Все было хорошо

У Се Ляня всё было хорошо. Даже больше — идеально. Друзья, которые всегда рядом, любимый муж, с которым они прошли через многое, уютный дом, наполненный теплом и смехом, и верный пёс — доберман по кличке Эмин, умный, преданный, почти человечески понимающий хозяина с полуслова. Каждое утро начиналось с запаха кофе и тихих шагов Хуа Чена, с ленивого зевка Эмина, который всегда первым бежал на кухню и ждал их. Жизнь была ровной, гармоничной, спокойной. Се Лянь чувствовал себя, наконец, по-настоящему счастливым. Но всё изменилось в один день. Всего один звонок — и привычный мир се ляня рухнул.

***

Вечер был тихим, домашним — одним из тех, когда мир кажется предельно простым и безопасным. Тепло лампы мягко рассеивалось по спальне, ложилось золотым светом на белые простыни и шелковистые пряди волос Се Ляня. Везде — следы их недавней битвы подушками, пух и перья, застрявшие в волосах Хуа Чена, который всё ещё смеялся, пытаясь увернуться от очередного удара. Смех был живым, звонким, чистым. Эмин, лениво растянувшийся у кровати, поднял голову, виляя хвостом, будто тоже участвовал в этой игре. — Сдавайся, Геге! — смеясь, крикнул Хуа Чен, увернувшись от очередного удара. — Никогда, Сань Лан! — отозвался Се Лянь, пряча улыбку за подушкой и делая вид, что собирается атаковать снова. Он вскрикнул, когда Хуа Чен поймал его за талию и повалил на кровать, осыпав поцелуями. Смех звенел, смешиваясь с тихим урчанием Эмина, который с довольным видом наблюдал за этой сценой, положив морду на лапы. — Всё, всё, я сдаюсь, — смеясь, выдохнул Се Лянь, откидываясь на подушки. — Слишком поздно, — с притворной серьёзностью ответил Хуа Чен, глядя на него сверху вниз. — Безжалостный ты, Сань Лан, — мягко улыбнулся Се Лянь, скользнув взглядом по лицу мужа, тёплому, родному, наполненному любовью. Комната была наполнена теплом: тихий свет лампы, запах чистоты, дыхание двоих, переплетённых между смехом и нежностью. Казалось, что этот момент — вечен. Резкий звон телефона нарушил уютную тишину. Се Лянь, всё ещё улыбаясь, потянулся к тумбочке. — Алло, — ответил он, обернувшись к Хуа Чену, который, всё ещё сидя на кровати, смотрел на него с мягкой усмешкой. В трубке сначала было молчание. Потом раздался голос — серьёзный, собранный, ровный: — Добрый вечер. Это дежурный офицер полиции. Простите за поздний звонок. Вы сын семьи Се? Се Лянь слегка нахмурился, но тон его оставался спокойным: — Да, это я. Что-то случилось? Пауза. Голос по ту сторону стал чуть ниже, но не дрогнул: — Ваши родители… попали в серьёзную аварию. На трассе. Короткая, почти незаметная пауза. — К сожалению… они погибли на месте. Всё внутри будто оборвалось. Улыбка исчезла мгновенно. Лицо побледнело, взгляд потускнел, губы чуть приоткрылись — будто слова, которые он слышал, не могли пройти дальше горла. — Что?.. — глухо выдохнул он. — Как?... Телефон всё ещё был у его уха. Рука дрожала, и застыла. В ушах стоял звон. — Геге, что случилось? — спросил Хуа Чен вставая с кровати . «Ваши родители… погибли. В аварии…» после этих слов мир замер. Ни звука. Ни движения. Только холодный звон в голове и глухое биение сердца, сбившееся с ритма. — Геге… — позвал он чуть громче, стараясь вложить в слово столько тепла, сколько мог. Се Лянь моргнул. Медленно, как человек, возвращающийся из сна, но не из того, из которого хочется просыпаться. Воздух дрогнул между ними, будто сам не знал, что делать — остаться неподвижным или рухнуть вместе с ним. — Они… — голос сорвался, едва прорезав воздух. — Они умерли… Сань Лан… Он замолчал, и только беззвучное движение губ доделало фразу, которую невозможно было произнести. — Мои родители… Телефон выскользнул из его руки и глухо ударился о ковёр. Се Лянь, будто лишённый сил, медленно осел на пол. Колени подкосились, дыхание сбилось. Он опустился, прижимая руки к груди, будто хотел удержать сердце, которое рвалось наружу. Хуа Чен тут же оказался рядом, почти мгновенно. Он опустился на колени, обнял его, прижммая к груди, другая рука леглана затылок, поглаживая по мягким тёмным волосам. — Геге… — шептал он, тихо, почти неразборчиво. — Дыши… пожалуйста, дыши… Но Се Лянь не слышал. Он дрожал всем телом. Дыхание сбивалось на рывки, грудь поднималась неровно, словно каждый вдох был борьбой. Слёзы выступили на глазах внезапно. Они катились по щекам. Горячие, тяжёлые, обжигающие кожу. Он закрыл лицо руками, но руки не с держивали слез. Слёзы текли по пальцам, капали на пол, впитывались в ткань одежды. Губы дрожали, дыхание переходило в рыдания, тяжёлые, хриплые, как будто каждый звук ранил изнутри. — Нет… — прошептал он сдавленно, захлёбываясь плачем. — Нет, Сань Лан… я ведь вчера с ними говорил… я должен был… я… Хуа Чен прижал его сильнее, не давая ему рухнуть окончательно. Щекой прижался к его виску, шептал прямо в волосы: — Не держи это в себе, Геге… пожалуйста… кричи, если хочешь… бей, если больно… только не молчи… Се Лянь вцепился в рубашку Хуа Чена, так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Почему?.. — он почти вскрикнул, голос сорвался на крик, в котором было всё: отчаяние, вина, любовь, боль. — Почему они?! Голос Се Ляня охрип. — Сань Лан, я не могу… — всхлип. — Я не могу… Хуа Чен обнял его ещё крепче, покачивая, словно убаюкивая разбитое сердце. — Я здесь. Я с тобой, слышишь?.. Его голос был ровным, тихим, будто сам стал дыханием — мягким и обволакивающим. Комната медленно погрузилась в тишину, нарушаемую только рыданиями Се Ляня. Совсем недавно здесь звучал смех. Теперь — плач, глухой и надломленный, словно огромная трещина в душе. Хуа Чен держал его, не отпуская, пока каждая слеза не упала, пока каждое дыхание не выдохнуло хотя бы часть той боли, что разрывала изнутри. А за окном тихо шёл дождь — будто небо плакало вместе с ним.

***

Следующие несколько дней прошли в однообразной тишине. Се Лянь словно перестал существовать в привычном мире. Он не реагировал на слова, не смотрел в глаза, не проявлял интереса ни к чему. Когда Хуа Чен пытался уговорить его поесть, тот тихо, безжизненно повторял: — Не хочу… И эти два слова стали его единственным ответом на всё — на еду, разговор, предложение прогуляться. Он спал много, порой по десять, двенадцать часов, словно спасаясь от реальности. Сон стал его единственным убежищем, где не было боли. Хуа Чен сидел рядом почти постоянно — отменил все встречи, все дела не колеблясь. Он не мог позволить себе уйти, боялся, что, оставшись один, Се Лянь просто растворится в этой тишине. По вечерам Се Лянь ложился рядом, тихо, без слов. Иногда осторожно обнимал Хуа Чена, будто проверяя, что тот всё ещё здесь. Хуа Чен всегда притягивал его ближе, прижимая к себе, чувствуя под пальцами слабое дыхание. Они лежали так долго, безмолвно, слушая, как тикают часы — единственное напоминание о том, что время всё ещё движется.

***

Спустя ещё три дня что-то начало меняться. Сначала едва заметно — в том, как Се Лянь чуть дольше задерживал взгляд на свете за окном, как дышал чуть ровнее, как изредка отвечал не «не хочу», а просто короткими фразами, в которых больше не было отчаяния. А утром — впервые за долгое время — он сам разбудил Хуа Чена. Солнечные лучи мягко пробивались через шторы, ложась на постель. Се Лянь сидел на краю кровати, в одной из рубашек Хуа Чена, немного помятой, но на удивление уютной. Он осторожно коснулся плеча спящего мужа и тихо произнёс: — Сань Лан, вставай… Хуа Чен сонно моргнул, ещё не до конца осознавая, что происходит. А потом увидел — лёгкую, едва заметную улыбку на губах Се Ляня. Не ту, прежнюю и яркую, но живую. — Геге… — произнёс он почти с изумлением, садясь. — Ты улыбаешься… Се Лянь тихо кивнул. — Я хочу, чтобы ты приготовил нам завтрак. Самый вкусный, — сказал он, немного тише обычного, но в голосе впервые за эти дни прозвучала жизнь. Хуа Чен на секунду даже растерялся, а потом его лицо осветилось искренней радостью. Он быстро поцеловал Се Ляня в губы, улыбнулся искренне и с теплом сказал: — Секунду, Геге, — сказал он, уже вставая. — Сейчас всё сделаю! Он вышел из комнаты почти бегом — босиком, растрёпанный, с искрящейся надеждой в глазах. А Се Лянь остался сидеть, глядя ему вслед. В уголках губ всё ещё жила эта лёгкая, робкая улыбка — первая за всё время.

***

Вечер опускался медленно. Солнце тонуло за горизонтом, оставляя в окнах квартиры мягкое золотистое сияние. Се Лянь стоял у зеркала, поправляя ворот рубашки Хуа Чена, но движения были механическими, пустыми. — У тебя ведь сегодня встреча, Сань Лан, — произнёс он спокойно, даже слишком. — Не опаздывай. Хуа Чен, застёгивая часы на запястье, посмотрел на Се Ляня. Его взгляд скользнул по лицу мужа — бледному, усталому, но с лёгкой улыбкой. Что-то в этом выражении насторожило. — Геге, ты точно уверен? — тихо спросил он, подходя ближе. — Я могу перенести встречу. — Не нужно, — мягко ответил Се Лянь, опуская глаза. — Всё хорошо. Я просто… хочу побыть немного один. Эта фраза кольнула Хуа Чена прямо в сердце. Он почувствовал странное, липкое беспокойство. В груди что-то шептало: «Останься, ты нужен ему». Но разум говорил другое — встреча была важной, давно назначенной. Он подошёл ближе, обнял Се Ляня, чувствуя его хрупкость, и, не удержавшись, затянул в поцелуй. Поцелуй был долгим, немного отчаянным — будто в нём скрывалось прощание, которое никто не осмелился назвать. — Я скоро вернусь, Геге, — прошептал Хуа Чен, коснувшись лбом его лба. — Хорошо… — тихо ответил Се Лянь, и его губы едва дрогнули. Хуа Чен задержался у двери дольше, чем обычно, будто не мог заставить себя уйти. Он ещё раз посмотрел на мужа — тот стоял спокойно, улыбаясь, но в этой улыбке была странная тишина. Интуиция кричала, но разум заставил его всё же выйти. Когда дверь закрылась, Се Лянь остался один. Тишина дома стала почти осязаемой. Эмин — доберман — подошёл, ткнулся носом в ладонь хозяина, но Се Лянь не отреагировал. Он поднялся, посмотрел на комнату, где всё напоминало о Хуа Чене — книги на столе, рубашка, брошенная на стул, чашка с недопитым чаем. На губах мелькнула тень улыбки, усталой и грустной. — Прости… — прошептал он в пустоту. Его пальцы дрогнули, когда он взял листок бумаги лежащий на столе, но написать что-то он пока не смог. Се Ляня накрыла какая-то странная, вязкая апатия. Мысли текли медленно, будто через туман. Он стоял у стола, смотрел на белый лист бумаги и никак не мог решиться сесть. Воздух в комнате казался слишком тихим, словно весь мир замер, наблюдая за ним. Только слабое дыхание Эмина у его ног напоминало, что рядом всё ещё жизнь. Се Лянь медленно опустился на стул. Руки дрожали, когда он взял ручку. Сначала несколько секунд просто сидел, глядя в пустоту листа. Потом, будто сделав над собой усилие, вывел первые слова — неровно, но уверенно. «Мой дорогой Сань Лан…» Пальцы слегка подрагивали, чернила легли чуть криво, но он не остановился. «Если ты читаешь это письмо, значит, я не смог удержать себя. Прости, прошу тебя, не вини себя ни на секунду. Это не твоя вина. Никогда не была.» Он сделал короткую паузу, вдохнул глубже. Казалось, каждое слово отзывалось болью где-то под рёбрами. «Ты — лучшее, что случилось со мной. Каждый день рядом с тобой был светом, даже когда я сам тонул в темноте. Я люблю тебя, Хуа Чен. Сильно, до последнего вздоха.» Рука дрогнула, и на бумагу упала крошечная капля — слеза, «Передай Эмину, что я его тоже люблю. Он был моим спасением в те дни, когда я уже не знал, как дышать. Заботься о нём, ладно? Ему будет не хватать моего голоса, но я верю, он почувствует, что ты рядом.» Се Лянь опустил взгляд. В груди становилось всё теснее. «Я пытался быть сильным. Ради тебя. Ради нас. Но иногда боль слишком тяжёлая . После смерти родителей… я не смог научиться жить с этим. Каждый день их голоса в голове, их лица в каждом сне. Я скучаю по ним так, что больно дышать. И сегодня... я просто больше не могу.» Он перевёл дыхание, сжал ручку крепче. «Пожалуйста, не ненавидь меня или себя за это. Не ищи виноватых. Просто знай, что я благодарен тебе за всё — за любовь, за тепло, за терпение. Ты подарил мне годы, которых у меня бы не было без тебя. Ты — моё счастье. Моё спасение. Мой свет. И если бы я мог начать всё заново, я бы всё равно выбрал тебя.» Он поставил точку. Потом долго сидел, глядя на строчки, будто хотел запомнить каждую. Рука, в которой он держал ручку, слегка дрожала. Он аккуратно сложил лист пополам, провёл по сгибу пальцами и положил письмо на стол — рядом с чашкой Хуа Чена. Комната снова наполнилась тишиной. Только лёгкий шорох Эмина нарушал её. Се Лянь провёл рукой по гладкой шерсти пса, потом поднял взгляд на окно, где последние лучи солнца уже гасли. — Прости… — прошептал он едва слышно. Се Лянь достал заранее подготовленное лезвие из ящика тумбочки возле кровати. Оно холодило ладонь, отражая последние золотые лучи заходящего солнца. Он стоял, обернувшись к пустой комнате, к молчаливому Эмину, который смотрел на него с тихим беспокойством, не понимая всей тяжести происходящего. Сердце билось неровно, в груди сжималось болезненно. Рука, сжавшая лезвие, дрожала, глаза наполнялись слезами, смешиваясь с растущей яростью и горечью внутри. Он наклонился к запястью, лёгкое движение, но уже достаточное, чтобы на коже проступила первая ярко-красная линия. Капля за каплей кровь стекала по руке, тёплая, густая, оставляя тёмные следы на белой коже. Внутри одновременно возникло чувство облегчения и ужаса — словно боль и страдание одновременно покидали тело и душу. Се Лянь закрыл глаза и сделал ещё один порез. Кровь начала течь быстрее, окрашивая ладони и падая на пол. Она растекалась по коже, тёплая, почти живущая собственной жизнью. Он почувствовал, как легкое головокружение смешивается с мягким ощущением освобождения, но внутренний крик боли оставался. Каждый последующий порез оставлял следы: кровь стекала по руке, затем по локтю, оставляя на белой кофте тёмные полосы. Се Лянь ощущал, как горечь и тяжесть уходит вместе с кровью, как каждая капля снимает часть внутреннего напряжения, оставляя только пустоту и слабость. Дыхание становилось всё прерывистее, голова кружилась, ноги не слушались. Он сделал шаг, но силы покинули его, и он упал на пол рядом с кроватью. Кровь стекала по его рукам и запястьям, растекалась по полу, оставляя мокрые следы, смешиваясь с пролитой болью и слезами. В последний ясный миг перед тем, как тьма накрыла сознание, он вспомнил Хуа Чена. Тёплый голос, взгляд, спокойствие — всё, что давало силы жить. И в этом мгновении, когда кровь согревала и пугала одновременно, он почувствовал лёгкое успокоение: кто-то ещё может прийти. Тьма накрыла его, но ещё оставалось ощущение тепла, мягкой поддержки, и тихий шёпот в воображении: — Геге… я рядом… Пальцы расслабились, дыхание сбилось, тело постепенно теряло контроль, и лишь потом мир растворился в полумраке.