Все было хорошо

Тем временем Хуа Чен возвращался домой после удачной сделки. Тревога не отпускала его ни на минуту, и он спешил домой, стараясь добраться как можно быстрее. В квартире его встретил Эмин. Доберман нервно скулил, метался, настойчиво направляя Хуа Чена в спальню. Услышав тяжёлый стук из комнаты, Хуа мгновенно ускорил шаги. В комнате он увидел Се Ляня на полу, запястья изранены, лужа крови растекались по полу. Хуа Чен прижимает руки к ранам, пытаясь замедлить кровотечение, одновременно вызывая скорую. Минуты тянулись медленно, но врачи прибыли быстро, обработали раны и подготовили Се Ляня к транспортировке. Хуа настоял ехать вместе с ним. В больнице после обработки ран Се Лянь был переведён в палату. Там было темно, лишь слабый свет лампы создавал полутень. Хуа сел рядом, аккуратно положил руку на плечо мужа и провёл пальцами по волосам, стараясь сохранить его спокойствие. Именно тогда Хуа вспомнил про письмо, что взял в попыхах со стола дома. Лист был аккуратно сложен, как будто сам ждал, чтобы его открыли. Хуа разворачивает его, внимательно следя за каждой строчкой, следя за тем, чтобы дыхание Се Ляня оставалось ровным. «Мой дорогой Сань Лан Если ты читаешь это письмо, значит, я не смог удержать себя. Прости, прошу тебя, не вини себя ни на секунду. Это не твоя вина. Никогда не была.» Хуа задержался на первых словах. Четкость формулировки сразу дала понять, что Се Лянь пытался донести мысль без лишних эмоций, но каждое слово было наполнено тяжестью, которую сам Хуа Чен ощущал. Он прикоснулся к руке мужа, слегка сжимая её, будто подтверждая, что всё ещё рядом. «Ты — лучшее, что случилось со мной. Каждый день рядом с тобой был светом, даже когда я сам тонул в темноте. Я люблю тебя, Хуа Чен. Сильно, до последнего вздоха. Передай Эмину, что я его тоже люблю. Он был моим спасением в те дни, когда я уже не знал, как дышать. Заботься о нём, ладно? Ему будет не хватать моего голоса, но я верю, он почувствует, что ты рядом. Я пытался быть сильным. Ради тебя. Ради нас. Но иногда боль слишком тяжёлая . После смерти родителей… я не смог научиться жить с этим. Каждый день их голоса в голове, их лица в каждом сне. Я скучаю по ним так, что больно дышать. И сегодня... я просто больше не могу. Пожалуйста, не ненавидь меня или себя за это. Не ищи виноватых. Просто знай, что я благодарен тебе за всё — за любовь, за тепло, за терпение. Ты подарил мне годы, которых у меня бы не было без тебя. Ты — моё счастье. Моё спасение. Мой свет. И если бы я мог начать всё заново, я бы всё равно выбрал тебя» Сердце Хуа сжалось, но он не позволял себе потерять контроль. Внутри рвалось напряжение, смесь тревоги, вины и облегчения. Каждая строчка письма звучала в голове, будто отголоски всего, что он упустил, что мог предотвратить. «Я чувствовал… что не нужно было его оставлять», — подумал он, тяжело осознавая всю ответственность за то, что произошло. Он видел перед собой последствия своей краткой отлучки, даже если она казалась мелочью в тот момент. В мыслях Хуа крутились обрывки будущих планов: быть внимательнее, быть на готове, чтобы боль и отчаяние Се Ляня никогда больше не стали таким тяжёлым грузом. Письмо стало для него маркером, предупреждением, но и ориентиром — теперь он видел всю глубину пережитого и понимал, что любая слабость с его стороны могла обернуться катастрофой. Он ощущал одновременно облегчение — Се Лянь жив — и ужас, понимание, как близко они были к тому, чтобы потерять друг друга. И в этом ужасе родилось твёрдое решение: «Больше никогда. Ни на минуту. Я не оставлю его снова».

***

Прошёл час. В палате стояла почти мёртвая тишина. Хуа Чен сидел возле кровати, не отводя взгляда от лица Се Ляня. Он заметил, как тот едва шевельнулся, пальцы дёрнулись, веки дрогнули. — Геге… — тихо произнёс он, не веря, что тот наконец пришёл в себя. Се Лянь медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, непонимающим, словно он ещё блуждал между сном и реальностью. Осознав, где находится, он чуть нахмурился, будто пытался вспомнить последние минуты перед тем, как всё оборвалось. — Сань Лан… — голос сорвался, слабый и хриплый. — Я… Хуа Чен мгновенно подался вперёд, осторожно взял его за руку, чувствуя слабое, едва заметное движение. Радость от того, что Се Лянь очнулся, быстро сменилась тяжёлым чувством — тревогой, злостью, болью. — Зачем ты это сделал? — спросил он негромко, но в голосе слышалось напряжение. — Почему не сказал мне? Я ведь чувствовал, что что-то не так… Се Лянь отвёл взгляд. Его губы дрогнули, дыхание стало чуть чаще, будто он боролся с внутренним стыдом и усталостью. — Я… не хотел, чтобы ты видел меня таким, — прошептал он, с трудом находя слова. — Мне просто стало… слишком тяжело. Я думал, что справлюсь сам… но не смог. Прости… Он говорил тихо, почти шёпотом, будто каждое слово давалось через силу. На его лице отражались усталость и вина, но в глазах не было фальши — только искреннее сожаление. Хуа Чен молчал. Он хотел выговориться, сказать, как сильно напугался, как почти потерял его, но не стал. Только медленно провёл рукой по волосам Се Ляня и сжал пальцы крепче, чтобы тот почувствовал — он рядом. — Больше так не делай, — наконец произнёс он глухо, почти тихо. — Никогда. Что бы ни случилось — говори мне. Я не позволю тебе пройти через это одному. Се Лянь слегка кивнул. Его губы дрогнули в слабой попытке улыбнуться, но сил не хватило. Он просто закрыл глаза, чувствуя, как тепло руки Хуа возвращает его обратно в жизнь. В палате снова стало тихо. Хуа Чен не отпускал его руку ни на секунду. Он не знал, что будет дальше, но одно понял точно — теперь он не оставит Се Ляня одного, ни при каких обстоятельствах.