Мир, где я не понимаю слов

После того как ты ушла, я звонил на этот номер бесчисленное количество раз. Я хотел поговорить, объясниться, хотел сказать то, что не смог высказать в тот день. Собрав себя в руки, я рванул за тобой: сев за руль, поехал в аэропорт. Я метался, звонил, искал — но не нашёл тебя. Я знал, когда отбудет твой рейс, но ты будто растворилась в толпе людей, будто тебя и не было. Я звонил, писал, но абонент был выключен. Я не смог пробраться на регистрацию рейса, не смог остановить самолёт, хотя всем сердцем этого желал. Я так хотел успеть, задержать тебя хоть на миг… Я ждал, надеялся остановить тебя. Искал твои соцсети — зная имя, фамилию и другие данные, нашёл страницу, но она была закрыта. Я безуспешно бился в заявки, но она не принимала их. Кажется, я был в отчаянии — глубоком и болезненном. Мой мир рухнул, хотя мне казалось в тот день, что я снова начал видеть краски. Её не стало в тот день, когда мы приехали к родителям и объявили о помолвке. Тогда они восприняли эту новость не так, как я предполагал. — Мне кажется, вы спешите, — сказала мама. — Минэр, это поспешное решение. Мы не против, но мне кажется, вам стоит ещё раз взвесить это решение. — Я согласен, — ответил отец. — Вы только недавно окончили университет. Думаю, нужно подождать. Сейчас не лучшее время, чтобы жениться. — Чего ждать?! Мы знаем друг друга с детства! — воспротивилась Фа Ли Минь. — Я решила, что уже давно пора! Нравится вам или нет, дадите разрешение или нет — мы женимся, и точка! Мин, скажи! Я молчал. Что я мог сказать? Встать между двух огней? Против родителей я идти не посмел бы, а против неё… Что я ей скажу? Она ведь уже всё решила. Я всегда шёл за ней, любил её безумно. Всё, что она хотела, я делал — только чтобы оставаться рядом. Она была частью моей жизни — всегда, сколько себя помню. Я шёл за ней беспрекословно. Казалось, она была моей жизнью, моим миром. Мне хотелось быть для неё таким же незаменимым, стать частью её вселенной. Хоть мы и ругались, и она часто злилась, я любил её. В тот день мы поругались: я — с родителями, она — со мной, потому что я не поступил так, как она хотела. Тогда она села за руль, что-то крича, хлопнула дверью. Да, я встал не на её сторону, и, возможно, это была моя роковая ошибка. В тот день я больше не смог с ней поговорить. На дороге случилась авария: её машина влетела в грузовик. Она опять говорила по телефону за рулём и выехала на встречную полосу. Наверное, жаловалась подругам… Не знаю. В тот день свет погас, и вокруг всё стало серым и безмолвным. Кажется, я просто существовал после того, как мне сообщили, что её нет. Я работал, что-то делал, как-то жил… Но счастье будто навсегда выдернули у меня из груди. Я вышел, как обычно, сел за руль машины. Меня раздражало и злило всё вокруг: эти сделки, встречи… Я ненавидел их больше всего. Почему я должен был ехать на них, а не отец? Вечно это перекладывание ответственности! Его бизнес — не мой, в конце концов. У меня свой отдел, а я должен бегать по его поручениям. Я переключил рычаг, и машина сдвинулась с места. Раздался глухой звук. Я остановился: что-то ударилось об авто. И меня будто пробило током. Я выскочил и увидел девушку. Она была без сознания. В панике я поднял её, попытался привести в чувства, но она не реагировала. Тогда я и заметил, насколько они похожи. Моё сердце сжалось, губы дрогнули. Минь… Моя Минь снова была в моих объятиях — моё хрупкое счастье. Я летел в больницу. Она лежала на заднем сиденье, а я молил всех богов, которых знал, только бы успеть, только бы довести её. Врач сказал, что всё хорошо и нужно время, чтобы она пришла в себя. Я ждал, и она очнулась. Снова встретив её, я не смог сдержать улыбки. Я видел свет, снова различал краски, которые померкли в тот день, когда её не стало. Я смотрел на девушку, которая была так похожа на Минь. Голос — вот что отличало их. Но разве это было важно? Я просто решил, что не упущу её, не расстрою, не сделаю больно, буду рядом. Казалось, я улыбаюсь как дурак — будто встретил то, что давно искал. И это было правдой. Да, я вёл себя как влюблённый, окрылённый, опьянённый счастьем. Мне нравилось в этой девушке всё — буквально. В тот день я заметил одну деталь, которая не была похожа на Минь: её речь, её жесты и мимика были другими. Моя Минь была резкой, дерзкой. Эта девушка, Дария, была другой: её хотелось оберегать. Она была мягкой и нежной, казалась хрупкой. Возможно, она тоже что-то потеряла в этом мире, как и я. «Может быть, это нас и объединит», — подумал я Я решил действовать. На следующий день я приехал к ней, твёрдо решив, что должен поговорить, должен узнать её лучше. Она держала в руках пакет жасминового чая. Минь теперь не могла его пить — эта деталь снова бросилась мне в глаза. Дарья не хотела ехать со мной и, кажется, пыталась меня избегать, но я был настойчив. Я не мог оторваться от её взгляда: она будто была из другого мира — восторженная, яркая. Её глаза горели, когда она смотрела на пейзажи за окном. Моей Минь это было неинтересно. Она говорила без умолку по телефону, а Дарья вообще не трогала смартфон — словно он ей был не нужен. Минь терпеть не могла природу: её раздражали комары, мошки, всё это её совершенно не привлекало. Зато её манили скандалы и сплетни — она собирала их отовсюду, и чем грязнее и неприятнее была сплетня, тем счастливее казалась Минь. А Дарья… Она сияла от вида на реку с высоты птичьего полёта. Говорила мало и по делу. Ей нравились блюда национальной кухни. Минь теперь на дух не переносила традиционную еду и не ела острое, а Дарья, напротив, любила погорячее. Дарья одевалась красиво и сдержанно — казалось, она действительно сошла со страниц древних книг или из исторической дорамы. Это завораживало. При всей внешней мягкости у неё был характер — и это восхищало меня ещё больше. Раздался звонок: отец напомнил, что сегодня семейный ужин. Я и забыл, что накануне он упоминал об этом, но, встретив Дарью, всё будто стало неважным. Я напрочь забыл, что обещал приехать. И я взял её с собой — сам не знаю, почему и что сподвигло меня в тот день познакомить семью с человеком, который будто вдохнул в меня жизнь. И я облажался. Мой дорогой братец и его Шуянь тут же накинулись на неё, как стая шакалов. Они начали смеяться, вспоминать Минь… Я злился, кровь вскипала. Ещё эти дурацкие проверки со стороны отца: «Да, она ведёт себя странно, ну и что? Говорит не так, как все, — но это не должно их касаться!» Шуянт и Хуэй были друзьями Минь. Они долго винили меня в её смерти, твердили, что я сам толкнул её в объятия гибели. И теперь, встретив Дарью, они не стеснялись напоминать мне о Минь. Я кипел от злости — казалось, я готов был просто уйти из семьи, хотя всегда был им предан. Дарья заговорила о печенье. Я вздрогнул: Минь никогда его не любила. Лишь однажды она сказала, что оно вкусное, — и то только чтобы задобрить маму, войти к ней в расположение. Тогда я разозлился и запутался: сравнивал Дарью и Минь, не понимая, играет ли она так же, как Минь, или ей и правда нравятся эти горькие лепестки. Уже в машине она продолжала есть эти печенья — с такой искренней улыбкой, с таким наслаждением, что я и сам захотел их попробовать. У нас их никто не ел, кроме мамы. Зачем она вообще их пекла, если вкус специй и корицы сбивал с толку и печенье казалось скорее ядом, чем десертом. Минь, чтобы задобрить мать, сказала, что ей понравилось. А потом, когда мама передала ей коробку с собой, Минь выкинула её. Мы тогда поругались: мне было неприятно, что она обманула маму, солгала, будто ей вкусно. А Дарья ела эти печенья и улыбалась. Даже когда я сорвался и накричал, она почти не отреагировала — будто мои слова её не задевали. Я снова сравнивал, снова всматривался в неё. Я обидел её своими словами, но она не ругалась, не обижалась открыто. Я чувствовал напряжение между нами — или это я сам запутался в своих чувствах, накручивал себя, путал реальность с воспоминаниями? Она согласилась поехать дальше — не перечила, не спорила, просто спокойно согласилась. Хотя я не должен был втягивать её в это. На следующий день сомнения не отпускали. Я всё ещё сравнивал, сомневался, не понимал… Но, сам того не осознавая, бессознательно тянулся к ней. Во мне всё переворачивалось. Всю дорогу я сравнивал её с Минь, всматривался, пытался отыскать хоть что‑то, что напомнило бы о той, давно ушедшей. Но ничего… Ничего. Они были абсолютно разными — даже сейчас, в каждой мелочи, они были непохожи друг на друга. Когда‑то мы бывали на фазенде у родителей с Минь. Мы часто приезжали на выходные, хотя она терпеть не могла такие поездки и всячески пыталась их избежать, находя миллион отговорок. То притворялась больной, то вспоминала о каких‑то срочных делах. Мне приходилось чуть ли не силком тащить её. А Дарья ехала спокойно: молча, без ворчания, не высказывая недовольства из‑за того, что пришлось вставать ни свет ни заря и тащиться туда, где, по её словам, вечно стояла какая‑то духота и неприятный запах. Дарья искренне восхищалась природой и лошадьми — и я снова невольно сравнивал. Минь относилась к животным нейтрально, а к коням и вовсе не подходила после того случая, когда Вьюга чуть не сбросила её. Я тогда уговорил Минь прокатиться, но Вьюга будто и не хотела этого: брыкалась, демонстрируя свой характер. — Да пошёл ты! — крикнула Минь на меня, когда Вьюга снова не подпустила её к себе. — Всё равно не понимаю, чем они тебе так нравятся! Проку с них ноль! Ненавижу животных! — и ушла. - как их зовут? — внезапно выбили меня из воспоминаний. Дарья гладила их, что‑то тихо говорила, а я стоял рядом и снова думал о Минь. — Можно прокатиться? — спросила Дарья. Я замер, не зная, что ответить. Наверное, она никогда раньше не ездила верхом. «Лучше, если мы прокатимся на Звездочке вместе», — подумал я и протянул ей руку. Она вдруг фыркнула — и я растерялся, даже немного обиделся. А потом и вовсе оцепенел от удивления: вместо того чтобы принять мою помощь, она ловко взобралась на Вьюгу. Я испугался, что это какой‑то вызов, будто она делает это назло мне. Сердце сжалось: а вдруг Вьюга сбросит её? Но нет. Вьюга словно ждала этого момента. Она сорвалась с места и помчалась во весь опор. — Стой! — крикнул я, охваченный страхом. В тот миг мне казалось, что лошадь несётся сама по себе и вот‑вот сбросит Дарью. Но девушка только смеялась, крепко держа поводья. Она гнала Вьюгу вперёд и смеялась громко, свободно, будто забыв обо всём на свете. Я мчался следом, догонял, и с каждым мгновением понимал: вот она какая — яркая, весёлая, беззаботная… Совсем другая. Меня переполняло чувство, которого я давно не испытывал. И тот поцелуй… Она приняла его. Я был готов сойти с ума от восторга: не ожидал, что она первой ответит на мои объятия. Но почти сразу меня начали грызть сомнения. Правильно ли я поступаю? Как же Минь? Смогу ли я вот так отпустить её образ, перестать оглядываться назад? Я метался в своих мыслях, разрываясь между прошлым и настоящим. Когда я вышел из конюшни, то услышал чьи‑то голоса. Дарья едва держалась на ногах — она спорила с мамой? Снова стало не по себе, в воздухе витало напряжение. Я подошёл к ней, и сердце дрогнуло: она снова оттолкнула меня, резко, почти грубо, и пошла прочь. — Минь! — выкрикнул я её имя, но прозвучало это слишком резко, совсем не так, как хотелось бы. Снова и снова я звал её, а она отвечала сдержанно, с раздражением. Я понимал: что‑то пошло не так. Кто‑то сказал ей про Минь — этого я больше всего боялся. И вот оно случилось. В её глазах больше не горел тот азарт, они не сияли, как раньше. Взгляд стал чужим. В каждом жесте, в каждом слове читались разочарование и боль. Я отпустил её — просто стоял и смотрел, как она уходит, потерянный, неспособный подобрать нужные слова. Позже, когда я пришёл в себя, меня охватил ужас: если я упущу её сейчас, то больше никогда не найду. Я рванулся следом, искал её повсюду— но так и не смог отыскать, вернулся на фазенду. Вернувшись, я чувствовал себя побитой собакой. Глаза, наверное, опухли от слёз, но я старался, чтобы родители не заметили моего состояния. В доме стояла тишина. Шуянь и Хуэй уехали — когда я подъезжал их машины уже не было на парковке. Я тихо прошёл через зал. В воздухе ещё витал запах печенья и трав — видимо, отцу снова было нехорошо, и мама заваривала ему лечебный чай. Что произошло, пока меня не было? Сейчас это казалось совсем неважным. «Я всё испортил», — крутилось в голове. Разрушил, потерял Дарью… В ушах всё ещё звучал её смех, и этот звук разрывал меня изнутри. Я бесшумно открыл дверь в свою комнату. Там было тихо, пусто и серо. Утром я поднялся ни свет ни заря, пришёл в конюшню и подошёл к Вьюге. Погладил её, растрепав чёлку, и на мгновение прижался лбом к её тёплой шее, будто ища у неё утешения. Лошадь не отстранилась, словно чувствовала моё состояние, и это было странно похоже на молчаливое объятие в ответ. — Мин! — послышался встревоженный голос матери. — Ты вчера даже не вышел к ужину… Как ты? Я не ответил. Просто посмотрел на женщину, которую называл матерью. В памяти всплыло, как она никогда не любила Минь, как терпела её ради меня, как постоянно цеплялась и спорила с ней. И с Шуянь тоже. Это было тяжело, но это был мой выбор, и она его терпела. А теперь она, похоже, снова зацепилась с Дарьей. Почему она так делает? Почему не может просто быть мягче, хотя бы немного? — Минэр, прости… Всё произошло так быстро. Ты злишься? — ласково проговорила она, приближаясь. — Нет, матушка, я не злюсь. Видимо, так было нужно, — отрезал я. — Зачем? Просто зачем вы рассказали ей? Почему? Я не понимаю, что произошло! Мне плохо… Сейчас я не хочу говорить! — вырвалось у меня. — Сынок, — проговорила она, не желая отступать, — я вижу, как тебе сейчас тяжело. Если захочешь поговорить — я готова тебя выслушать. — С этими словами она тихо вышла из конюшни, оставив меня наедине с этой гнетущей тишиной. Выходные тянулись бесконечно, словно застыли во времени. Я почти не выходил из комнаты. Снова и снова искал её соцсети, писал, звонил — но никто не отвечал. Писал ей в витчат, отправлял сообщение за сообщением, всё ждал, когда загорятся галочки о прочтении. Но их не было. Как и ответов. Утром понедельника я заставил себя прийти в офис. Не хотел идти, но встал и пошёл — это было единственное, что могло хоть ненадолго отвлечь, помочь забыться, не думать о ней хотя бы пару часов. Я зашёл в кабинет, сел за стол. На столе был идеальный порядок — в отличие от моей головы. Взгляд невольно зацепился за фото в рамке, стоявшее у края стола. И тут меня накрыло — впервые я разозлился на Минь, на её улыбку с фотографии. Всё внутри вскипело: её лицо, её образ, сами мысли о ней вдруг стали невыносимы. Я схватил рамку и швырнул её прочь — просто чтобы не видеть. Она пролетела через весь кабинет и ударилась о дверной косяк. Хрустнуло дерево, стекло посыпалось на пол. В этот момент дверь распахнулась. — Ты меня убить решил? — сказал парень, входя в кабинет и окидывая взглядом разломанную рамку. Он потянулся, чтобы поднять её. — Не трогай! А лучше выброси, чтобы я больше этого не видел! — грозно проговорил я, не желая ни видеть эту рамку, ни думать о том, что она символизировала. — Ого… Ты же хранил её как зеницу ока. Что случилось? Поругались, что ли? — попытался пошутить он. — Учуян! — прорычал я. — У тебя дел нет? Если работы мало — вот, займись отчётом по новым кадрам! Если пришёл почесать языком, то у меня на это времени нет! — Я как раз и пришёл по новым кандидатам. Директор Ван приказал найти сотрудников из‑за рубежа. Я отобрал несколько человек — вот их данные, ознакомьтесь. — Учуян быстро понял, что шутки сейчас неуместны, и сразу перешёл к делу. Он всегда так делал — чувствовал настроение, не давил, просто давал пространство, но и не исчезал совсем. Он протянул папку. Я не глядя пролистал документы, лишь делая вид, что читаю. Мысли были далеко, и вникать ни во что не хотелось. Но Учуяну я доверял — он был не просто хорошим сотрудником, а единственным человеком в офисе, с кем я мог бы поговорить по душам. Только не сейчас. — Напиши им. Кандидатуры неплохие, нареканий нет, — ответил я, возвращая папку. — Ты снова стал нелюдимым. Пару дней назад ты хоть улыбался, даже с работы уходил пораньше, а сейчас… Что случилось? — встревожился он. — Ничего, — отрезал я. — И убери здесь. — Я вообще‑то не твой помощник. С чего мне убирать в твоём кабинете? Попроси своего ассистента. Я вообще пошёл работать — раз ты не хочешь говорить и кидаешься вещами. Если тебе нужно выговориться — ты знаешь, где меня искать. — Он подхватил с пола фото Минь в сломанной рамке и папку с документами и вышел, не хлопая дверью, но в этом спокойном уходе было больше горечи, чем в любом крике. Я остался сидеть. Смотрел на закрывшуюся дверь, потом — в экран компьютера. Мысли не шли, работа встала. Я тупо щёлкал мышкой, а мозг отказывался воспринимать любую информацию. Вечером Учуян снова заглянул ко мне. Я сидел всё в том же положении, смотрел в монитор, но мыслями был где угодно, только не в отчётах и не в планах отдела. — Пойдём выпьем? — Не хочу. — Давай просто поговорим. — Не о чем. — Да брось, Ван Мин! Я знаю тебя сто лет. Почему не поделишься? Кто она? Рассказывай! — в его голосе звучало искреннее беспокойство, и от этого становилось только тяжелее: хотелось и выговориться, и одновременно спрятать всё глубже, чтобы никто не трогал эту боль Я хотел сказать: она не была «никем». Она была Дарьей — солнечной, ясной девушкой со странными манерами и возвышенной речью. Тем самым человеком, с которым я хотел бы познакомиться заново, узнать о ней всё до последней мелочи. Я молчал, снова тупо смотрел на монитор. — Ай‑яй, кто это затронул чувства холодного и расчётливого господина Вана? — отшутился Учуян. — Друг, я сто лет не видел, чтоб ты был таким. Рассказывай: кто она? Красивая? Фотка есть? Покажи! — У меня нет её фото. Только витчат, — буркнул я. — Да ладно, показывай! — Нет. Тебе ни к чему. Тем более мы больше не увидимся. — Тогда точно нужно выпить, — твёрдо сказал он. И я неожиданно для себя согласился. Мы пошли в бар неподалёку от офиса. Под действием алкоголя слова сами полились наружу. Учуян умел слушать — хоть обычно болтал больше, чем диктор в передаче «Хочу всё знать». Но сейчас он молчал, только кивал иногда, и этого было достаточно. В конце концов я всё же показал ему её переписку в витчате. Он похлопал меня по плечу, сказал, что я уже совсем пьян, и проводил до дома. — Я помогу тебе, — ухмыльнулся он. — Но учти: ты мне будешь должен! Тогда я не понял смысла этих слов. А утром Учуян разбудил меня звонком. Голова раскалывалась, но я всё‑таки взял трубку. — Адрес у тебя на почте. Я попросил твоего помощника взять билеты. Он найдёт ближайший рейс и сообщит тебе. Так что собирайся. — Он бросил трубку — к нему кто‑то зашёл. Я не сразу сообразил, о чём речь. Потом в дверь постучали. На пороге стоял мой помощник — со строгим и деловым видом, будто ничего необычного не происходило. Он протянул мне конверт. — Ваш билет. Я оповестил отдел, что вы взяли отпуск, и уведомил директора. Я смотрел на него, ничего не понимая. — Вы вчера сказали, что хотите взять отпуск. Учуян подтвердил и от вашего имени попросил купить билеты, — спокойно пояснил помощник. — Куда билеты? — Я всё ещё не мог сложить в голове что к чему. — Вы же сами попросили билет в Казахстан, Алматы. Рейс на сегодня, вечерний. Самый ближайший. Я перевёл взгляд на телефон, открыл сообщение от Учуяна. «Чаевская Дарья Андреевна. Город Алматы. Адрес проживания. Номер телефона». Не верилось. Непонятно, как Учуян смог отыскать её номер, да ещё и казахстанский. Это казалось странным, почти невозможным. — Ты едешь со мной? — спросил я у помощника. — Я взял один билет, — ответил он. — Но если надо… — Нет, я поеду один. Разберись с делами на эту неделю, — сказал я. Помощник кивнул и ушёл. Я держал в руках билет и телефон и всё ещё не верил, что это происходит на самом деле. Кое‑как собрал сумку, будто во сне. Летел в аэропорт, не замечая ничего вокруг. Пока я летел, мысли были странными. Сомнения одолевали: правильно ли я поступаю? А вдруг Учуян ошибся? Откуда у него эти данные? Хотя именно он мог найти всё что угодно и кого угодно — это была его работа. Самолёт взлетал, набирая высоту, а моё сердце будто тоже набирало обороты. Мысли путались, неслись беспорядочным роем. Раньше я летал не раз — по делам компании, — но сейчас ладони вспотели, я нервничал, словно летел в первый раз. Казалось, что этот полёт будет самым долгим. Все вокруг спали, а я сидел, уставившись в экран перед собой. Не мог уснуть: всё казалось странным, ненастоящим, будто я попал в чей‑то чужой сон. Часы тянулись вечностью. Каждый раз, глядя на время, я отсчитывал минуты. Стоило отвлечься хоть на миг, а потом снова посмотреть на часы — и казалось, что стрелка не сдвинулась ни на секунду. Наверное, это была самая длинная ночь, которую я провёл в самолёте. Аэропорт в Алматы оказался маленьким — совсем не таким, как в Пекине. Я не знал языка, по‑английски тут тоже почти не говорили. Кое‑как объяснил таксисту, куда нужно ехать. Он кивнул и согласился. Ехали недолго: аэропорт был рядом с городом. А город… Он оказался уютным, тёплым и даже каким‑то солнечным — таким же, как сама Дарья. Вдоль улиц росли цветы, а за окном то и дело мелькали горы. Таксист остановился у подъезда. Я расплатился, вышел. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Не верилось, что сейчас я снова её увижу. Позвонил в домофон. Никто не отвечал. Внутри всё сжалось от страха: а вдруг Учуян ошибся? Но тут кто‑то поднял трубку, щёлкнул замок — и дверь открылась. Я даже не смог выговорить ни слова. Поднимался по лестнице, скорее летел, высматривая номер квартиры — 24. Она оказалась на втором этаже. Дверь распахнулась. И вот она — стоит на пороге. Волосы растрёпаны, глаза ещё сонные, будто она только что проснулась. В ногах крутилась кошка. Дарья не смотрела на меня, словно всё ещё не до конца проснулась и не понимала, что происходит. И в этот миг весь мой мир будто снова наполнился красками. Тревога всё ещё сжимала сердце: она вот так, не спросив, могла открыть дверь любому. Но я уже не думал об этом — рванул следом, когда она зашла в комнату и буквально рухнула на кровать. — Мам, ещё пять минут, и я встану! — пробормотала она, не открывая глаз. Я медленно прикрыл дверь, стараясь не шуметь. Она не понимала, кто стоит перед ней, не замечала меня. В комнате витал лёгкий запах алкоголя и табака. «Она курит?» — мысль одновременно возмутила и будто слегка привела меня в чувство. Да, она не идеальная. Ну и пусть. Пусть курит — я потерплю. Кошка, до этого крутившаяся у моих ног, теперь ловко запрыгнула на спину спящей хозяйки и требовательно мяукнула, будто пыталась сказать: «Вставай, у тебя гость!» — Да‑да, — сонно отозвалась Дарья. — Я бессовестная дочь, неблагодарная… Можешь продолжать! Я ушла с работы, меня не взяли на новую… Буду сидеть на твоей шее… — бубнила она, наполовину во сне. Я улыбнулся. Она выглядела такой милой — до смешного милой. Подошёл ближе, опустился на корточки у кровати и просто смотрел на неё. «Я нашёл тебя. Наконец‑то нашёл. Больше не отпущу», — крутилось в голове. Она говорила по‑русски, а я не понимал ни слова. Но сейчас слова были не нужны. Я молчал и смотрел, как она легко дышит, будто весь мир для неё сейчас — это эти последние пять минут сна. Кошка снова мяукнула — настойчиво, требовательно. Я погладил её, и она тут же прильнула ко мне, мурлыкнула и снова метнулась к хозяйке. «Минь не любила кошек — у неё была аллергия. А Дарья любит. Любит и лошадей, и кошек…» — промелькнула мысль, и я тут же отбросил её, как что‑то чужеродное, лишнее. «Что ещё я о тебе не знаю?» Огляделся. В углу комнаты стоял компьютер. На огромной стенке теснились книги и диски с дорамами, статуэтки, а ещё — маленькие фигурки, собранные из LEGO: драконы, деревья, здания с изогнутыми крышами, арки. На полке висели старые монетки — будто обереги, — и подвески из нефрита, дерева, пластика. «Она прямо фанатка Китая», — пронеслось в голове. Но среди всей этой коллекции не было ни одной книги на китайском. «Как же она изучала язык? Всё в электронном виде?» Я прикинул: тех книг, что ей могли быть нужны, в открытом доступе не найти. Наверное, её учитель‑историк присылал их с платных ресурсов. На столе царил беспорядок: куча бумаг, карандаши, ручки, стаканы, фантики и та самая коробочка с печеньем. Я даже удивился, что она её привезла. Внутри оставалось несколько штук. «И что в них такого вкусного?» — снова подумал я. Подоконник был заставлен цветами — ухоженными, пышно цветущими: герань, орхидеи… Вещи были разбросаны по комнате, будто она просто вытряхнула чемодан, не желая раскладывать всё по полкам. На одной из полок стояли три фото без рамок. Маленькая Дарья с нелепыми бантами и букетиком в руках, в чёрно‑белой школьной форме. Потом — уже взрослая, в элегантном золотом платье, с высокой причёской, украшенной шпильками в виде золотых цветов. Ей очень шло. И третье — общее фото с выпускного: студенты в синих мантиях и шапочках, среди них — Дарья с дипломом в руках, смотрит гордо, прямо вперёд. Эти снимки будто показывали три разных её отражения. Снова перевёл взгляд на девушку, которая теперь свернулась калачиком, явно не собираясь вставать. Не удержался — поднял с пола плед и аккуратно накрыл её. Видимо, зря. Как только ткань коснулась её плеча, она резко распахнула глаза и вскочила с кровати, будто её подбросило пружиной. Её глаза взглянули на меня — и округлились. — Ваня! — воскликнула она, будто не веря своим глазам. Она назвала меня чужим именем. Было неприятно, но я стерпел. Ведь и сам поначалу не сразу называл её так, как надо. Криво улыбнулся. Ревность всё же кольнула где‑то под рёбрами, но я старался не показывать её. Сейчас я не имел права злиться и обвинять. — Что ты тут делаешь?! — чуть не крича, спросила она по‑русски, отдёргивая плед и прикрываясь им. Ещё недавно она сама открыла дверь, даже не спросив, кто там, а теперь удивлялась и кричала. Я молчал и улыбался. Не знал, что сказать. Просто был счастлив снова её видеть. — Ты оглох или не понимаешь?! — Она вскочила на ноги, натягивая плед под шею. — Как ты здесь очутился, Ван Мин?! Среди всех слов, что она выкрикивала, я понял только своё имя. И улыбнулся ещё шире. «Ругайся, ругайся на меня. Я заслужил. Но я так счастлив тебя видеть, слышать твой голос…» Пусть я не понимал ни слова — разве это сейчас важно? — Твою мать! Ты что лыбишься, как дурак?! Выйди из комнаты! Прочь, пошёл вон! Я же в пижаме! Где твои манеры?! Бесстыдник! — Она кричала и указывала мне на дверь. Её щёки пылали рубиновым цветом, губы были потрескавшиеся, а глаза горели тем самым огнём, который я уже видел раньше. «Она хочет, чтобы я ушёл? Указывает на выход… Но почему, зачем она гонит меня — даже в такой милой, по‑своему родной ярости?» — Ты русского не понимаешь? Мне на казахском сказать: выйди?! — крикнула она, а потом вдруг резко осеклась, рухнула обратно на кровать и закрыла лицо руками, будто только сейчас до неё по-настоящему дошло, что происходит. — Вот я дура… — прошептала она. Потом убрала руки с лица и уже спокойнее, на китайском, сказала: — Ван Мин, выйди, я переоденусь! — Стесняешься? — не удержался я. — Замолчи и выйди! Я девушка, и негоже врываться в покои к спящей без предупреждения! Как вообще ты нашёл мой адрес? — Она строго посмотрела на меня, и в этом взгляде было столько укора, что я вдруг почувствовал себя не спасителем, а самым настоящим нарушителем границ. — Ты же одета. Пижама — тоже одежда. Чего ты стесняешься? Она красивая, мне нравится… — Я тут же мысленно обругал себя: «Что я несу? Веду себя как идиот!» — Пошёл вон! — снова крикнула она и, схватив подушку, швырнула в меня. Тут я всё понял. Быстро выскользнул на кухню. И здесь тоже царил беспорядок: банки из‑под пива стояли на подоконнике, на столе и даже под ним. Полупустая тарелка со снеками, пепельница, несколько сигарет, блокнот и ручка. Она что‑то писала… Я знал, что чужое трогать нельзя. Но любопытство оказалось сильнее. Взял блокнот в руки. Почерк у неё был красивый — ровные иероглифы. Она не врала отцу, когда говорила, что пишет в традиционном стиле: справа налево, сверху вниз. Блокнот был исписан от первой до последней страницы. Это была история. Мне стало любопытно. Я открыл блокнот с начала, отодвинул пепельницу и сел на стул у подоконника. Из комнаты доносилось: — Блин, Анфиса, не до тебя сейчас, не путайся под ногами! Это какой‑то пиздец… Как он вообще меня нашёл? Что за бред? Я опять умерла, что ли?.. Так, Даша, спокойно. Может, я действительно перепила, и это сон… Просто сон. Я замер над первой страницей, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси вины и восторга: я здесь, я нашёл её, и пусть она сейчас кричит, швыряет подушки — главное, что она настоящая. А я читал про девушку, которая встретила человека в том мире, где не должна была появиться: её душа переместилась на сто лет назад и свела её с мужчиной, ставшим для неё наставником. Он обучил её языку, помог выжить среди чужих обычаев и интриг. Она описывала каждую деталь так ярко, что у меня волосы на затылке приподнимались, а по спине бежали мурашки — то бросало в жар, то в холод. Наконец она зашла на кухню, собрала бутылки в целлофановый пакет, выхватила у меня блокнот и уставилась на меня со злостью, в которой сквозило что‑то большее, чем просто раздражение. — Первое: что ты здесь делаешь? Второе: откуда у тебя мой адрес? И третье: какого чёрта ты трогаешь мои вещи?! — выпалила она, кипя от злости на этот раз она говорила по китайски. — Ты сама запустила меня — это раз, — спокойно ответил я. — Адрес дал мой друг. Не знаю, как он его нашёл. Но у меня тоже есть вопросы. — Я кивнул на блокнот. — Откуда ты знаешь У Чуяна? — спросила я с недоверием. В этот момент её румянец словно смыло ледяной водой: лицо побледнело, будто она увидела призрака. Будто я произнёс имя, которое она не ожидала услышать никогда. Её дыхание стало тяжёлым, глаза забегали, она будто потерялась в пространстве, не зная, что сказать. — Он жив? — вдруг вырвалось у неё. — Точнее… он существует? Я не понимал. Совсем не понимал её реакции. — Да, существует. Он мой друг. Он нашёл твой адрес и передал мне, — так же спокойно сказал я. — Но откуда ты знаешь его? Почему ты думаешь, что он мёртв? Я ничего не понимаю… — У Чуян… — повторила она, словно пробуя имя на вкус, будто вытаскивая из памяти что‑то далёкое, давно похороненное в глубине. — Я не знаю, как объяснить… — Она опустила веки, потупила взгляд, потом протянула мне блокнот. — Лучше прочитай. Я пока схожу умоюсь. Потом поговорим. Она выглядела растерянной, чужой в собственной кухне, и ушла, оставив меня в тупике — с блокнотом в руках и тысячей вопросов в голове. Мне хотелось узнать больше, хотелось, чтобы она вернулась и всё объяснила. Я снова открыл блокнот и стал читать. Её не было рядом, и казалось, что она вовсе ушла из квартиры, оставив меня наедине с этой историей. Это был не просто рассказ — это было что‑то вроде фэнтезийной хроники: о попадании в мир древности, о том, как её обучали, предавали, подставляли и унижали. И среди всех этих людей я узнавал знакомые имена: императрица, император, интриги, расследования… Там мелькали и Фа Ли Минь, и Ван Мин. Сначала я подумал, что она просто впечатлительная, а история родилась под впечатлением от какой‑то поездки или фильма. Но, взглянув на дату в блокноте, замер: она начала писать это месяц назад. А тогда она не знала ни меня, ни всех этих людей. Совпадение? Сон, как она сама это описывала? Я пролистал до конца. Последние страницы были исписаны уже кривым, торопливым почерком — там смешивались языки, проскальзывали обрывки фраз на русском. Видимо, это были заметки со вчерашнего дня, подумал я. История обрывалась на моменте, когда её героиню убили. Дальше шли чувства: злость, ненависть, боль. «Она умела… умерла… Фа Ли Минь… Ван Мин любил Фа Ли Минь, но не её…» — было выведено неровными строками. Она писала о разочаровании, о горечи, о чём‑то, что разрывало изнутри. Я убрал блокнот и только тогда заметил её в дверях. Она была бледнее обычного, почти прозрачная, будто вся сила и ярость ушли из неё, оставив только хрупкую тень. Она подошла к чайнику, нажала кнопку, села на стул у стола и посмотрела на меня — прямо, без увёрток. — Прочитал? — спросила она. Голос звучал серьёзно, строго, без прежней злости. Я молча кивнул. — Эту историю я увидела во сне. Во время комы. Веришь мне или нет — дело твоё. Ты похож на того человека, о котором я писала. Да, я любила его. И скучаю по нему. Ты тоже скучаешь по своей Минь. А я — по своему Ване, — сказала она, и в этих словах не было ни капли кокетства, только голая, тяжёлая правда. — Я считаю, ты зря приехал. Тебе не стоило искать меня. Думаю, это ошибка, — добавила она чуть тише. — Я так не считаю! — резко ответил я, не отрывая от неё взгляда. — И это никакая не ошибка. Да, я тосковал по ней. Видел в тебе её, сравнивал… Даже называл твоим именем. Но знаешь, что самое парадоксальное? — Я встал со стула и положил блокнот рядом с ней на стол. — Я приехал к Дарье, не к Ли Минь. Я искал Дарью. И сейчас я счастлив видеть именно её — ту Дарью, которая написала этот рассказ. Ту, которая прожила ту жизнь и всё равно осталась собой. Ту, что любит животных и смеётся, когда чувствует свободу. Ту, что, хоть и странно звучит, искренне радуется невкусным печеньям. Ту, что фанатеет по Китаю, собирает из LEGO причудливые домики с изогнутыми крышами, а когда выпьет — курит. Я приехал к тебе, потому что скучал по тебе. На её глазах выступили слёзы и огромными жемчужинами покатились по щекам. Губы задрожали, будто она пыталась удержать слова, но не могла. — Пусть ты видишь во мне его, — тихо сказал я. — Пусть, глядя мне в глаза, ты любишь того, другого. Только прошу: не уходи. Не исчезай. Не отдаляйся. Позволь мне быть рядом. Я рухнул перед ней на колени и обхватил её руками. Она дрожала и плакала, и её боль проникала под кожу, раня острее любого клинка. Её слёзы обжигали, будто прожигали насквозь. Мы оба потеряли что‑то важное. Оба были изранены любовью. И, наверное, каждый из нас искал в другом отголоски того, кого уже не вернуть. Но сейчас, в этой маленькой кухне, среди разбросанных вещей, пустых банок и живых цветов, мы были здесь — друг с другом. Могли ли мы начать новую историю? Смогли бы полюбить друг друга, отпустив тени прошлого? Я не знал ответа. Но, обнимая её, вытирая слёзы кончиками пальцев, я хотел только одного: чтобы этот миг длился вечно. Чтобы она чувствовала — я здесь, я не отпущу. — Мы начнём новую историю, — прошептал я, прижимая её к себе. — Не вместо старых, а рядом с ними. Историю, где я не понимаю твоих слов, но чувствую каждое твоё дыхание. Где мы будем учиться друг у друга. Где ты расскажешь мне про сны, из комы, про Учуяна и про всё, что пугает и манит. А я расскажу, как искал тебя, как боялся, что опоздал. Мы напишем её вместе. Ты и я. Она уткнулась мне в плечо, и её дрожь понемногу начала стихать. Где‑то щёлкнул чайник, будто подсказывая: мир всё ещё крутится, цветы цветут, кошка где‑то мурлычет, а жизнь — даже самая запутанная — продолжается. И в этом шуме, в этом беспорядке, в этой правде было что‑то настоящее. То, ради чего стоило приехать через полмира.