Кармен на корриде

      Прямое включение из ратуши. В королевском кабинете сукин сын в наморднике. Руки лежат на столе, левая отличается от правой безжизненностью. Мадридское отродье в полосатом костюме. Новостная строчка внизу экрана пустая.       Пепа выкручивает громкость телевизора на полную. В «Дон Кихоте» к полудню неполная посадка. Сиксто за барной стойкой выпивает третью стопку прозрачного орухо. Патрисия протирает чистые стаканы, разгружая мысли бессмыслием.       У «Быков» траур. Король не пособолезнует.       В девять утра сеньор Мартинес по прозвищу Embestida, не отпраздновав ошеломительную победу в Лас-Трес-Миль-Вивьендас, обратился к Федерико за мазью от разрыва мышц. Когда Федерико и Шохре не вышли на зов, сеньор Мартинес, долго сомневаясь и проклиная невежество, прошёл в подозрительно тихий дом. В детской не было ниньи и клетки с шиншиллой, в спальне Федерико за столом сидел холодный труп с пулей в груди.       Освальд не сомневается, глядя на Хайно, что ночная расправа — отместка за сожжённое конопляное поле. В испанской речи не встречаются имена, наказание и угрозы. Хайно на экране болезненно спокойный и пугающий. Хрипы, паузы, сглатывание, капающие на стол слюни. Глаза светлее бежевой рубашки, волосы политы расплавленной серьгой из комплекта. Для Освальда слова не имеют смысла, брошь-аист на лацкане — противостояние, символ, предупреждение.       — Что он говорит?       — Cabrón de mierda, — Сиксто собирает со дна каплю орухо. — Скажет он, конечно, на всю Севилью, что это его рук дело. Ага. Mierda плетёт про доверие, благородство, прощение. Благочестивый король. Объявляет внекалендарный день семьи, любви и секса. Любите друг друга и перестреляйте друг друга. Pendejo. Он заплатит за смерть Arbusto. Клянусь дырявой conchuda матери.       С пьяным Сиксто не сваришь франгольо. Освальду жаль мёртвого Федерико и пропавшую Шохре, но что сделает приезжий, когда в борьбе за власть воюющие не жалеют стариков и детей? Освальд откровенно сбегает, уверяя себя, что тактично отступает. Недоразумение с конопляным полем гложет. Совершая добро, нарекаешь непричастного на смерть. Правда жизни. Федерико — наркоман и наркобарон. Заслуживает ли он участь оплаканного и отомщённого? Уж точно не Освальду поминать усопшего и отплачивать выстрелом за выстрел в грудь. Нельзя было ввязываться в войну, когда ты не принимаешь ничью сторону. Как бы поступила Кармен Суарес?       — За чувства… отвечают… гормоны, — голос прорывается через рацию у подножия Кордильер-Бетика. Слышимость отвратительная. Чем дальше Освальд от Хайно, тем ближе к Санте-Медине. Щелчок. — Когда ты… с-сч-састлив. Признаёш-шься в любви. Ты плачеш-шь. Когда с-счастлив, — щелчок.       Освальд выливает на голову бутылку воды.       — У беременных и… жестоких от-динаковое… количество… гормонов, — щелчок. Кордильер-Бетика перечёркивается крестиком. — Беременная… — сглатывание с хрипом, — была… прекрасна. Беременные… — кашель. Щелчок. — Едят фрукты… и ягоды. Беременная… женщина… счастлива. Потом род…       Поднявшийся ветер сдувает рацию с капота. Помехи-помехи-помехи. Чем дальше Освальд от Хайно, тем ближе Хайно к смерти.       — Ты убил Федерико? — щелчок. Освальд сидит на траве у переднего колеса скавенджера. Мёртвый не погребён, вопросы о мёртвом волнуют виновника.       — Да.       — Зачем? — щелчок. — Из-за меня? — щелчок. — Сколько «Быков» убьёшь из-за меня? — щелчок. — Из-за фамилии «Суарес»?       Ответ не поступает утомительные секунды. Освальд отказывается брать ответственность за преступления Хайно.       — С-с-суарес, — щелчок. — Знакомая… фами… ли-и-я.       В Пальмилье ссора сеньора с сеньорой. Мужская жестикуляция против женского бремени. Тема одна и та же из раза в раз. От беспокойства и любви отмахиваются. Рёбра срастаются, кожа зашивается, фингалы не закрашиваются. В губы не целуют, отяжелевшие после боя руки не обнимают, в кровати не ласкают. Без благодарности провожают придирчивостью. Самое страшное в ссоре — обзывательства и клевета. Ничего кроме правды в глаза. Не нравится — тебя не удерживают. Наложенные на дом обязательства запрещают перечить мужчине и потакать женщине. Король объявляет по телевизору заслуги севильцев. Король в доме делит кровать с ангелом-хранителем.       От Кампильоса до Касарабонело кресты. До Малаги шестьдесят миль. На телефон поступает звонок с неизвестного номера.       — Э-э-й, El hijo del Capitán, — голос растекается Гвадалквивиром по динамику. — Ищешь Санту-Медину?       — Бенито? Откуда у тебя мой номер?.. А, догадываюсь, — Освальд зажимает телефон плечом, ведя скавенджер двумя руками.       — Завтра прощание с Arbusto. Придёшь?       — Я подумаю. В моей жизни в последнее время многовато прощаний.       Долгие паузы, раскатистые согласные, весёлые ноты. Бенито нетрезвый.       — Заглянешь ко мне? У меня есть одна вещица. Твоего отца. Бесит.       Подступающий вечер следует за сеньорой с прикрытой головой. Освальд узнаёт её, поравнявшись на скавенджере. На низкой скорости любуется с улыбкой, как она с энтузиазмом высасывает желе из стаканчика.       — Привет, — здоровается, когда она его замечает. Глаза широко раскрыты, словно её застали в школьном туалете за курением, или она не обнаружила в сумочке тампон, или украла продукты из супермаркета. — Подвезти? Я к Бенито.       Сеньора в платке проглатывает желе, качает головой и скрещивает руки. Освальд принимает отказ и не принуждает. Мать учила уважать выбор женщины.       В трущобах Пальмильи играет нецензурный рэп. На балконах жарят стейки, в гараже Motor горит свет и работает сварщик. Снующиеся дети в футбольных формах испанцев и аргентинцев попрошайничают с проколотым мячом. В ржавых бочках жгут резину и куриные тушки. «Быки» в куртках с нашивками разгоняют выстрелами собак и громко смеются. Мужчина в кирпичной майке снимает трусы с верёвки.       Бенито смотрит телевизор без звука, прикладываясь к бутылке орухо. Дикая природа культурнее населённой Малаги. В кабинете спёртый воздух, смрад перегара и свежесть фруктов в миске.       — Ты хотел меня видеть? — Освальд устало садится за стол. Ни бумаг, ни трафика, ни статистики, ни карты. Старый армейский нож с «NO8DO» на рукоятке и подписанная фотография. От трупа Федерико передёргивает.       — Кинули в почтовый ящик утром. Я узнал первым.       — Что такое «DEP»? — Освальд с усилием разбирает корявые буквы.       — Descansa en paz. Requiest in pace, — почтенно на итальянском. — Покойся с миром.       — Несмешная подпись, — откладывает фотографию. — Мне жаль Федерико. Ты всех «Быков» так оплакиваешь?       — Я не плачу.       — Поминаешь. Пьёшь. Напиваешься.       — Я не пил за твоего отца, — вытерев рот, Бенито садится боком за столом. Волосы мокрые, вены выступили на висках, на спине пятно от пота. — «Быки» умирают каждый день. По глупости, от алкоголизма, в аварии, от отравы, от дизентерии, от пули. «Аисты» — живучие твари. На войне борются за символы. Севилья усыпана трупами «Быков». Быть может, Санта-Медина — это символ Хайно? Поэтому он не капитулирует? Терпит?       Освальд ставит рядом с армейским ножом рацию.       — Истерики и меланхолики. Хайно убедительный.       Бенито смеряет рацию невозмутимым взглядом. Не гневается, не упрекает в молчании, не обвиняет в предательстве. Ярый истерик — пьяный меланхолик.       — Мне стоило догадаться. Этого и следовало ожидать. Хайно всегда на шаг впереди. Ему сложно ходить, но он обгоняет меня, здорового и молодого. Для чего он живёт? Поведаешь, когда узнаешь?       — Мне не интересны ни «Аисты», ни «Быки».       Разговор честного с прямолинейным, преступника с полицейским, политика с бедняком. Они разные и цели у них разные, но проблемы пересекаются.       — Как я понимаю, это нож моего отца?       — Он был для меня идеалом, — сгорбившись, Бенито переплетает пальцы над разведёнными коленями. — Так бывает, когда родители — старики и им нет до тебя особого дела. Они, вроде бы, ограждают от ужасов улицы, а, вроде, ребёнку не убежать из Малаги. За кем он последует? К кому будет стремиться? Конечно к тому, кто знает изнутри происходящее, кто красиво говорит и не скрывает правду, кто, — улыбается с досадой, — хоть что-то делает. Самое страшное для чаваль — это когда идеальность расшибается о брусчатку. Я почувствовал разочарование. Именно её почувствовали сторонники Хайно, когда он грохнулся с ратуши. Вот к этому я стремился? — трясёт руками. — Вот к этому ты меня привёл? Вот что стоит за твоими идеалами? Я был несогласен, но виду не подал. Сейчас, в тридцать шесть лет, мне легко тебе это говорить, — прикрывает глаза ладонью, — но тогда мне было шестнадцать. Шестнадцать, mierda! — мнёт рубашку на груди. — Но даже в шестнадцать я почувствовал, что это, una mierda, неправильно. Совсем, mierda, неправильно, — выпрямившись, устремляет взгляд на окно. — Это как… когда отец уходит из семьи к любовнице-puta. Обидно не за себя, за мать. Я говорю тебе это спустя двадцать malditos лет. Мне тяжело говорить, признавать. За двадцать прошедших лет я не набрался храбрости, чтобы попросить прощения и взять вину. Мёртвому легко, он умирает с грехами. Живой живёт с чужими грехами. Я был там, — кивает. — Mierda, я был там! — от ярости изо рта вылетают слюни. — Мерседес уверяет, что любой мог оказаться на моём месте. Нет. No jodas. Я там был и видел. Мерседес убирает за трусливым, — запрокидывает голову. — El rey Mélik, — злобно усмехается. — Я не хочу облажаться, но я давно облажался. Не хочу, чтобы мой ребёнок разочаровался во мне. Моя сеньора… — вытирает лицо. — Я не знаю, как разгребать это mierda, Osvaldo. Я en el culo и вокруг меня culo.       Освальд внимательно слушал его, не перебивая. Воспользовался моментом и лучше узнал не с лучшей стороны. Войну начинают идеалы в погоне за идеалами. Амадео Суарес заварил франгольо, Бенито Риваса тошнит от неё двадцать лет.       — Храбрость разруливает конфликты. Наберись храбрости и закончи войну. Она тебе не нужна.       Бенито отмечает красной точкой область на карте — предъявляет зарёванное лицо с опухшими глазами. Для него важно признать ошибки. Однако, перед другим человеком.       — Выброси его, — опускает взгляд на нож. — Я не смог.       — Наберись храбрости, Бенито, — Освальд поднимается из-за стола. — У меня нет идеалов.       Освальд Суарес совсем не похож на «Суарес».       Рауль тренировал Годзиллу упорные месяцы до изнеможения, до разрыва мышц. Обделял едой или кормил до рвоты, поставлял лучших куртизанок и девственниц. Можно ли назвать Годзиллу его любимчиком? Нет. Рауль выращивает куртизанок и убийц в садах Панкратиона и Греха. Люди — мусор или способ заработка.       Побеждённый Годзилла с отбитыми селезёнкой и почками плюётся кровью на импровизированной арене в трущобах Лас-Трес-Миль-Вивьендас. Бенито с отёкшим лицом и гематомами на потном торсе празднует победу. Уговор есть уговор. Завтра Севилья узнает о расцвете Малаги. В светлых глазах танцуют страстное фламенко гордость и успех. Чёрные быки любят толпу и овации. Сеньора с короткими светлыми волосами не носит красное платье, не улыбается от радости, не аплодирует. Она против боёв без правил, но слово женщины в Лас-Трес-Миль-Вивьендас не стоит отбитых органов и нежных прикосновений к израненному. Она — мулета. Ради неё Бенито снимет чакетилью и задушит быка медиас.       Этот вечер он и она запомнят навсегда.       Из толпы выходит сеньор в бандане, скрывающей нижнюю часть лица. Обожатели поздравляют победителей, фанатичные «Быки» тянутся к неубиваемым «Быкам». Сеньор опускает бандану на шею и впивается в полуголого триумфатора непростительно глубоким поцелуем. Бенито знает, кто перед ним.       — Привет от Хайно.       Нож по рукоятку дважды вонзается под рёбра. Манжет куртки пачкается кровью врага и потом ликующего.       — Был «Бык» и нет «Быка», — лезвие проходит по правой стороне лица. — Награда короля.       Истекая кровью, Бенито падает на землю. Толпа замолкает. «Бык» сеньоры с короткими светлыми волосами лишается рогов. Рауль демонстрирует орудие убийства и отрезанное ухо.       Теряя связь с реальностью, Бенито понимает, что битву выиграли меланхолики.       — «Моцарелла»! — Рауль отдаёт приказ по рации.       Вооружённый отряд стреляет из автоматов в воздух и запускает коктейли Молотова. Под вопли убегающих Рауль наступает на щетинистую щёку и набирает Хайно.       — Повержен, — слизывает кровь с мочки.       — Сбрось… труп… в… Гвада… л… квивир, — на том конце тяжело сглатывают литр слюней.       Двое солдат ведут к арене сеньору с короткими светлыми волосами.       — Пришлю тебе подарочек, — Рауль оскаливается на подкосившиеся ноги опечаленной сеньоры.       Перед смертью El rey Mélik не набрался храбрости.       Завершая вызов, Хайно понимает, что войну выиграли меланхолики.       Рауль фотографирует тело Бенито.       Освальд вдыхает вечерний воздух в Парке Волков. Найденные ботинки отца не подходят по размеру, истоптанные кеды не продержатся и двух дней изнурительных поисков Санты-Медины. Полярный вожак притаился в лесу. Шум и плач в «Дон Кихоте» прогоняют усталость. Сиксто за рулём скавенджера давится орухо.       — El bicho убил Mélik, — он отвечает быстрее, чем спрашивает Освальд, — и схватил Мерседес.       — Мерседес? — перед глазами образ сеньоры с длинными светлыми волосами, обслуживающей Бенито.       — Жену.       Заливая в горло прозрачный орухо, Сиксто понимает, что «Аисты» загрызли «Быков».       Дотрагиваясь до неисправной рации на поясе, Освальд понимает, что истерики проиграли войну.