фыркнул в сторону матери и поспешил вслед за ними. Я тоже встала из‑за стола и направилась в свою комнату. С облегчением выдохнула: похоже, свадьба отменяется. «Как же я благодарна судьбе за то, что немая! В очередной раз это спасло мне жизнь», — подумала я. Да, отец рассердился — но что я могу поделать? Вдруг заговорю? Ха‑ха, не дождетесь! Пока я молчу — останусь здесь. Но тревога не покидала меня. Что‑то подсказывало: это ещё не конец. Мимолётная радость от мысли, что помолвка сорвалась, обернулась нарастающим, гнетущим страхом. Сидеть в комнате стало невыносимо: казалось, стены давят, а воздух постепенно исчезает. Я вышла на улицу. На этот раз помощницы не последовали за мной. Я прошлась по саду, вдыхая прохладный вечерний воздух, но даже он не мог унять тревогу, стянувшую грудь тугим узлом. Вдруг я услышала голоса — они доносились из одного из павильонов, где горел свет. Две фигуры в отблесках пламени яростно жестикулировали, споря друг с другом. Я замерла, затем осторожно подкралась ближе, укрывшись за густой листвой. — Ты виновата! — голос отца, резкий и холодный, пронзил тишину. — Из‑за твоей слабости она стала такой! — Она не слабая! — в голосе матери звучала боль, но и твёрдость. — Это несчастный случай, а не мой или её изъян. — Несчастный случай?! — отец шагнул к ней, и тень его фигуры дрогнула на стене павильона. — Она должна была говорить! Должна была уметь держать себя в обществе! А теперь что? Кронпринц ушёл, и весь двор уже шепчется о нашей семье! Я невольно сжала кулаки. Каждое слово отца било, как пощёчина. Хотелось закрыть уши, убежать — но я стояла, прикованная к месту. — Она твоя дочь, — тихо, но твёрдо сказала мать. — И она достойна большего, чем твои упрёки. — Достойна?! — он рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли тепла. — Достойна жить в позоре? Достойна стать посмешищем? Ты сама её воспитала такой — тихой, незаметной, неспособной даже слово сказать! В груди разрасталась острая, щемящая боль. Не за себя — за мать. Как она выдерживает эти удары? Как может стоять прямо под градом обвинений, не опуская глаз? — Она умная, — голос матери дрогнул, но не сломался. — Она талантлива. И она справится. Мы справимся. — Справитесь? — отец склонил голову, и в полумраке его лицо казалось высеченным из камня. — Ты всё ещё веришь в сказки. Мир не ждёт, когда ваш «талант» расцветёт. Мир требует силы, речи, действий. А у неё нет ни того, ни другого, ни третьего. Я прикусила губу до боли. Слова отца вонзались в сознание, как иглы. «Тихая, незаметная, неспособная…» А ведь он почти прав. Я и правда не могу говорить. Не могу защитить себя. Не могу даже сейчас выйти и сказать: «Я здесь. Я слышу. И я не такая, какой вы меня видите». — Ты слишком жесток, — прошептала мать, и в её голосе впервые проскользнула усталость. — Она наша дочь. — Именно поэтому я и говорю это, — отрезал отец. — Чтобы ты наконец поняла: мы должны действовать. Найти решение. Иначе она погубит и себя, и нашу семью. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое облако перед грозой. Я стояла, затаив дыхание, чувствуя, как холод пробирается под одежду, как дрожат пальцы. Мать медленно подняла голову: — Я найду выход. Обещаю. Отец лишь хмыкнул, повернулся и вышел из павильона. Свет дрогнул, и тень матери стала ещё длиннее, ещё одиноче. Я отступила в темноту сада, сердце колотилось где‑то в горле. Страх, гнев, жалость — всё смешалось в один клубок.