На Диком Западе

Городок Сансет-Крик утопал в мареве полуденного зноя. Редкие прохожие жались к тенистым сторонам улицы, спасаясь от палящего аризонского солнца. Воздух дрожал над раскаленной землей, пахло пылью, лошадьми и надеждой, которая в этих краях всегда была с горьковатым привкусом. Ким Намджун стоял у стойки салуна «Последний привал», медленно вращая в руке почти пустой стакан. Его черная шляпа была низко надвинута на лоб, скрывая внимательный, чуть усталый взгляд. Он был не из тех, кто любит привлекать внимание, но его острая, как бритва, репутация и пара кольтов на поясе говорили сами за себя. В Сансет-Крике его уважали и побаивались, что ему, в общем-то, было на руку. Дверь салуна со скрипом распахнулась, впустив ослепительный луч солнечного света. На пороге стоял Ким Сокджин. Казалось, он принес с собой не свет, а его источник. В его светлых, выгоревших на солнце волосах, в безупречно сидящем, хоть и покрытом дорожной пылью, жилете, в широкой улыбке, обращенной ко всем и сразу, было что-то, что заставляло забыть о зное. Сокджин был преуспевающим владельцем ранчо, чьи стада были одними из самых крупных в округе. Но славился он не только этим. Его взгляд сразу же нашел Намджуна. Уголки его губ поползли вверх, делая улыбку еще лукавее. — Ну-ну, — разнесся по затихшему салуну его бархатный голос, — кажется, я нашел самое прохладное место в городе. Или это просто кто-то здесь настолько холоден, что замораживает воздух вокруг? Он направился к стойке, не сводя с Намджуна глаз. Тот не шелохнулся, только пальцы чуть плотнее сжали стакан. — Сокджин, — кивнул Намджун, и в его голосе прозвучала знакомая нотка раздражения, притворная и потому никого не обманывающая. — Твои стада разбегутся, пока ты тут будешь ерничать. — О, не беспокойся о моих стадах, мистер Ким, — Сокджин грациозно оперся локтем о стойку рядом, так, что их плечи почти соприкоснулись. — Они под надежным присмотром. А вот о некотором одиноком ковбое я волнуюсь куда больше. Слишком уж он серьезен. Так можно и совсем бесчувственным остаться. Не боишься заржаветь? Или уже начинаешь? Намджун наконец поднял на него взгляд. Из-под полей шляпы его темные глаза встретились с ясными, насмешливыми глазами Сокджина. В них плескалось веселое озорство, но была и иная глубина, которую Намджун научился различать. — Я не ржавею. Я наблюдаю. — И что же ты видишь? — Сокджин склонился чуть ближе, и его шепот был слышен только Намджуну. — Видишь ли ты скучающего владельца ранчо, который мечтает отвлечь самого опасного стрелка в округе от его невеселых мыслей? Намджун позволил себе едва заметную улыбку. Это была их игра. Флирт на грани приличия, сотканный из насмешек, заботы и невысказанного напряжения, что витало между ними гуще сигарного дыма. — Я вижу человека, который рискует остаться без ужина, если не перестанет болтать. — Вздор! — Сокджин выпрямился, его улыбка вспыхнула еще ярче. — Я как раз приглашаю тебя поужинать. Старый Джо на кухне сегодня колдует над стейками. Говорят, от его стейков все в восторге. Он не приглашал его на свидание. Он никогда не делал этого прямо. Он всегда предлагал это как нечто само собой разумеющееся — совместный ужин, случайная встреча у кузнеца, совместная поездка проверить западные границы ранчо Сокджина под предлогом, что «нужны глаза, которые замечают больше, чем другие». И Намджун всегда соглашался. С ворчанием, с показным нежеланием, но соглашался. Потому что в этих встречах был свет, которого так не хватало его жизни, полной теней и необходимости быть настороже. — Может, потом, — процедил Намджун, отводя взгляд к своему стакану. — У меня дела. — Всегда у тебя дела, — вздохнул Сокджин с преувеличенной печалью. Он легонько ткнул Намджуна в бок локтем, заставляя того вздрогнуть. — Когда-нибудь, Намджун-а, твои дела догадаются, что ты их используешь в качестве отговорки, и обиженные, сбегут от тебя. А я все буду ждать. Он отодвинулся от стойки, и Намджуну вдруг резко стало не хватать его тепла. — Ладно, не буду тебе мешать... наблюдать, — Сокджин подмигнул. — Но о стейках помни. Я буду ждать к восьми. Если не придешь, я, чего доброго, загрущу и распущу всех своих коров. И тогда утро в Сансет-Крике начнется с мычания под твоим окном. Подумай об этом. Он развернулся и вышел из салуна так же легко, как и вошел, оставив после себя шепоток и легкое, пьянящее чувство недосказанности. Намджун вздохнул, снова поднял стакан и допил теплый виски. Он смотрел в потрескавшееся зеркало за стойкой, на свое отражение — строгое, замкнутое. А потом его взгляд упал на дверь, за которой только что исчез Сокджин. «Отговорка», — мысленно повторил он его слова. И впервые за долгое время ему стало неловко от того, насколько это было правдой. Он отбросил мысль, положил на стойку монету и вышел на улицу. Солнце ударило по лицу, но он его почти не чувствовал. Он думал о стейках, о глупой угрозе насчет коров и о том, что, возможно, сегодня вечером его «дела» внезапно окажутся не такими уж и важными. В конце концов, какая польза от самого опасного стрелка в округе, если он не может защитить одного настырного владельца ранчо от его же собственного разочарования?